pressure sting warmth

зависимость начинается настолько медленно, что джэхён её даже не замечает. а может и замечает, но делать с этим ничего не собирается. не то чтобы они с донмином это обсуждали. вообще нет. да, они выставили какие-то правила в тот вечер на диване, правила, о которых ни один из них больше не задумывался. это всё должно было быть редким явлением, срочной мерой, а не… тем, что становится сейчас. потому что следующий раз произошёл через пару недель. и снова. первые разы джэхён выдумывал оправдания. тяжёлый день. тело чувствовало себя нехорошо. было любопытно. а потом смысл отмазок пропал, и он стал просить просто потому, что хотел. донмин никогда не говорит нет. он может спросить, уверен ли джэхён, пил ли он достаточно воды, правильно ли питался. но на деле никогда не отказывает. джэхён принимает это за разрешение. а сейчас он регулярно не спит в два ночи и ищет в интернете: «можно ли получить зависимость от укусов вампира». (что, кстати, пиздецки унизительно.) это не особо помогает. интернет со всех углов кричит ему: «нет». каждое исследование, каждая тема на форуме, каждая дерьмовая кликбейтная статья, – всё даёт ему один и тот же ответ: «нет, абсолютный ты идиот, это не так работает, прекрати гуглить до того, как тебе начнёт высвечиваться реклама для людей с кинком на вампиров». так что да. нет ни одной биологической причины, по которой он должен так себя вести. и это значит то, что джэхён изначально поехавший. или типа того. потому что это – вообще не нормально. сейчас укусы – нужда, которая без остановки обитает под его кожей и никуда никогда не исчезает. он ловит себя на мыслях в самые неподходящие моменты: на уроках, пока ест, на тренировке по футболу, на которой он вообще-то должен думать о том, как бы не упасть в грязь лицом. всё тело как провод под напряжением. затем наступает ночь в клубе. они не так часто выходят потусить. по крайней мере, не в клубы. но сегодня день рождения санхёка, так что впервые санхёк хочет затащить их в место пошумнее. джэхён не пьян, он следит за этим, потому что, не смотря ни на что, у них всё-таки есть правила, но он слегка под алкоголем. достаточно для того, чтобы телу стало слишком тепло, а голове – легко. достаточно для того, чтобы он без остановки тряс коленкой, крутился на месте и потирал большим пальцем запястье. донмин, на соседнем стуле, замечает это. конечно. джэхён подмечает то, как его взгляд на мгновение перемещается на него, как его пальцы стучат по горлышку бокала. он отводит взгляд, когда джэхён смотрит в ответ, но уже слишком поздно. джэхён знает, что донмин знает. и джэхён, с лёгкостью в голове, чересчур смелый, решает сделать всё ещё хуже. он наклоняется ближе, дышит у уха донмина. – знаешь, – мурлыкает он, пальцем играя с конденсатом на стакане и соединяя капли воды, пока те не скатятся на стол, – тут есть тихое местечко. уверен, никто не заметит. донмин сжимает челюсти: – хён. джэхён поворачивает голову набок и смотрит на донмина большими щенячьими глазами, сопротивляться которым донмин не в состоянии. – что? я просто говорю. вдруг тебе хочется. донмин выдыхает через нос, оглядывая друзей. сонхо смеётся с чего-то, совершенно не обращая на них внимания. джэхён улыбается, ровно так, чтобы это слегка действовало на нервы. он видит конкретный момент, в который донмин ломается. – …хорошо. они не тратят время. туалет клуба («это то самое тихое местечко?») слабо освещён и не блещет чистотой, но джэхён едва ли это замечает. они вдвоём смотрят под кабинки, чтобы проверить, есть ли кто там, а потом донмин заталкивает его в одну из них, закрывает дверь и прижимает его рукой на талии к одной из стен, с силой сжимая пальцы. пульс джэхёна уже подскакивает в нетерпении и донмин, вероятно, замечает это какой-то своей вампирской телепатией, потому что его дыхание становится рваным и немного неровным. – мы правда это делаем? – слегка агрессивно бормочет донмин. – правда хочешь прямо сейчас? джэхён сглатывает. – ты согласился, донмини. донмин выдаёт тихое удовлетворённое “блять”. а затем его рука поднимается к горлу джэхёна, поворачивая голову настолько, чтобы шея была обнажена. джэхён покрывается мурашками от приближения рта донмина, от горячего дыхания на коже. первое прикосновение клыков едва ощущается, прежде чем они вонзаются, жёсче обычного. джэхён зажмуривается, пока тело наполняется теплом. в этот раз всё по-другому. жёсче. его тело расслабляется у стены, он едва может сдержать звуки, которые норовят выйти из него. он ударяет себя рукой по губам, проглатывая резкий вздох, когда донмин начинает сосать из раны тёплыми и мокрыми губами. всё тело джэхёна покалывает, нервы натянуты, пальцы впиваются в плечо донмина, ища опору. – ах… хватка донмина на его талии усиливается, чуть ли не оставляя синяки. джэхён кусает себя за костяшки, зажмуривает глаза, а его сердце неистово барабанит по рёбрам. в голове так легко в самом лучшем смысле. его мысли смазываются по краям, всё сводится к жару на шее и тому, как нога донмина прижимается между его собственными, а изо рта выходят влажные звуки. донмин издаёт тихий звук, что-то между вдохом и рыком. его колени слегка подгибаются, но он берёт себя в руки и прижимается ближе, его собственное тело реагирует на это также, как и тело джэхёна. мимолётно, где-то в остатках сознания, джэхён думает: «это плохо. это очень, очень плохо›. донмин внезапно отстраняется, вытирая рот тыльной стороной ладони. его глаза темнее, чем обычно, а дыхание сбито. джэхён прижимается к стене, голова идёт кругом, а дышать получается с трудом. никто из них не говорит ни слова. донмин вздыхает и поднимает подбородок джэхёна, чтобы изучить свежую рану. он открывает дверь кабинки и выводит их обоих к раковине, у которой он смачивает бумажные полотенца и вытирает шею джэхёна, уничтожая улики, а затем прикладывает ватку к месту укуса, чтобы остановить кровотечение. его руки задерживаются на джэхёне. джэхён смотрит на него через полуопущенные глаза, время от времени мутно поглядывая на покрытые граффити стены. – полный бардак, – наконец говорит джэхён, слегка хриплым голосом. донмин выдыхает: – ага. джэхён выпрямляется и поправляет ворот так, чтобы скрыть свежий след. донмин ещё немного смотрит на него, прежде чем делает шаг назад с таким выражением лица, которое сейчас джэхён разгадать никак не сможет. – иди первый, – говорит донмин, – я за тобой. джэхён кивает. он открывает дверь, выходит и пытается выровнять дыхание перед заходом обратно в клуб. он ощущает укус с каждым ударом сердца, чувствует, как тепло проходит по рукам и ногам. его руки слегка трясутся, но он засовывает их в карманы и возвращается к столику. никто ничего не замечает. они принесли какие-то настольные игры, и сонхо кричит, когда домино, расставленные на столе, начинают падать и ронять друг друга. джэхён садится на своё место и тянется к напитку. чуть позже возвращается донмин и садится рядом с ним, не теряя внешнюю собранность. джэхён делает глоток и притворяется, что ничего не произошло. донмин делает то же самое. никто из них не признаёт факт того, что всё становится хуже. а ещё, джэхён – всегда тот, кто инициирует укусы. он не знает, как всё это началось. он знает когда, определённо после случая в клубе, когда они поняли, что заниматься этим можно в любом месте, главное не шуметь и употребить достаточно железа. но в какой-то момент он стал тем, кто спрашивает. он никогда не задаёт прямых вопросов, самое больше, что он говорит: «хочешь?». обычно он наклоняет голову, смотрит на донмина и ждёт. иногда он просто вздыхает так, как обычно делает во время самого процесса, зная, что донмин услышит и поймёт. и каждый раз донмин прогибается под него. сначала джэхён старается не делать ничего чаще раза в пару недель, чтобы не нарушать установленные ими границы, но потом это превращается в раз в неделю, потом раз в пять дней, потом каждый раз, когда он чувствует беспокойство, каждый раз, когда донмин смотрит на него так. он начинает замечать, когда донмин напряжен, когда его пальцы дёргаются, а рот плотно сжимается. в такие моменты джэхён не ждёт собственного желания, просто предлагает, а донмин никогда не отказывает. это не проблема. джэхён часто говорит себе это. он хорош в рационализировании, в поиске баланса между самосознанием и полным отрицанием. всё нормально. с этим можно справиться. оно просто продолжает происходить, ничего такого. это скользкая дорожка, понимает он, оглядываясь назад. правила были. были границы. они говорили о том, что должны не дать стать всему этому слишком странным, но сейчас. они кусаются везде. на диване, на кухне, у входной двери. в пустой комнате на другом конце коридора от кабинета, где у донмина проходят пары, пока его руки оставляют угольные отпечатки пальцев на плечах джэхёна. в коридоре сразу после душа, пока полотенце всё ещё висит на плечах джэхёна, когда донмин проходит рядом, бросает взгляд на его влажную кожу и останавливается. однажды у зеркала в ванной, что было ужасной идеей, потому что джэхён увидел себя в процессе укуса и практически потерял рассудок. однажды, поздно ночью у открытого холодильника, морозящего щиколотки, когда донмину едва хватило выдержки, чтобы закрыть дверцу, прежде чем прижать его к ней. тогда джэхёну пришлось закусить губу, чтобы не издавать лишних звуков, но донмин издал дрожащий, полусдавленный стон у его плеча. джэхён всё ещё иногда его слышит, обычно, когда пытается уснуть или когда стоит один в душе. но, подождите, становится ещё хуже! ага… джэхён замечает, как тянется к донмину так, как не делал раньше. кладёт руки на талию, на спину, хватается за его футболку, за кожу, за что угодно, до чего может достать. донмин реагирует, каждый чёртов раз, дрожит от прикосновений джэхёна, прижимается ближе, издаёт эти мягкие, сдержанные звуки, которые джэхён начинает жаждать услышать почти так же, как и сам укус. ощущается хорошо. не так, как должно, не так, как можно было бы списать на простую биологию. хорошо, по-другому, интимно, так, как джэхён не должен это ощущать, но это заставляет дыхание учащаться, а пальцы — сжимать худи донмина крепче. а звуки… о боги, звуки. донмин вообще ни разу не тихий. больше нет. джэхён начинает замечать короткие, невольные звуки, которые издаёт донмин, как будто сам он их не замечает. короткие резкие вздохи, сбитые выдохи, то, как его дыхание дрожит под конец, как будто ему приходится собирать себя заново после укуса. а ещё — есть последствия. когда это случилось первый раз, под этим джэхён имеет ввиду «то, о чём он знать не должен». джэхён опирался на кухонную стойку, пытаясь прийти в себя, когда донмин резко повернулся и ускользнул в свою комнату. не в ванную за медицинским набором и полотенцем, а в свою комнату. у джэхёна практически нет времени осознать то, что он не слышит звук раковины или открывающегося шкафчика, прежде чем он улавливает это. сначала слабо, а потом так, что не перепутаешь. вдох, затем ещё один. длинный, сбитый выдох. затем что-то высокое, пронзительное, очень знакомое, — звук, который джэхён слышит от донмина, пока тот прижимается лицом к его шее, словно может стать ещё ближе. всё тело джэхёна напрягается. ему стоило бы уйти, пойти куда-нибудь, но он не двигается. он прижимает ладони к глазам и дышит, медленно и размеренно. он слушает. и ох, это ебануто плохо. на время всё мутнеет. тело реагирует, что-то глубоко внутри напрягается, и это ужасно, потому что он ощущает это везде: в руках, в груди, в животе, — что-то тяжёлое, глупое и очень смущающее. потому что он наверняка знает, чем донмин занимается в своей комнате. он должен пойти к себе, включить громкую музыку, сделать что угодно, но не стоять тут столбом, ощущая, как всё тело предаёт его просто из-за звуков… в конце концов, донмин, спотыкаясь, выходит из своей комнаты, выглядя совершенно измотанным. он наконец идёт в ванную. включается раковина. шкафчик открывается и закрывается. затем он появляется на кухне: волосы в беспорядке, словно он прижимал лицо к подушке, губы красные, шорты мятые, глаза полуприкрыты, как будто он всё ещё не до конца пришёл в себя. к этому моменту кровь из укуса уже попала на горло футболки джэхёна. донмин не смотрит ему в глаза, когда начинает обрабатывать рану. всё, что он говорит: «прости, что так рано ушёл». они эту тему не поднимают. теперь каждый раз, после каждого укуса, донмин сбегает в свою комнату. после первого раза он начал проявлять достаточно сдержанности и воспитанности, чтобы сначала позаботиться о джэхёне, а потом уже исчезнуть в своей комнате. иногда тихо, иногда громко, но джэхён всегда, всегда его слышит. и это творит с ним что-то, что-то уродливое, отчаянное и постыдное, потому что его тело реагирует, а мысли в голове не затыкаются. он убеждает себя в том, что это ничего не значит. он убеждает себя в том, что он просто на взводе. но его тело говорит совсем о другом. и он ненавидит то, что он это делает. ненавидит то, что это стало частью рутины, как по часам, следующий этап ночью после каждого укуса, который невозможно пропустить. в своей кровати он расправляется с этим чувством, ощущая себя невероятно мерзким. его тошнит от этого. потому что это – донмин, его лучший друг, но теперь все границы стёрты, и джэхён без понятия, где они начинаются или заканчиваются. разве не этого он хотел? от этой мысли сводит в животе. его возбуждает донмин. теперь он может это признать, да? он его привлекает. уже какое-то время. он хочет его. но донмин… донмин реагирует или делает всякое в своей комнате не из-за джэхёна. донмин возбуждается из-за укуса, из-за химического коктейля, вкинутого в него после того, как клыки протыкают кожу. не из-за джэхёна, не потому что он хочет джэхёна. никаким образом не может донмин возбуждаться именно из-за джэхёна. …хаха. ага. джэхён сглатывает и пялится в потолок в ожидании замедления сердцебиения. уже в миллионный раз за последние две недели он убеждает себя в том, что это ничего не значит, и это не должно ощущаться так. внешнее событие, которое заставляет эту мысль залечь поглубже, происходит во вторник. он надевает худи после смены в кафе, опаздывая на пары, когда его коллега хэвон хмурится и говорит: – что у тебя на шее? джэхён замирает. его сердце подпрыгивает к горлу, но он сохраняет тон голоса ровным. – хмм? хэвон подходит ближе, прищурившись: – вот тут… – она протягивает руку, как будто хочет отодвинуть воротник, и джэхён отпрыгивает назад так быстро, что врезается в новую поставку орехового сиропа. – что? – говорит он слишком резко. слишком очевидно. она не отводит взгляда. джэхён смеётся, вымученно, и поправляет худи так, чтобы ничего не было видно. – ничего. просто… комары. клянусь, я словно магнит… д-для комаров. капец неловко. – осенью? – глобальное потепление. ну, ты же знаешь, комары не исчезают, пока не пройдёт тёплый период. она всё ещё не сводит с него глаз, словно не совсем верит, но отпускает эту тему. после этого джэхён становится ещё более осторожным, натягивает воротник выше и перепроверяет в зеркале дважды перед выходом. он покупает фиксирующий спрей, потому что, кажется, праймера, консилера и пудры недостаточно. но это ничего не меняет. он знает, что происходит. знает, во что это превращается. он не глупый. он знает, что их динамика поменялась, стала странной, насколько странной, но никто из них никогда этого не признает. но это хорошо. это так хорошо, что каждый раз сносит голову. и так легко, раз они живут вместе. это то, чего он хочет, и этого достаточно, верно? нет. потому что он не может перестать думать о звуках, которые издаёт донмин. о том, как он дрожит. как он держит джэхёна за запястья, словно ему это жизненно необходимо. он не может перестать думать о реакции своего тела, о том, как замирает дыхание, как всё меркнет, а внизу живота нарастает тепло от каждого прикосновения клыков к коже. о том, как он лежит лицом в подушке каждую ночь со стучащим сердцем и стыдом, поднимающимся к горлу. джэхён убеждает себя снова и снова, что сможет прекратить в любой момент. он просто влез кое во что, в цикл, в плохую привычку, от которой он сможет отказаться рано или поздно. просто пока что всё идёт в сторону «поздно». и всё. но когда донмин смотрит на него, когда руки донмина держат его за плечи, когда дыхание донмина ощущается кожей, а затем, наконец, зубы… как будто ничего больше не имеет значения.

***

дождь бьёт по окну, достаточно громко, чтобы заглушить тишину, но недостаточно громко, чтобы заглушить что-то угнетающее, повисшее в комнате. оно густое, приторное, давящее на грудь. телевизор всё ещё включен, проигрывая какую-то глупую ночную криминальную драму, на которую никто из них не обращает внимания. но сцена меняется. он не знает когда. мгновение назад они сидели на разных концах дивана, джэхён слегка вытянул шею, и через секунду донмин уже на нём, его колено зажато между бёдрами джэхёна, а рука оборачивается вокруг плеча. всё слишком быстро. слишком естественно. оно не должно быть таким. джэхён прекратил мучить себя этими мыслями. джэхён сглатывает, но поддерживает спокойный тон в голосе: – мог сначала поесть мне купить. донмин фыркает, показывая, что его это забавляет, но есть в этом что-то другое, что-то слишком грубое: – заткнись. джэхён слушается. потому что внезапно кажется, что всё висит на волоске, слишком натянуто, и одно неверное движение развалит всё. его сердце стучит в бешеном ритме, но не от нетерпения, а от чего-то в разы хуже. словно от страха. донмин наклоняется. джэхён откидывает голову раньше, чем успевает подумать, раньше, чем может остановить себя от предложения, как будто это то, что понимают они оба, как будто это язык, существующий только между ними. укус в этот раз другой. джэхён понимает это сразу. он грубее, наполнен жаждой, интенсивнее, чем должен быть. ещё хуже, чем все предыдущие, а он полагал, что тот случай, когда он сидел верхом на донмине на кухонном столе, был самым плохим. он привык к острой боли от прокола, к медленному углублению укуса, аккуратному контролю донмина. но сегодня – никакого терпения, никаких границ. только нужда. джэхён дрожит, его руки сжимаются в кулаки, хватаясь за талию донмина, когда жар распространяется от места соприкосновения, словно дикий пожар. больнее, чем обычно. не должно быть так хорошо, но ему замечательно. его дыхание становится прерывистым, скованным растущей болью в груди и весом, давящем на него. донмин… не останавливается. его рот грубо прижимается к коже джэхёна, дыхание обжигает, а хватка усиливается. он чувствует, как донмин сдерживает себя, и эта мысль заставляет что-то внутри перевернуться. потому что даже здесь – донмин всё ещё себя контролирует. даже сейчас, когда кажется, что донмин раскрывается полностью, он всё ещё сдерживается. джэхён не знает, делает ли это лучше или хуже. к моменту, когда донмин наконец отодвигается, джэхён полностью уничтожен. он знает. голова кружится, тело дрожит, боль расходится по костям. его кожа кажется слишком тугой, натянутой на что-то отчаянное и невыразимое. он практически не замечает, как донмин обрабатывает его дрожащими, но наученными руками, его движения так натренированы, что становится только хуже. а потом, как по часам, донмин исчезает. дверь захлопывается. и джэхён остаётся один со звоном в ушах, тяжестью в груди и густым, влажным воздухом квартиры. он смотрит в потолок. пальцы дрожат. тело всё ещё застряло где-то между состояниями, между желанием и сожалением и незнанием, что же ему блять с собой делать. а потом начинается оно. сначала тихо. почти неслышно. тихие вздохи, звук ткани. потом дрожащий выдох, длиннее на этот раз. джэхён делает быстрый выдох и проводит рукой по лицу. он потеряет остатки разума. наверняка. потому что звуки сегодня ещё хуже. они выше, звучат более жалобно, даже немного больно, а джэхён не должен слушать, но он слушает. он слушает, а мысли сбиваются в кучу, переплетаются и горят на концах. это ебать как тупо. это всё — тупо. донмин там, трогает себя из-за того, что ему только что дал джэхён, а джэхён тут, дышит так, словно лёгкие перестали работать, и притворяется, что он не хочет делать то же самое. и он позволяет этому происходить. снова. потому что это – паттерн. вот так они делают. джэхён слушает, а донмин заботится о себе, а потом они ведут себя так, словно ничего не было. но не сегодня. мозг джэхёна лихорадочно работает, пытаясь зацепиться за что-нибудь, хоть за что-нибудь, чтобы вразумить себя, но единственное, что остаётся, – это та же слабая, глупая мысль, которая терзает его уже недели: «мне нужно ему помочь». и это… боже. безумие. помочь с чем, конкретно? что он хочет делать? руку подержать? погладить по спинке со словами: «вот так, вот так, хорошая работа, чемпион»? он же не будет… в животе скручивает. это не что-то личное. просто физиологическое, ни больше, ни меньше. донмин реагирует на укус. на что-то физическое, потому что этого никак не избежать. джэхён зажмуривает глаза. его сердце бьётся в слишком быстром ритме. руки не перестают дрожать. он чувствует это, больное подкрадывающееся осознание, то, что он запихивал куда подальше и игнорировал. может, дело не просто в укусе. может, дело никогда и не было в нём. и джэхён не может просто сидеть с этой мыслью. не может думать слишком долго, не может позволить себе чувствовать то, что подкрадывается к горлу. так что он делает единственное, на что способен. он двигается быстрее, чем может себя остановить. это плохая идея. самая ужасная идея, которую родил его маленький мозг. он не стучит. не сомневается. просто открывает дверь. комната тусклая, залита серо-голубым светом дождя, отражающемся в уличном свете, и освещённая лишь лампой в углу. от этого всё кажется ещё более нереальным, как будто всё, что происходит, происходит не с ним, а он просто смотрит со стороны. только это не так. он здесь. стоит прямо тут. донмин именно там, где он и думал. он лежит на кровати, оперившись на колени и уткнувшись лицом в подушку, с рукой в шортах. другой рукой он закрывает рот, как будто это должно помочь, как будто это хоть как-то останавливает до смешного громкие звуки. при движении первой руки слышится едва уловимый, ритмичный, мокрый звук. а джэхён просто. стоит. смотрит. слишком долго. так долго, что мозг начинает осознавать, что всё происходящее – реальность. реальнее, чем когда либо, никаких больше догадок. никакого больше «я не вижу, а значит этого нет». затем он наконец сглатывает ком в горле: – ты всегда занимаешься этим после? голос джэхёна хрипит, но всё равно прорезает густой воздух и заставляет донмина взвизгнуть и, собравшись с силами, повернуться. глаза красные, лицо горит, на приоткрытых губах ещё виднеются остатки засохшей крови. всё его тело напряжено, пальцы изо всех сил сжимают одеяло, которое он прижимает к шортам. его дыхание сбито, футболка задрана до груди. джэхён делает медленный шаг в его сторону: – донмин. он издаёт сдавленный звук: – уходи. – нет. – хён, – он произносит резко, отчаянно. джэхён никогда не слышал ничего такого от него. не от донмина, который всегда собранный, настолько неприкасаемый, каким джэхёну никогда не быть. джэхён всё ещё двигается вперёд. он не знает, почему. он не знает, что делает. его тело движется до того, как мозг успевает это обработать. – я могу помочь, – слова вырываются из его рта до того, как он это осознаёт. а донмин дёргается, как будто обжёгся, как будто сама эта идея – пощёчина. – что? джэхён снова двигается, до того, как успевает подумать, и теперь его руки на донмине, он толкает его к изголовью кровати, чтобы тот сел напротив него, а донмин замирает. сейчас джэхён слишком близко. – позволь мне помочь, – его голос грубый, тон неровный, – донмин-а, я… просто позволь мне… он даже не уверен в том, что говорит. у него нет никакого плана. никаких последовательных мыслей. всё, что у него есть – волнительная, непреодолимая нужда сделать что-то, помочь, сделать лучше, стать полезным в том, в жалких мыслях о чём он провёл слишком много ночей. донмин всё ещё смотрит на него, словно он не настоящий, как будто джэхён – это нечто, вызванное его собственным отчаянием. в уголках его глаз всё ещё блестят слёзы, рот слегка открыт, словно он хочет сказать что-то, но не может подобрать слов. джэхён сглатывает: – донмин, – повторяет он, на этот раз мягче, потому что это – единственное, что он может сделать. донмин вздрагивает. прямо по-настоящему. всё его тело неконтролируемо дрожит. джэхён чувствует это ладонями. – джэхён-хён, – шепчет донмин разбито. только то, какой его голос высокий и надломленный, посылает что-то невыносимое в организм джэхёна. тогда донмин тянется к нему, хватаясь дрожащими пальцами за его футболку, и джэхён его не останавливает. когда донмин тянет его к себе, ниже, неровно дыша, джэхён не отталкивает его. он кладёт руку на живот донмина, ощущает мягкую кожу под пальцами и смотрит на то, как донмин жмурится, словно от боли. он проводит пальцем по дорожке волос на животе и начинает делать то, ради чего пришёл. – я не готовился, – выпаливает донмин. – если ты… хотел сделать что-то такое, я не. я не готовился. вторая рука джэхёна, до этого лежавшая на простыне, замирает на талии донмина. он слышит стук своего сердца в ушах. – ты. ты хотел заняться этим? донмин дёргается: – эм. джэхён не двигает руку до момента, пока донмин не заставляет себя посмотреть ему в глаза. он выглядит разбитым. – не знаю, – едва слышно бормочет донмин, и джэхён даже не сомневается в том, что это правда, – я не… я, блять, не знаю. джэхён резко выдыхает через нос. его пальцы вздрагивают на животе донмина. он чувствует исходящее от него тепло, чувствует, как кожа дёргается от прикосновений, как он еле держит себя в руках. – ну… об этом я не думал, – заикается джэхён. звучит как признание, как что-то, что нельзя говорить вслух, не сейчас, не так. – я просто собирался помочь. небольшие нервные подрагивания донмина кружат ему голову. то, как он теряется от пронзительного взгляда джэхёна, как будто его раздевают слой за слоем, заставляет что-то острое упереться в ребра. дискомфорт, который сидит под кожей и заставляет нервы напрягаться. но он не двигается, не отталкивает, просто смотрит на то, как донмин борется с весом своего собственного признания. он всё ещё сжимает пальцами его футболку так, что белеют костяшки и напрягаются сухожилия на запястье. джэхён никогда не видел его таким. он видел, как тот трясся, отходя от быстрых, беспорядочных укусов, но это – что-то хрупкое настолько, насколько это только возможно. – забудь, что я это сказал, – бормочет донмин хриплым голосом, – просто… продолжай. джэхён дышит медленно и глубоко. его рука всё ещё прижимается, тепло и уверенно, к животу донмина, ощущая то, как он поднимается и опускается в неровном ритме. воздух вокруг натянут, словно концы проволоки, которые могут вспыхнуть от малейшего трения. так что он начинает двигаться, не дав себе время на раздумья, потому что если он на самом деле задумается, может остановиться, а это – больше не вариант. не тогда, когда донмин смотрит на него вот так, во все глаза и с приоткрытыми губами, словно он тоже без понятия, какого хрена он творит. рука джэхёна скользит ниже, медленно, уверенно, словно он что-то проверяет. в момент, когда он наконец полноценно прикасается к донмину, тот дёргается под его ладонью и делает резкий, едва заметный вдох. где-то в отдалении джэхён понимает, как реагирует его собственное тело, как его пульс стучит в горле, но это всё – второстепенное, не настолько важное, как то, как донмин одновременно и напрягается, и плавится под ним. есть в этом что-то пугающее, в том, что донмин позволяет ему это делать, что он так легко сдаётся. как будто он изначально проиграл. как будто он решил, что этого не избежать, так что нет никакого смысла в сопротивлении. джэхён не знает, должен ли он бояться или ликовать. вместо этого он садится между ног донмина так, что ноги оборачиваются вокруг его собственной талии. он прижимается губами к уголку рта донмина, совсем легонько, просто призрачное прикосновение перед тем, как он начинает двигаться ниже, выцеловывать его челюсть, изгиб горла. он чувствует, как донмин сглатывает, чувствует, как его дыхание замирает, когда джэхён проводит зубами по чувствительной коже прямо под ухом. он оглядывается и наклоняется к прикроватному столику, чтобы взять открытую полупустую смазку, не прекращая трогать член донмина, и слушает его тихие вздохи. затем он достаёт его член из шорт и медленно проводит по нему рукой в смазке, изучая каждое изменение в выражении лица донмина, каждый проблеск чего-то нечитаемого в его глазах. он никогда не видел донмина таким. никогда не трогал его так. кажется, что он и не должен был, что это что-то слишком хрупкое и одновременно с этим опасное, но вот оно тут, прямо под ним, прямо сейчас. внезапно к джэхёну приходит осознание того, чем они сейчас занимаются. что это такое. как далеко они позволили себе зайти. ничего не будет как прежде. они и до этого пересекли столько линий, размыли все границы настолько, что больше их попросту не существует, но это – последний гвоздь в крышку гроба. и джэхён должен что-то чувствовать, какое-нибудь сожаление, панику. но всё, что он чувствует, – это глубокая уверенность в том, что он хочет довести это до конца. хочет полностью разобрать донмина на части, пока не останется ничего, кроме того беспорядка, который они создали. джэхён усиливает хватку и продолжает. – ты чертовски громкий, детка, – бормочет он, прежде чем успевает себя остановить. донмин издаёт сдавленный звук и отворачивается, но это никак не помогает сдержать следующий звук, вырывающийся из него. даже делает хуже. он становится более отчаянным, несдержанным. он дёргается, его бёдра непроизвольно дрожат, и джэхён прижимает его к кровати, удерживая на месте. удерживая под ним. донмин хнычет, и это отзывается чем-то острым в груди джэхёна. он едва успевает среагировать, когда зубы донмина снова впиваются в него, прямо поверх метки, оставленной даже не десять минут назад. в этот раз это не полноценный укус, больше похоже на то, что тот его грызёт, настойчиво надавливая зубами, заставляя всё ещё чувствительную кожу пульсировать. – чёрт, – произносит джэхён на выдохе, чувствуя острую боль. одна его рука всё ещё работает в пространстве между ними, а вторую он запускает в волосы донмина. он не совсем тянет, не совсем отталкивает, просто держит и слегка двигает в сторону, чтобы джэхён мог его видеть. донмин выглядит нереально. так красиво, просто невероятно, что это невозможно описать. его кожа пылает, скользкая от пота в тусклом свете, его губы покраснели и приоткрыты, с них спадают хрупкие вздохи, а место укуса… всё влажное. блять, из него всё ещё течёт кровь, маленькая струйка стекает по коже джэхёна. донмин, вероятно, чует её запах в воздухе ещё до того, как сам джэхён замечает, потому что внезапно он снова примыкает губами к ране, цепляясь зубами за ранки. его дыхание становится прерывистым, когда он проводит по ним языком, словно смакуя металлический привкус, и снова кусает. всё тело джэхёна вздрагивает. резкий, испуганный звук вырывается из его горла, наполовину ругательство, на вторую – то, чему он даже не будет искать название, он сильнее сжимает талию донмина и всё ещё старается сохранить остатки сдержанности. ощущается совсем по-другому, не идёт ни в какое сравнение с теми укусами, что были раньше. – ох, ты… блять, ты правда… – голос джэхёна срывается, но донмин стонет настолько надломлено, что джэхён ощущает, словно под кожей пролегает оголённый провод. он матерится себе под нос, закидывая голову назад на пару секунд, прежде чем снова прижаться, преследуя тепло рта донмина. он проводит большим пальцем по головке члена, особенно крепко сжимая основание. донмин издаёт звук прямо напротив его рта, что-то вроде всхлипа, и это разносится по позвоночнику джэхёна. джэхён чувствует вкус собственной крови и соли. донмин плачет. он плакал с самого появления джэхёна в комнате. джэхён видел его слёзы лишь дважды. – боже, ты поплыл, – бормочет джэхён, отстраняясь, наполовину из-за недоверия, наполовину из-за чего-то совершенно другого. – не говори так, – выплёвывет донмин, толкаясь навстречу прикосновению джэхёна. джэхён ускоряется, его скользкие пальцы уже начинают ныть из-за постоянного движения, но это всё теряется на фоне реакции донмина. каждый вздох, каждая дрожь в бёдрах, обёрнутых вокруг талии джэхёна, каждый сломленный звук, вылетающий из его горла. затем, внезапно, донмин отодвигает руку джэхёна от его члена и начинает разбираться с его шортами. джэхён рычит от осознания того, что хочет сделать донмин, и помогает ему, поднявшись и сняв шорты, и боксеры. он возвращается туда, где, как он думает, ему и место, и ноги донмина снова обвивают его талию, а джэхён закусывает губу в приятном ожидании. – вместе, – выдыхает донмин и берёт оба их члена в руку, – ты тоже, – джэхён запрокидывает голову от того, как донмин проводит рукой по их членам. он знает, что ладони донмина большие, он даже комментировал это множество раз, но ощущать их там, где он до этого мог только мечтать — за гранью сумасшествия. джэхён кладёт одну из своих ладоней поверх руки донмина, и это ощущается лучше, чем он мог бы себе представить. джэхён прямо тут, в процессе, в непреодолимом жаре, тонет в рваных звуках донмина. он не может даже пошутить, потому что донмин смотрит на него так, словно не может выдержать вес собственной нужды, словно он не разваливается на части только благодаря джэхёну. может, джэхён и правда единственное, что когда-либо его сдерживало. ему не должно быть так комфортно от этой мысли. – блять, – хнычет донмин, его голос хрипит. джэхён никогда его таким не слышал. речевой фильтр джэхёна пропал, его мозг затуманен жаром и чем-то опасно близким к капитуляции. – всё ещё громкий, малыш, – бормочет он, практически не осознавая того, что говорит. рука, не занятая членами их обоих, перемещается к открытому рту донмина. джэхён прижимает большой палец к одному из клыков. донмин напрягается под ним, натягиваясь, как тетива, и что-то в животе джэхёна стягивается. поэтому он касается тёплого языка донмина, и тот издает восхитительный, протяжный стон. – ага? – говорит джэхён, смотря на него. – тебе такое нравится? донмин не отвечает, но его бёдра неконтролируемо вздрагивают, а дыхание замирает, – и это всё, что ему нужно знать. особенно учитывая то, как он принимает палец джэхёна во рту и начинает его обсасывать, чуть ли не закатывая глаза. потому что, конечно, у донмина должна была быть какая-либо оральная фиксация. рука донмина, которая должна была держать оба их члена, соскальзывает и поднимается к его груди, царапая её и талию. у джэхёна есть отвратительная привычка болтать в такие моменты, но на этот раз он хочет сказать что-то более безрассудное и жадное. что-то намного хуже, чем он говорил другим, с кем трахался. возможно, это от того, как донмин реагирует. возможно от того, как он тоже погружается в нечто невообразимое и тонет в нём. как бы то ни было, он не прекращает. – тебя так легко вывести, – говорит он хриплым голосом. – знаешь об этом? а ещё, знаешь, что я слышал тебя каждый раз, когда ты уходил прятаться в комнате после укуса? донмин издаёт ужасный звук, высокий и жалостливый, и джэхён прислоняет свой лоб к его. от крови всё становится только хуже. джэхён чувствует изменение, то, как донмин прижимается сильнее, податливый и дрожащий. джэхён никогда так себя не чувствовал. он теряет рассудок, и донмин вместе с ним, и есть в этом что-то ужасающе волнующее. джэхён достаёт пальцы изо рта донмина и проводит по приоткрытым пухлым губам, наблюдает, как хмурятся его брови, словно он перевозбуждён от одного этого действия. – я… блять, я не могу, – донмин делает вдох, его голос надламывается в попытке произнести хоть что-то. джэхён не останавливается. не позволяет ему прятаться, пока сам продолжает его трогать. он слегка двигается, чтобы примкнуть губами к челюсти донмина, к тому месту, где пульс бешено пробивается через кожу. – ты можешь, – шепчет джэхён так тихо, что его едва слышно между звуками их дыхания, – ты уже. он еле видит, едва ли может думать о чём-то кроме ощущения донмина напротив него, под ним, о его реакции на каждое действие. и в этот момент джэхён бормочет нечто отчаянное и бессвязное: – ты сейчас такой красивый, детка, ты даже не догадываешься. донмин задыхается, стонет, и это наконец доводит их обоих до предела. донмин скручивается, практически ударяясь головой о плечо джэхёна, а рука джэхёна, всё ещё работающая над их членами, становится неприятно липкой и мокрой. джэхён стонет, прикрыв глаза. всё прошло слишком быстро, но, видимо, они оба сексуально озабочены. джэхён даже не уверен, кто из них больше, потому что всё, чем забита его голова, – это жар, ощущения на коже и донмин, донмин, донмин. и когда всё заканчивается, когда их дыхания выравниваются, но никто из них не двигается, джэхён знает, что это не конец. донмин всё ещё издаёт звуки: высокие всхлипы на вдохе, рваные, словно он ранен. джэхён чувствует, как он трясётся под ним, как напрягаются и расслабляются мышцы, как дыхание ни в какую не выравнивается, словно тело всё ещё не приняло тот факт, что всё закончилось. по идее, всё и должно закончиться. но донмин поднимается с плеча джэхёна и выглядит вот так. губы приоткрыты, всё ещё влажные, всё ещё красные, и, блять, повсюду размазана кровь. она на губах, на подбородке, полоска на щеке от чересчур сильных поцелуев джэхёна, там, где их губы встретились в порыве жара и отчаяния. его шея усеяна красными пятнами, – неряшливое напоминание о джэхёне. глаза донмина едва приоткрыты, видны лишь туманные тёмные зрачки под влажными ресницами, расфокусированные и ошеломленные, как будто он парит где-то над собственным телом. джэхён делает глубокий вдох, потом три, потом ещё десять. он сражается за собственный рассудок. он не может иначе – ему надо дышать, думать, физически заставлять себя не завестись снова только от звуков донмина. он чувствует себя пубертатным подростком, жалким и слабым, совершенно выведенным из строя только от непрекращающихся всхлипов донмина, от того, как он трясётся и всё ещё пытается стать ещё ближе к нему, словно не зная, что делать с остатками оргазма, всё ещё пылающими в венах. – дыши, мин, – лепечет джэхён хриплым голосом. он проводит рукой по груди донмина и останавливается там, где футболка мокрая от пота, крови и спермы. он чувствует, как донмин дрожит от прикосновения, как его тело всё ещё продолжает реагировать, так ярко, словно он всё ещё не отошёл от оргазма. джэхён сглатывает и говорит ровным тоном. – я рядом. донмин издаёт звук, короткий, сломанный, беспомощный вздох, который ударяет джэхёна под дых. он продолжает слегка трястись, его пальцы дрожат на талии джэхёна. он тянется к нему, но не до конца уверен, как они могут стать ещё ближе. а затем он замолкает. джэхён вздыхает, прижимает донмина ближе, к груди, усаживает их обоих в стабильную, уверенную позицию. кожа донмина горячая от высокой температуры крови, все ещё сохраняющейся в его организме, а пахнет он потом, жаром и запахом джэхёна, что вообще никак не помогает его самоконтролю. джэхён закрывает глаза, заставляя себя выровнять дыхание, заставляя себя не быть животным в этой ситуации. но затем донмин снова всхлипывает. тихо. еле заметно, джэхёну в плечо, но, боже, это бьёт прямо в точку и посылает мурашки по телу джэхёна, заставляет пальцы инстинктивно сжаться в волосах донмина. – мин-а, – хрипло говорит он, отчасти в предупреждении, отчасти в мольбе, потому что если донмин не прекратит эти звуки, джэхён потеряет все остатки контроля и снова получит стояк. донмин всхлипывает снова, на этот раз более хрипло, а затем зарывается носом в шею джэхёна. он звучит абсолютно сломленным. – устал, – тихо выпаливает он, слоги сливаются в один. он сглатывает достаточно громко, чтобы джэхён услышал, а языком проводит по своим губам, только размазывая кровь. джэхён стонет и опрокидывается на спину, утаскивая донмина за собой, чтобы тот лежал у него не груди, а не был вдавлен в изголовье кровати. если они продолжат находиться в такой позе, он умрёт. всё уже достаточно плохо. донмин позволяет двигать себя без сопротивления, слишком уставший, чтобы делать что-то помимо растворения в тепле джэхёна. его руки и ноги спутаны, дыхание замедленно. он делает маленький довольный выдох, прежде чем мягко и бездумно целует запачканную кровью ключицу джэхёна так, словно это естественно между ними. джэхён вздрагивает. не только в одном значении. ещё и прямо в бедро донмина. – хочешь ещё? – ещё… что ещё? донмин собирается с духом и делает глубокий вдох: – у тебя снова встал. я хочу тебе отсосать. затем джэхён слышит, как донмин сглатывает. он отодвигается так, чтобы видеть его лицо: щёки донмина всё ещё пылают, влажные губы приоткрыты, волосы в беспорядке прилипли ко лбу. он выглядит крышесносно, слишком красивый, слишком, его глаза блестят от желания, а рот уже прижимается к ключице джэхёна, словно он уже слишком завёлся, чтобы делать что-либо ещё. затем он начинает прикасаться к месту укуса, проводить языком по ранкам, и джэхён выругивается себе под нос. донмин издаёт ещё один звук, низкий и довольный, как будто он чувствует, что натворил. эта мысль вызывает дрожь в теле джэхёна, он чувствует, как кулаки донмина сжимают простыню так, словно он еле себя сдерживает. – боже, – бормочет джэхён, откидывая голову, и проводит пальцами по влажным от пота волосам донмина, – ты такой… такой неряшливый, малыш. донмин медленно выдыхает и говорит: – да? и джэхёну определённо сносит крышу. у него нет времени подумать, прежде чем руки донмина снова оказываются на нём, хватая и умоляя. его рот влажный и горячий оставляет поцелуи по всему ему горлу. настойчиво, неистово. его клыки слегка касаются кожи, и джэхён вздрагивает. – чёрт… донмин, я из-за тебя сейчас… – пожалуйста, – на выдохе просит донмин, прижимаясь ближе. его руки сжимают бёдра джэхёна, хватаются так, словно это единственная реальная вещь в мире, – я хочу. мне надо. джэхён чувствует, как что-то внутри него может лопнуть. он делает быстрый вдох и зажмуривается, потому что ему нужно время на подумать, ему нужно, блять, подышать, но пальцы донмина впиваются во внутреннюю часть бедра, а сам он смотрит широко открытыми, умоляющими глазами, приоткрыв рот, словно всё, что он ждёт – это «да» от джэхёна. а джэхён никогда не был святым. и не пытался таким казаться. он сжимает волосы донмина сильнее и тянет так, чтобы он сделал судорожный вздох. второй рукой он обхватывает челюсть донмина, проводит большим пальцем по влажным от слюны губам и стонет от того, как дрожит донмин. – хорошо, – хрипло говорит джэхён, – раз тебе так сильно это нужно. донмин приподнимается на руках и коленях и спускается ниже, чтобы оказаться между ног джэхёна. он весь красный прямо до груди, где начинается футболка, его рот приоткрыт. в его глазах есть что-то дикое, зрачки расширены. джэхён едва успевает всё осознать, прежде чем губы донмина прижимаются к его члену. джэхён резко выдыхает. он сжимает простыню в ладонях, издаёт что-то между стоном и ругательством и откидывает голову. в голове беспорядок от ощущения лёгкой оверстимуляции и волнения от такого вида донмина, рьяного, не доведённого до предела, но сфокусированного. его едва касаются клыки, и от этого пульс скачет так, как вообще-то не должен был. из-за них донмину нужно быть аккуратнее, и сама эта мысль скручивает грудную клетку джэхёна. он смотрит на то, как донмин начинает двигать головой, сложив брови так, как будто старается держать фокус, а затем он продолжает, одновременно уверенно и отчаянно. от этого у джэхёна кружит голову. – блять, – всхлипывает джэхён. он бездумно запускает ладонь в волосы донмина, щекоча пальцами затылок и ощущая жар кожи, – ты… чёрт, ты невероятно красивый. у донмина перехватывает дыхание, и он издаёт такой сломленный и жаждущий звук, словно слова джэхёна выворачивают его наизнанку. джэхён усиливает хватку и мечется между тем, чтобы держать его на месте или отодвинуть от себя. он не двигается. не может. вид донмина, готового позволить джэхёну увидеть его таким, заводит что-то внутри него, сжимает грудную клетку. ресницы донмина подрагивают, а рука, схватившая бедро джэхёна, трясётся. второй рукой он дрочит сам себе, и джэхён чувствует, как оргазм нарастает уже второй раз подряд, слишком интенсивно, словно его затягивает под воду. ему хочется сказать что-нибудь, что-угодно, но всё, что вылетает из его рта, это хриплые звуки. он дышит всё чаще и чаще, пока донмин продолжает толкать его за точку невозврата. – ты же вроде говорил, что устал, – слабо возражает джэхён трясущимся голосом. ему не нужно услышать язвительный комментарий, чтобы понять ответ: донмин обхватывает мокрой от спермы и лубриканта рукой основание члена джэхёна и лениво двигает вверх и вниз, продолжая сосать, втягивая щеки и глядя прямо на джэхёна. джэхён прерывисто дышит, пальцы, которыми он перебирает влажные волосы донмина, дрожат. сердце стучит в бешеном ритме, а от одного вида донмина – раскрасневшегося, безрассудного, с блестящими губами и слюной, стекающей с его рта на член джэхёна – он едва сохраняет остатки самообладания. – минни… – с надрывом произносит джэхён. – я близко. он предупреждает, планирует, кое-как собрав остатки контроля, чтобы предоставить донмину выбор, выход из ситуации, хотя бы сейчас. но донмин лишь издаёт нуждающийся и нетерпеливый звук, а затем отрывается ровно настолько, чтобы прохрипеть: – хочу. джэхён стонет и запрокидывает голову, когда донмин снова берёт его в рот. – чёрт… окей, – говорит он на выдохе, немного меняя позицию, чтобы к моменту, когда он кончит, стало комфортнее. донмин держится за него ещё сильнее, сосёт активнее, всё ещё издавая бесстыжие стоны. рот донмина работает над ним. он уже абсолютно потерян, слишком увлечён теплом, разрастающимся внизу живота, отчаянным желанием донмина. он выругивается на выдохе, когда напряжение наконец достигает пика и щёлкает, все рациональные мысли исчезают, а донмин не отстраняется. наоборот, он глубоко заглатывает его член, впиваясь пальцами, удерживая джэхёна во время оргазма. с его рта срываются слишком громкие звуки – джэхён не может дышать, не может думать, полностью потерявшись в жаре и желании, а донмин даже не вздрагивает, как будто он был создан для этого. у джэхёна кружится голова, зрение сужается, он задыхается, бёдра дёргаются, а когда он наконец осмеливается опустить взгляд, донмин наблюдает за ним из под полуприкрытых тёмных глаз. уголки его губ блестят, когда он сглатывает с совершенно грязным звуком. что-то внутри джэхёна полностью раскалывается на части. особенно от того, как донмин достаёт член изо рта, трясётся и тяжело дышит, а затем утыкается лицом в бедро джэхёна. он хмурит брови, закрывает глаза, открывает рот и кончает во второй раз. – мин-а, – начинает говорить джэхён, но его голос надрывается, словно у подростка. поэтому он просто держится за те части донмина, до которых может дотянуться, пока тот содрогается в простынях. – донмин, – предпринимает вторую попытку джэхён, в этот раз мягче, словно поёт, и проводит дрожащей рукой по влажным волосам донмина, ощущая, какая у него горячая кожа, как он всё ещё трясётся от его прикосновений, – ты… – он сглатывает, – ты в норме? чертовски тупой вопрос, потому что, очевидно, нет, но мозг джэхёна работает на последнем издыхании, и это – лучшее, что он смог придумать. донмин резко выдыхает, немного двигается, но всё ещё не отпускает, всё ещё лежит, сложившись так, словно хочет сделать себя как можно более незаметным. его рот слегка приоткрыт, он медленно проводит по губам языком, и от этого движения живот джэхёна делает сальто. но на третий раунд его не хватит. а затем донмин бормочет настолько сломанным, хриплым голосом, что едва похож сам на себя: – вкусно. донмин полностью, безвозвратно уничтожен. его руки и ноги немеют, кожа пылает, от усталости каждый мускул тела ощущается как желе. он едва может поднять голову, не говоря уже о том, чтобы пошевелиться, но что-то гложет его, не даёт полностью поддаться тяжести, прижимающей его к матрасу. он заставляет себя открыть глаза и лениво моргает. донмин подполз к нему и теперь лежит рядом, всё ещё свёрнутый калачиком, словно в ожидании того, что что-то пойдёт не так, словно мир вокруг него разрушится из-за того, что он позволит себе расслабиться. пальцы, лежащие на рёбрах джэхёна, подрагивают. они едва его касаются, но это стягивает что-то в груди джэхёна. горло саднит, а ведь он даже не тот, кто сосал член. всё тело саднит. ему стоит помыть их обоих. мысль медленная, отдалённая, размытая, как будто всплывает где-то в закромах разума. но она никуда не уходит, заставляет его не отключиться, а начать двигаться. он не думает – не может позволить себе думать – просто освобождает себя от вялой хватки донмина и встаёт на ноги. мышцы протестно ноют, пока он идёт из комнаты в гостиную, а за окном продолжает лить дождь. полотенце всё ещё лежит на диване. то же самое, что донмин использовал до этого. теперь на нём пятно, яркий след на выцветшей ткани, и джэхён пялится на него какое-то время, пока не заставляет себя отвести взгляд. у него нет энергии, чтобы париться о чём-нибудь. он берёт полотенце, идёт в ванну, чтобы намочить его под тёплой водой, и возвращается в комнату донмина, едва ощущая то, как внутри воздух становится тяжёлым и густым. он медленно и методично вытирает донмина, несмотря на расфокус зрения. донмин не протестует, только устало моргает все ещё влажными глазами. а затем джэхён падает. прямо на простыни, отчасти на донмина, слишком устав даже пытаться двигаться. в голове пусто, она гудит от той усталости, которая глубоко проникает в кости, но даже сквозь дымку его взгляд что-то улавливает. плакат на потолке. nirvana, in utero. он слазит по краям, цвета немного выцвели. джэхён отсранённо моргает, и его охватывает какое-то унылое осознание. он очень сильно объебался в этот раз. эта мысль столь же невесома, сколько и убительна, она проносится у него в голове, прежде чем её целиком поглощает изнеможение. джэхён вырубается до того, как успевает хотя бы начать обдумывать произошедшее.

***

первое, что джэхён замечает, когда просыпается — ему пиздец как дерьмово. это не обычное 'дерьмово', это не туманность после укуса, не затяжное головокружение или усталость в конечностях, к которым он привык. нет, это что-то намного хуже. кажется, будто под кожей что-то ползёт, распространяется в ребрах и сильно сдавливает. настолько плохо, что его мозг просыпается быстрее тела, и реальность вчерашней ночи уже нависает над ним, просто ожидая, пока он осознает и столкнется с этим лицом к лицу. его горло пересохло. его тело болит. в месте, куда донмин прошлой ночью вонзил зубы, ощущается тупая пульсация, но это не то, что мешает ему двигаться. кровать шевелится рядом с ним. он замирает. блять. они молчат — достаточно долго, чтобы джэхён мог подумать, помолиться, что донмин, возможно, всё ещё спит, что, возможно, он мог бы успеть разобраться с тем, что ему делать, прежде чем им придётся сознаться в этом друг другу — но тут джэхён слышит глубокий вдох, медленный выдох, и джэхён знает, что он проебался. он не знает, кто решится заговорить первым. не знает, собираются ли они вообще говорить об этом. но это удушает, зажимает в тиски, будто весь вес чёртовой квартиры возложен ему на грудь. слишком тяжело. поэтому джэхён делает то единственное, о чём он может нормально думать. он свешивает ноги с кровати и встаёт. теперь воздух ощущается холоднее, когда он слез. голова чуть кружится, тело отказывается двигаться, но он это игнорирует. его приоритет — это съебаться из комнаты, прежде чем они сделают что-то тупое, например — посмотрят друг другу в глаза. его одежда разбросана по полу. он наклоняется, натягивая боксеры, не оборачиваясь. пульс стучит в ушах, его мысли превратились в беспорядочную мешанину из блять блять блять, и он едва успевает дотянуться до дверной ручки, когда слышит позади себя какое-то движение. — джэхён-хён. он останавливался. он не оборачивается. они молчат. он слышит, как донмин ёрзает, слышит шелест простыней, тихий звук его выдохов через нос. его голос, когда он, наконец-то, говорит вновь, голос пустой, и джэхён даже не может понять, какое у него настроение: — ты в порядке? это такой простой вопрос. на него полагаются простые ответы. но джэхён не имеет понятия, как начать. он в порядке? физически? конечно. ментально? абсолютно, блять, нет. — я в порядке, – он говорит, что, может быть, вероятнее всего, возможно, самая большая ложь, которую он когда-либо говорил. голос звучит грубо, как будто его горло сделано из наждачной бумаги, и пальцы сжимаются вокруг дверной ручки. — я просто... — он сглатывает, пытаясь удержать тон голоса. — хочу попить. он не ждёт ответа. он просто уходит. квартира слишком тихая. воздух липнет к коже, и, хотя это его личное пространство, хотя он живёт здесь уже пару лет, он вдруг чувствует, что не знает, куда себя деть. кухня. там безопасно. наверное. он идёт туда, еле волоча ноги, голова всё ещё затуманена от всего того, о чём он старается не думать. холодильник тихо мычит, когда он его открывает и хватает первую попавшуюся бутылку воды, откручивая крышку дрожащими пальцами. первый глоток ничего не меняет. второй тоже не помогает. желудок скручивает, нервы на пределе, телу внезапно становится слишком жарко. он прижимает бутылку ко лбу и закрывает глаза. окей. окей. им просто... нужно притвориться, будто этого не было. это очевидный выход из ситуации, не так ли? в любом случае, это должно было перерасти во что-то неприятное, с чем ни один из них не смог бы справиться, и прошлая ночь — прошлая ночь была просто кульминацией всего странного, ебаного напряжения, в котором они плескались последние месяцы. это не должно ничего значить. уже полдень, нет смысла думать, что это что-то значило. это не может что-то означать. джэхён делает ещё один глоток воды, более медленный, будто он пытается выкрасть ещё немного времени для себя перед тем, как ему придется столкнуться со всем этим сумасшествием, творящимся в его голове. проблема избегания заключается в том, что она работает только тогда, когда оба человека активно в это вовлечены. джэхён как бы предполагает, что донмин будет думать также, как и он. надеется, что он тоже притворится, будто прошлая ночь была ненормальным происшествием, ужасным глюком матрицы, моментом массовой безумия и о нём нужно навсегда забыть. что он поступит логично и будет избегать джехёна, как чумы, чтобы они оба могли сидеть в разных комнатах, томиться в собственном стыде и притворяться, будто они не проебались окончательно и бесповоротно после того, что произошло. но донмин его не избегает, потому что дверь скрипит за ним. он не проворачивается. он слышит мягкие шаги — слишком мягкие, будто донмин сомневается, будто он настолько же потерян, насколько потерян джэхён, — и потом холодильник открывается. через мгновение раздается тихое шипение открываемой бутылки, а затем — звук глотков. они молча стоят. это невыносимо. джэхён прочищает горло. — ну так.. — его голос хриплый, неловкий, не настолько непринуждённый, насколько он хотел. — завтрак? донмин издаёт звук, слишком короткий, чтобы быть смешком, слишком сухой, чтобы быть чем-то иным, и джэхён рискует взглянуть на него. большая ошибка. донмин выглядит… ну, он определённо выглядит. его волосы в полном беспорядке, торчат во все стороны. его лицо застыло, уши красные, и джэхён достаточно хорошо его знает, чтобы понять — это означает, что он чувствует что-то слишком большое, чтобы сказать это вслух. он смотрит на джэхёна, но тут же быстро отводит взгляд. — я не голоден, — он бормочет. джэхён заставляет себя выдавить что-то, что он, как думал, будет похоже на смешок. — ну, да. ты поел вчера вечером. донмин напрягается. дерьмо. джэхён не хотел этого говорить. он правда-правда не хотел этого говорить. хватка донмина на бутылке становится сильнее. его костяшки белеют. его челюсть двигается так, будто он собирается что-то сказать, но потом он закрывает рот и просто выдыхает через нос, выглядя всё более несчастным с каждой секундой. джэхён сглатывает. — прости. донмин мотает головой. — не надо. и они снова замолкают. это ужасно. джэхён проводит рукой вниз по лицу. ему надо в душ. ему надо проспать месяц. ему нужно как-то выбраться из всей этой ситуации, не усугубляя её, но он знает, что это невозможно. то, что произошло прошлой ночью, уже прилипло к ним, и этот вес никто из них не может сорвать, и чем дольше они здесь стоят, тем хуже становится. в конце концов, джэхён вздыхает и ставит бутылку на стол. — думаю, что я... — он неразборчиво машет рукой в сторону ванной. — ага. ноги джэхёна всё ещё стоят на полу, но грудь кажется слишком тяжёлой. он практически что-то сказал, но это не имело значения. что он собирается сказать? извини? он даже не уверен, что сожалеет об этом. не совсем. просто сейчас в пространстве между ними нет места ни для чего другого. полсекунды он остаётся зажатым между двумя желаниями. первое — ему хочется это исправить, как минимум что-нибудь сказать, что не сделает ещё хуже, и другое — он просто хочет сбежать отсюда как можно скорее, прежде чем всё окончательно разрушится. он ничего не говорит. он ничего не делает, просто разворачивается на пятках и уходит. к тому времени, как его мозг приходит в себя, душ уже льёт воду. горячая вода шипит и кружится вокруг него, пар быстро поднимается, зеркало запотевает, как всегда. его отражения практически не видно, лишь размытые очертания лица, на которое он сейчас не может смотреть. он опирается обеими руками на раковину, холодные ладони прижимаются к фарфору, он судорожно выдыхает. он даже не может понять, почему его трясёт. возможно потому, что глубоко внутри он знает, что пути назад больше нет. это ужасно. это чертовски ужасно. джэхён смотрит на своё отражение, но оно всё ещё искажено, как будто вода уже затекла ему в голову. он даже не уверен, что он узнаёт своё лицо в отражении. в нём сейчас есть что-то пустое. пустое, усталое и, боже мой, просто измотанное. измотанное — это ещё не самое худшее. было так легко скатиться в это. как кататься на велосипеде, не так ли? один раз прокатился, и больше не забываешь, как это делать. только он не думал, что велосипед укатит его на встречку на дороге или помчит его вниз по склону. он закрывает глаза, но это не помогает. его мысли не отпускают, словно зуд, от которого невозможно избавиться. что теперь? что он, блять, должен делать после этого? что тупо, ведь он уже знает ответ. он четко знает, что ему нужно делать. руки становятся липкими, живот сжимается. он почти не дышит, и мысль закрадывается в голову, повторяясь снова и снова: «это просто ужасно». ему не стоило этого делать. ему не стоило заходить в комнату к донмину, но сейчас слишком поздно что-то менять. возможно, самая ужасная часть во всём этом — чувство, будто он уже потерял над собой контроль, просто плывет на волне, слишком большой волне, и её невозможно остановить. его отражение в зеркале ёжится. нет. он ёжится. его собственные глаза смотрят на него, уставшие и надломленные, и он не может с собой бороться — он смеётся. это совершенно не смешно. этот смех — последствие дискомфорта, как будто он пытается выплеснуть панику, растущую у него в груди. нет никакого лёгкого способа справиться с этим. через мгновение он берёт себя в руки. он уже достаточно стоит здесь, утопая в собственных тупых мыслях. он не исправит это сейчас. нет. он уже слишком далеко зашёл, но, может быть, он сможет хотя бы притвориться, что всё не так плохо. может, сходить в библиотеку? возможно, если он растворится в учёбе на день, нет, просто будет притворяться, что учится, он сможет убедить себя, что у него ещё осталась возможность сохранить рассудок. он уже планирует в своей голове, как он выключит воду и схватит полотенце, слишком быстро вытираясь, будто ему нужно куда-то торопиться. план простой, но он состоит только из одного, что сейчас имеет смысл: выйти из квартиры. уйти куда-нибудь. не усугублять всё. не усугублять всё. он быстро одевается, движения автоматические, как будто он пытается быть быстрее своих мыслей, которые продолжают скрестись у него в голове. вес его план оседает в нём, словно якорь. это просто нелепо. он лжёт себе, он знает, что лжёт, но это проще, чем сидеть здесь и смотреть правде в глаза. он слышит донмина в гостиной, и он, скорее всего, занят тем, что он делает, когда джэхёна нет рядом. теперь его собственные шаги по квартире ощущаются тяжёлыми, как будто он тащит невидимый вес, но этого недостаточно, чтобы его остановить. его ничего не может остановить. пока он забирает рюкзак из своей комнаты и завязывает шнурки в прихожей, он пытается сказать хоть что-то. — я... эм... — его голос надрывается. он прочищает горло, едва заставляя себя связать воедино нормальное оправдание. — я ухожу. к учебной группе. по экономике. донмина это не впечатляет. — у тебя нет учебной группы по экономике. джэхён натянуто кивает и поджимает губы. — теперь есть. и, прежде чем донмин успевает обвинить его во лжи, он выходит за дверь, пытаясь убедить себя, что всё в порядке. что всё будет в порядке. он едва успевает дойти до лифта, как его осеняет. план. ебучий план. он не собирается идти и учиться на самом деле. он не собирается заниматься чем-то продуктивным. у него даже нет сил на что-то такое. библиотека — просто место, куда можно спрятаться. это всё. это место, где он может тихо сидеть и притворяться, будто всё в порядке. притворяться, как будто всё не ускользало у него из рук последние несколько недель. лифт едет слишком медленно, и это его раздражает. он стучит ногой по полу, пытаясь выплеснуть тревогу наружу, но это бесполезно. он уже думает о будущем, не об учёбе, не совсем. он думает о том, что произойдёт, когда он останется один. что произойдёт, когда у него снова появится этот зуд. он будет сидеть один среди этих столов, окружённый книгами, притворяясь, что читает, притворяясь, что сосредоточен, но всё это время будет думать, как бы оттуда сбежать. как вернуться к единственному, что действительно заставляет его что-то чувствовать. вот как это называется: перерыв. способ отвлечься, сделать вид, что он не сбился с пути. он уже делал это с донмином, снова и снова — притворялся, всегда притворялся, что всё не становится только хуже. что ему не становится хуже. лифт звякает, и дверь открывается. он выходит, и холодный воздух тут же ударяет по нему. на секунду он думает, совершил ли он ошибку, стоило бы ему остаться и позволить всему утихомириться. может быть, он бы смог выяснить что-нибудь ещё. может быть, он мог бы... нет. он заставляет себя идти дальше, мимо стеклянных дверей, сквозь свежий утренний воздух. он плотнее запахивает куртку, засовывая руки в карманы. сейчас нет пути назад. он уже спланировал историю у себя в голове. он проскользнёт вовнутрь, найдёт тихий уголок, может, выпьет кофе. сделает вид, что учится. может, даже откроет книгу, просто чтобы соблюсти видимость. он будет занят. вот и весь план. будет достаточно занят, чтобы забыть, как у него всё плохо. по крайней мере, он уже неплохо притворяется. джэхён едва успевает дойти до библиотеки, прежде чем его разум наконец-то догоняет тело. прогулка туда — безмолвная, далёкая и холодная — ощущалась как странный опыт отделения разума от тела. к тому моменту, как он оказывается перед учебными столами, чувство накрывает его со всей силой. он даже толком не садится. вместо этого он как бы плюхается на стул и с глухим стуком ударяется лбом о прохладную деревянную поверхность стола, шок от соприкосновения не облегчает растущее в груди давление. из горла вырывается сдавленный стон, и он уже чувствует, как дыра в животе расширяется, превращаясь во что-то глубокое и грызущее, что не хочет уходить. как будто всё его тело забыло, как дышать, каждый вздох слишком острый, слишком громкий, как будто вся чертова библиотека может его слышать. и, честно говоря? они, возможно, слышат. возможно, все заметили, как плохо он притворяется. он изо всех сил старается загнать вниз все эмоции, но они всё равно выходят наружу, выплескиваясь так, что он не может контролировать. прошлая ночь не была ненормальным происшествием. это не было чем-то, произошедшим по ошибке. он не просто перешёл черту, наткнулся на какой-то неожиданный порог, и теперь всё кончено. нет. это был не какой-то единичный случай. это не было чем-то, что можно просто засунуть в коробку, запереть и больше никогда не видеть. они оба этого хотели. эхо раздаётся в голове — донмин хотел этого. и я хотел этого. мы оба этого хотели. джэхён остаётся здесь, ничего не делая в своём ноутбуке, просто открывает и закрывает вкладки, пялится на декорации на потолке, когда его телефон вибрирует, и он вздрагивает, как будто его телефон — взорванная бомба. ему не нужно смотреть, чтобы понять, кто это. в последний раз он так упорно избегал донмина, когда случайно проспал целый день, пока донмин был в кванджу у своей семьи, и джэхён проснулся и увидел семь сообщений очень пассивно-агрессивного характера и одно сообщение «ТЫ МЁРТВ?». проблема в том, что на этот раз, если он посмотрит в свой телефон, ему придётся признать тот факт, что донмин точно знает, почему он ушёл. и что ещё хуже, джэхёну придётся узнать, что донмин скажет по этому поводу. так что, естественно, он переворачивает телефон экраном вниз и пялится на открытый пустой документ, в котором количество слов за последние двадцать минут не превышает нуля. кто-то за соседним столиком прочищает горло. стулья скрипят по полу. принтер тихо урчит на фоне. здесь спокойно. безопасно. это абсолютная противоположность их квартире, где есть донмин, где они находятся в непосредственной близости друг от друга, где донмин совершенно не беспокоится, в то время как джэхён застрял и всё ещё пытается выбраться из того беспорядка, который они создали. проблема в том, что, несмотря на все его усилия избегать донмина этим утром, джехён никогда не был особенно хорош в этом. он может избегать его несколько часов, возможно, день, но в целом, избегание врежется в его спину волной, и он будет выглядеть, как идиот, размышляя, почему он вообще решил, что сможет убежать. наверное, поэтому, несмотря ни на что, он берёт телефон. донмини [5:52 pm]: ты на самом деле учишься или просто сидишь там с несчастным видом донмини [5:56 pm]: возвращайся домой, идиот джэхён пялится на сообщения какое-то время. они... привычные. что просто отвратительно, на самом деле. донмин не должен быть таким после всего этого. он должен быть странным. он должен быть таким же сумасшедшим, как и джэхён, чувствовать всё то же, чтобы джэхён, как минимум, не ощущал, будто он здесь единственный, кто полностью разваливается из-за этого. донмин — это просто донмин. он пишет, как обычно. называет его идиотом, как обычно. ведёт себя так, будто джэхён не опускал свои руки на него вчера ночью, как будто джэхён не помогал ему, не говорил всякое. джэхён прижимает пальцы к вискам и медленно выдыхает. затем телефон снова вибрирует. донмини [6:03 pm]: хорошо донмини [6:03 pm]: тогда голодай джэхён хмурится, растерянный на секунду, прежде чем всплывает ещё одно сообщение: донмини [6:03 pm]: я заказал еду. ничего тебе не оставлю, если ты не вернешься домой джэхён испускает сорванный вздох, что-то между усмешкой и горьким смехом. потому что донмин, конечно же, вытворил бы такое. джэхён не отвечает. но он собирает свои вещи.

***

к моменту, когда он вернулся, на улице уже стемнело. какое-то время он, сомневаясь, стоит у двери, схватившись за ручку. он слышит тихий гул телевизора, шорох от движений в квартире. донмин не спит. может, ждёт. джэхён заставляет себя зайти внутрь. квартира пахнет едой, теплом, чем-то знакомым, словно жаренным. звук телевизора наполняет помещение, на нём играет какое-то развлекательное шоу. донмин, развалившийся на диване в спортивных штанах и худи, выглядит как олицетворение комфорта. этого почти хватает, чтобы джэхён поверил в то, что ничего не произошло. почти. – ты долго, – говорит донмин, не отворачиваясь от экрана. жестами он указывает на стол, – еда тут. джэхён сглатывает. он снимает обувь, ставит сумку на пол и на автопилоте идёт к столу. на нём его ждёт контейнер с едой, закрытый, так, как донмин всегда оставляет для него еду. всё выглядит до боли нормально, настолько, что джэхёну хочется кричать. он хватает контейнер и садится за стол, а не на диван. он слышит, как донмин передвигается, но не поднимает взгляд. джэхён фокусируется на еде, ест медленно, механически. глупо, но от от первых укусов его тело расслабляется. тёплая еда помогает всегда, даже когда в голове каша. проблема лишь в том, что он всё ещё ощущает присутствие донмина, чувствует его взгляд, даже несмотря на шоу на фоне. джэхён сжимает челюсти и хочет поскорее доесть и уйти в комнату. затем донмин начинает говорить. – я не ненавижу то, чем мы занимались, знаешь. джэхён замирает с едой во рту. его взгляд мутнеет по краям. пластиковая вилка начинает подрагивать. медленно, через силу, он проглатывает еду и кладёт всё на место, так аккуратно, словно иначе он может потерять разум. – я… – он прерывает себя. пытается снова. – что? донмин медленно вздыхает. когда джэхён наконец смотрит на него, на его лице стоит показное безразличие. – прошлая ночь. джэхён хватается за край стола: – не надо. – я не ненавижу то, чем мы занимались. джэхён сглатывает ком в горле: – донмин-а. донмин слегка наклоняет голову: – а ты? у джэхёна сводит живот. он терпеть не может то, как легко домин заводит его в угол, как легко он выворачивает джэхёна наизнанку всего за пару слов. это не тот вопрос, на который он может честно ответить. ему нужно жалеть о том, что произошло. ему нужно ненавидеть то, как он перешёл грань, то, что теперь они не смогут вернуться к тому, что было до этого. но несмотря на все логичные доводы, все мысли о том, что ему нужно чувствовать, джэхён не ненавидит произошедшее. затем донмин слегка меняет позу и тихо задаёт вопрос: – ты меня ненавидишь? джэхён сжимает руки в кулаки на коленях. донмин не звучит грустным. скорее… тихим, пугающе тихим, осторожным, любопытным. кажется, он и сам не верит в то, что джэхён его ненавидит. он не из тех, кто спрашивает такое. он говорит о таком прямо, утверждает как факт, который нельзя оспорить. но раз он спрашивает, значит то, что произошло – чем бы они не занимались – ебёт мозг не только джэхёну. и что джэхён слишком сильно его избегал, раз ему даже приходится спрашивать, почему. джэхён облизывает губы. голос слегка хрипит: – донмин. донмин бросает на него взгляд, а потом продолжает смотреть на свои пальцы и ковырять лак в ожидании. они уже слишком много сказали, слишком много лишнего, но пульс джэхёна всё ещё нестабилен, желудок всё ещё скручивает, и он не хочет говорить обо всём, что думает. пока нет. поэтому, прежде чем он успевает себя переубедить, он резко фыркает и бормочет: – зачем ты вообще меня об этом спрашиваешь? донмин хмычет, едва смотря в направление джэхёна: – а почему не должен? джэхён не отводит с него взгляд, хотя выглядит, вероятно, совсем неуверенно: – это не ответ. – ты тоже не ответил. живот джэхёна сводит, потому что, блять, донмин прав. он не дал никакого ответа, никакого ответа, который бы что-то да значил. – я не ненавижу тебя. донмин молчит пару секунд, а потом начинает говорить. нежнее, чем раньше, но в его голосе есть что-то, что джэхён не может разобрать: – тогда почему ты себя так ведёшь? джэхён сильнее сжимает край стола и пялится на остатки еды, которую теперь он уже навряд ли доест. кожа словно стянута, грудь переполнена чем-то непонятным. – ты… – он останавливает себя на полуслове и проводит рукой по лицу, – ты думал, я тебя ненавижу? выражение лица донмина остаётся неизменным: – нет. джэхён хмурится: – тогда… – я просто думал… – донмин слегка двигается и начинает настукивать пальцами по коленке. он отводит взгляд буквально на секунду, но джэхён это подмечает, – может, я зашёл слишком далеко. тот факт, что это говорит донмин – тот самый донмин, у которого всегда всё под контролем, который никогда ни в чём не сомневается – ломает что-то в груди джэхёна. потому что в этом всё, не так ли? донмин сдерживался. как бы они ни размывали эту грань, как бы они ни раскручивали события так, что теперь ни обсудить, ни обозвать произошедшее они не могут, донмин никогда не давил на него. ни разу. даже когда джэхён хотел этого. даже когда дышать хотелось не так сильно, как этого. вот что его беспокоит. то, что он, возможно, перешёл черту. вот что заставляло его колебаться, заставляло сомневаться. джэхён хочет сказать что-нибудь – что угодно – чтобы всё исправить, но в его груди словно сотни осколков, и каждый раз, когда он пытается склеить их, они просто рассыпаются. – нет, – говорит джэхён мягче, чем планировал, – если кто и зашёл слишком далеко, так это я. донмин реагирует не сразу. его пальцы застывают на коленке. понять его эмоции всё ещё невозможно, но джэхён видит, как двигается его кадык, как плечи слегка опускаются. а затем он, наконец, выдыхает и кладёт голову на диван. и закрывает глаза. – хорошо, – говорит он так тихо, что джэхён едва слышит. джэхён продолжает сидеть, смотрит на него, пока в груди бешено стучит сердце, а ладони сжимаются в кулаки в попытке проигнорировать то, как всё в животе переворачивается. он откидывается на диван. на душе неспокойно, правда гложет его, как незаживающая рана. он смотрит на донмина и сглатывает. – я всё испортил, да? донмин отводит взгляд и вырисовывает пальцами фигурки на диване, но не отвечает. ему и не нужно.