Loving silence

Недопонимание растёт в их отношениях крепче плюща. Вроде бы всё точно так же, как и было, но всё равно не даёт спать спокойно. Всё точно так же, а оба тонут в вязком болоте, что сгнило из слов, не сказанных когда-то. Всё точно так же, но они, почему-то, друг друга не слышат. Всё точно так же? — Прогуляемся? — Мирослав подходит со спины, совсем аккуратно кладёт руки на чужие, словно из мрамора вырезанные плечи и смотрит в глаза через отражение в мониторе. Мирослав — скала, такая же непоколебимая и стойкая. Данил порой боится находится рядом с ним. Данил порой просто боится его. — Есть причина или просто так? — вот и оно. Доверие — высшая степень любви, так говорил и чуть ли не кричал Мирослав всегда. Всегда. А сегодня Даня не может выйти с ним погулять просто так. Есть причина? Да, есть конечно же, они и не заметили, как стали ею. И это так сильно бьёт под рёбра, выбивая кислород, что смешно становится. Их взаимоотношения — цирк без клоунов и актёров в принципе, они сами выстроили этот вечный хаос на собственных же костях. Господи. — Поговорить надо, — глотает громко, кадык заметно дёргается, Данил вместе с ним. — Нам буквально не о чем говорить. — сухо. — Ошибаешься, — Мир сжимает руки крепче. Давит. — Мирослав, — зовёт то ли жалобно, то ли совсем обречено, губы поджимая. Когда же произошёл этот чертов разлом между ними, что в бездну падают не только слова, но и они с головой тоже, — Что происходит? И Мирослав молчит. Продолжает смотреть в глаза, руки сжимая до красных отпечатков пальцев на чужих плечах. Синяки разукрашенные во все цвета радуги? Бред, это любовь, а не насилие, правда ведь? Данил мнется, сжимается весь и чувствует себя почти животным, загнанным в угол. Странно, страшно, непонятно. Какой же Мирослав, мразь, непонятный. — Пиздец происходит. По-другому и не скажешь. *** На улице не погода — там полный хаос. Мелкий дождь, морозный ветер и градусник еле тянет до десятки. Такой отврат, что хочется лишь сесть дома, закутаться в самое большое одеяло и уснуть столь крепким сном, чтобы не снилось буквально ничего. Ни кошмары, ни мечты, ни полёт в небе, ни-че-го. Но они здесь, уже промокшие наполовину и с лицами, будто идут на смертную казнь, а не просто поговорить. Мирослав хмурится, вздыхает тяжело. Данил ëжится, выдыхает раздраженно. Разные, но одинаковые. Неправильно, но так и есть. Абсурд, граничащий с иронией. — А может в отеле поговорим... — Идём, Дань. Они бредут молча, тихо, оба мысленно считают каждый шаг и сколько капель барабанит по капюшонам. Оба напряжены, оба губы кусают сильнее положенного. До крови, до нерво-дёргающегося края рта, до рваных вздохов в унисон и сверления асфальта пустым взглядом. Они давно уже не те. Те совсем юные и глупые, словно птенцы, что только выпустились из Академии. Голодные до побед и объятий после выигранных карт. Просто голодные, поедающие слишком кислую клубнику Мирослава, свесив ноги в бассейн. Тогда и целоваться, почему-то, было приятнее. Яркая кислинка на обоих языках, совсем юношеская неопытность, пальцы, почти больно сжимающиеся на плечах и безумно алые щёки, наливающиеся краской после. И глаза смущенно отведённые, и скомканные слова о любви, и объятия размером с целый мир. Но это было давно, сейчас по-другому. А жаль. Сейчас всё словно плотнее, крепче. Гораздо более влюбленно, искренне и без капли стеснения. Лишь в те редкие моменты, когда Мирослав думает наперёд и проявляет инициативу первый. Лезет целоваться утром, покрывая хрупкие плечи, усыпанные родинками мокрыми размашистыми отпечатками губ. Заправляет расслабленно мускатные пряди за уши и тянет ближе к себе, не оставляя между ними расстояния. Тогда, когда они оба открыты и откровенны. Они — одно целое, между ними связь нерушимая. Но сейчас что-то грубо и манерно лезет в эту выстроенную на куче часов проведённых вместе их вселенную. Грубо и ужасно, также, как и погода на улице. Погода — ужасна. Настроение — хуже. — Мирослав, — зовёт, берёт паузу, дышит. Сложно, как же сложно говорить, — Ты знаешь же в чём проблема, правильно? — Догадываюсь, — и сглатывает напряжение, вставшее в горле комком. Дождь моросит совсем противно, заходят под козырёк какого-то кафе, садятся за столик словно чужие друг другу. Как же всё глупо. Данил вжимается в кресло, складывает тихо руки и смотрит куда-то в пол. Хоть куда, но не в чужое лицо. Поднять глаза — умереть. Пока рано. — Данëк, мы ведь... — начинает, боится. — Мы не понимаем друг друга, — перебивает, боится. Не понимаем. И именно это так тревожило воспаленный мозг Мирослава, отдавая на языке привкусом шипучей конфеты. Оно било по больным вискам, раскалывало голову надвое и мешало функционировать настолько сильно, что аж слова между друг другом в предложения не клеились. Мирославу хотелось исчезнуть, пропасть, раствориться в лужах весеннего дождя желательно навсегда, да так, чтобы от него осталось лишь огромная хмурая туча панических мыслей. Мирославу просто хотелось, чтобы все стало спокойнее. Так, как раньше — умиротворенно и по-детски глупо, но спокойно, а не то, что происходит сейчас. Надлом, трещина, раскол — череда событий, что разводит их всё дальше друг от друга. Не понимаем. — Сколько бы я не пытался тебе объяснить, что держать абсолютно всё в себе невозможно — тебе всё равно. Ты буквально даже не пытаешься меня слушать, — поднимает глаза, стреляет себе в висок, дышать ровно не получается. — Дань... Вспышка, колющая боль, вздох. — Каждый чёртов раз, когда я пытался успокоиться, закрывал веки и видел смерть, что твоими глазами смотрит, — перебивает наглухо. Даня грубит, Мирослав осторожничает. — Перестань перебивать. — Перестань молчать. Не понимаем. — Дань, ты же знаешь, что я искренне стараюсь делиться всем тем, что чувствую, просто... — наклоняется через стол, цепляет чужое запястье и вкладывает ладошку в свои руки — широкие и тёплые, приятно, — Просто я не привык к этому. — Я знаю, — кивает, моргает часто и сжимает чужую руку сильнее. С Мирославом так безумно сложно, что парень даже не знает, что отвечать. Просто знает. Он знает... — Плачешь? — Заебался. Не понимаем. — Нет, правда. Мы можем пойти обратно... — Мирослав, — перебивает, уже всё равно, — Какие нахуй слёзы? У Плахоти будто взгляд смягчается. Расслабляет брови и смотрит так жалобно, будто понимает. — Ты моргал часто. — На улице ветер, вот и моргаю. Мирослав молчит. И Даня в голове подтверждает: Самый близкий — самый непонятный человек. Одновременно сцепляют руки сильнее, смотрят глупо так, но спокойно. Не понимаем. А почему? — Мир, вот, ты когда-нибудь задумывался о том, что мы могли вообще никогда не встретиться? — двигается ближе к столу, переплетает свои ноги с чужими и вторую ладонь кладёт поверх кокона из рук — старается согреться, переживает. — Нет. Это судьба, она заложена в каждом с самого рождения, мы не вправе её менять, — чуть щурит глаза, анализирует, — А причём здесь это? — Мы ведь не понимаем друг друга, да? — Даня смотрит глазами своими щенячьими и, кажется, парнем налюбоваться не может. Ни одна ссора, ни одно недопонимание в Мирославе красоту его бесконечную не убьёт, хоть спорьте с пеной у рта — Данил не поверит. Скулы его зацелованные полостью, глаза янтарем и золотом блестящие, брови, на которых подушечками пальцев рисовать было интимнее чего-либо. Весь, весь, весь. Весь безумно красивый. Мир улыбается. А мир вокруг них плачет навзрыд, уже не дождь — целый ливень. — Иногда не понимаем, — поглаживает чужую ладошку большим пальцем, поддерживает, — Но невозможно понимать всё и всегда, ты знаешь. Крышковец прикрывает глаза, собирается с мыслями, выдыхает. Мирослав за ним. По-лучше. — Почему мы тогда ссоримся на этой почве? — Не слышим... — не говорит — выдыхает слова, вновь странное ощущение в груди растёт увереннее, — Надо учиться лучше. — Что нужно делать, чтобы не ссориться? — Не любить. Иногда лучше не думать вовсе, чем задумываться. — Мы любим? — О каком "мы" идёт речь? Не понимаем. — Пошли домой, я замёрз, — выдергивает руки, психует. — Мы не договорили, Дань, — сжимает ладони вновь, не даёт уйти просто так. — Мы не понимаем друг друга. Не понимаем. Приехали. Ночь, глубокая, вязкая. Тянет и манит в свои лапы звёздные, окутывая с головой в полнейший мрак и тишину забвеную. Страшно? Почти до дрожи. Челюсть ходит ходуном, мешки под глазами растут всё стремительнее, а короткие кудри на голове давно перестали накручиваться на пальцы. Что же происходит? Мирослав и сам не знает. Номер отеля холодный, проветренный вдоль и поперёк, а в воздух пахнет дождём — сыро. Нужно было закрывать окно перед уходом. Заходят вместе — молчат, раздеваются — молчат, ложатся на свои кровати — молчат. Каждый на свою, не на одну, как обычно, в ногах и руках путаясь, а на разные. Точно что-то происходит. Не понимаем. Данил выглядит настолько обиженным, будто случилось и вправду что-то ужасное, но пока что случились только они. Они. *** — О каком "мы" идёт речь? *** — Мирослав, ты такой даун конченный, знаешь. Плахотя слишком отчётливо дёргается на кровати — всем телом, с макушки до пят. Его глаз не видно, но Данил знает, что там буря, метель, хаос, начало конца, всё, из чего он состоит. Мирослав либо в ярости, либо в полном отчаянии. Подрывается с кровати, нависает над юношей расставляя руки по две стороны от головы. Мирослав и вправду временная петля, бесконечность, стрелки часов, идущие в бесформенном порядке. Мирослав собранный, а Данил в нём беспорядок и точно не творческий. Даня смотрит ему в глаза почти убийственно, и Плахотя будет нагло врать, если скажет, что радужка его не слилась со зрачком. В этой картине странно все — их действия, взгляды, слова, но смогут ли они это исправить? Но Мирослав молчит. Молчит, когда собирает абсолютно все пощёчины лицом, отзываясь лишь тихими вздохами. Молчит, принимая все толчки в плечи и совсем невесомые, словно прикосновения, удары кулаками куда-то в грудь. Молчит, когда весь шквал эмоций и слов на него выливают, словно холодной водой из ведра. Молчит, когда нужно кричать ответы, а не просто объяснять. Молчит, когда пора бы всё это заканчивать, голос делать строже и брать в свои руки, но нет. Молчит, когда от него ждут реакции, ответа, да хотя бы простого, но явного понимания, но Мирослав, чёрт такой, харáктерный до мозга костей. Молчит, когда Даня злится на него настолько сильно, что начинает кричать. Молчит. А Данил вокруг него — звуковая волна, молния, бьет и исчезает, испаряется. Даня — его личный мир, он же и волк в овечьей шкуре. — Как ты такой вообще живешь...!? — Крышковец рычит сквозь зубы, всю злость стараясь в эти слова запихать с остатком, но Мирослав — стена. Ёбаная стена, которую разбить кулаком не получится, максимум надломить, но у Данила уже нет сил ни на что. Он в чужих крепких руках теряется, путается, с криком пытаясь выбраться — не получится, знает. Мирослав молчит, ловя чужое уставшее, совершенно изнеможенное и даже слегка дрожащее после столь громкой истерики тело. Обнимает за талию одной рукой, прижимая к себе, буквально стараясь слиться в одно целое. А другой на макушке мягко устраиваясь, пальцами тонкими и длинными зарываясь в волосы цвета муската, оставляя большой за ухом. Молчит, собирая губами солёные капли бриллианты с щёк, целуя. Но когда слышит всхлип — тоскливый и до скрипа зубов убитый, наконец произносит: — Данëк, эй, я рядом... — врёт или нет не ясно, но сейчас этот момент — мгновение, когда они понимают друг друга полностью. Каждой клеточной тела ощущают эмоции и мысли чужие, будто никогда ничего и не было. Сейчас спокойно, сейчас дышать легче, сейчас всё под контролем. И Крышковец в чужих руках, и слова острые, что за губами таились так долго, и неугомонная погода на улице. Мирослав и есть целый мир, в котором ни войн, ни трагедий, а лишь одна устойчивость на пару со спокойствием. Дане порой слишком важно и нужно просто побыть рядом со своим личным спокойствием, с Мирославом. — Успокоился? Получше, а, Дань? — пальцами невесомо гладит загривок, ведёт по открытой части шеи, а второй рукой сильнее стискивает — показывает, что рядом. Мирослав рядом. Рядом. Он рядом. Это не было утешением, не было ядом, это просто было. Так же, как и Мирослав. Он просто был, без слов, без интонаций, без ощущения близости, но был. Рядом, касаясь чужого плеча своим, молчаливо поддерживая и пихая локтем в бок, когда Данилова голова совсем грустно падала. Мирослав просто был, всегда, везде. Как утешение, как мёртвая точка среди шума, как самый центр хаоса. Мирослав был рядом. И так умиротворенно становится, будто в воздухе летает безмятежность. — Получше... — тыкается лбом в чужое плечо, руки ослабевшие поднимает на лопатки и вздыхает рвано. — Мирик. — Ау? — Мы... Понимаем? — Наверное. Наверное. Блядство. *** Практис. Тот же сценарий. На грудь давит тревога и необъяснимая тяжесть, оставшаяся после тихих слов: — Иди вылечи свою больную голову без меня. Я уже не могу с тобой разговаривать. — говорил ли это Даня в порыве эмоций или взаправду — не ясно, но Мирославу оба варианта, если честно, не особо нравятся. Слова — как нож, тонкие и острые, что проникают с головы в грудь и тянущей болью отдают в сердце. Оно же и перестаёт биться вовсе, когда Крышковец на кровати отворачивается от него, в одеяло кутаясь с головой. Мирослав так и остался стоять в дверях. Сейчас сложнее. Но он ждёт. Ждёт одного человека, не Данила, не Сашу, ждёт буквально второго отца. За окнами гулко шумит ночной город, где-то вдали гудят голоса рабочих отеля и мешаются в одну сплошную кашу, оседая горечью на дне лёгких. Мир в кресле сильнее сжимается, прячет голову в капюшон и дышит. Дышит. Вдох. Выдох. Вдох... Дверь открывается и скрипит совсем тихо, но тишину ломает в треске. Лёня входит аккуратно, словно на чужую территорию. Бросает внимательный взгляд на Мирослава, рассматривает его пару секунд, а потом в глухим стуком ставит стаканчик с остывшим кофе на стол. Мир поднимает голову, изгибает брови, кажется, расслабляется. — Ох, ребятки, что же вы с собой понаделали... — Лёня двигает игровое кресло ближе, садится напротив и неспеша рассматривает настроение парня. Поза его закрытая, руки крестом и голова откинута назад — переживает. Мирослав вроде и закрытый бесконечно, но капитан читает его живьём. — Лёнь, это ужас, — говорит на выдохе, старается выпустить эмоции полностью — не выходит, сложно, — Я не знаю, как мы вообще к этому пришли... — Вы говорили об этом? — знает, что говорили. Знает, что неудачно, но начинает с самого начала. Сейчас только так. Сделать по-другому — соврать, убить ещё юного мальчишку в душе Мирославовой. — Конечно говорили, — Мир отводит взгляд куда-то на пол, садится поудобнее, пятерней вновь волосы поправляет, — Пытались. — И как? — Безрезультатно. Вдох. Выдох. Вдох... — Мирик, ты знаешь в чем причина же, правда? — Лёня ставит локти на колени, руки складывает одна в одну, буравит парня взглядом до души, стараясь всю дурь выбить наглухо. Вишнякова боятся впредь бы, с его-то суровым мужицким видом, а Мирослав ему готов довериться, как самому родному человеку. Правда, словно отцу. — Знаю, — знает, знает, знает. Он, господи-прости, знает. А решить не может. Сколько уже? Время тяжело считать в днях. Тяжело. Мирославу — до безумия, Данилу — до ломоты. — И? — Мы не понимаем друг друга. Не понимаем. Не понимаем. Не понимаем. — Почему же? За окном вновь начинается дождь, бьёт по стеклу и отчаянно просит обратить на него внимание. У Мирослава жёсткое дежавю и у него в моменте словно получается прозреть. Осмыслить, постигнуть невозможное и непостижимое, осознать. У него получается. Впервые это кажется чем-то нереальным, такое, которое другим видится лишь в мечтах и снах. Мирослав в моменте чувствует себя самым счастливым человеком на всём белом свете. Мирослав, наконец-то, себя чувствует. Живым, настоящим, таким же, как и раньше — влюбленным до искр перед глазами. Он глупо улыбается в пол, Лёня ему в лицо. И будто находится та самая, давно потерянная частичка пазла, без которой картина не могла быть законченной. Щелчок. Вдох. Осознание. Выдох. — Потому что разные? Р а з н ы е. Вдох. Выдох. Вдох... — Лёнь, я понял, кажется. Вишняков улыбается по-доброму, правда как отец родной и хлопает Мирослава по плечу, хмыкает: — Просто научись любить его до сердца и глубже, — он встаёт с кресла, треплет отросшие кудри на чужой голове и подхватывает стаканчик со стола, — Я знаю, что ты умеешь, Мирик. — До души? — Мирослав, кажется, в отчаянии, но терпит бурю, что разгорается и в голове, и в душе. Мирослав в принципе очень терпелив. — До конца, Мирослав, — мужчина закрывает окно, убивает точным выстрелом сторонний шум и уже подходит к двери, но оборачивается, — Всё будет, главное поговорите нор-маль-но, — произносит по слогам, носом тыкает в очевидное. И закрывает дверь так же тихо, как и открывал. Тишина. Беспокойный стук сердца. Осознание размером с земной шар. Не понимаем? *** В номер он заваливает громче положенного, стукается плечом о дверной косяк, второпях забегая внутрь. Данил не спит, тусклый свет его телефона рассеивается по комнате и дарит совсем малую, но каплю уюта. Он, недовольно вертится в одеяле, поворачивает голову на Мирослава и проглатывает шоковое выражение лица в мгновение — у Мира глаза столь ясные, будто и вовсе не его. Крышковец хмурится, откладывает телефон и сипит почти шёпотом: — Мирик, че с тобой? — старший смотрит на него в упор, пару секунд думает, а потом скидывает кофту на тумбочку, оставаясь лишь в одной футболке. Шагает ближе, присаживается на кровать рядом и аккуратно, словно прикасаясь к сокровищу, кладёт ладонь на чужую щиколотку. Смотрит, смотрит, смотрит. Дышит. Вдох. Выдох. Вдох... — Я понял всё, Дань. — Что, что ты понял-то? Данил, словно птенец на кровати оживляется, тянется к Мирославу ближе, смотрит вопросительно, ждёт хоть каких-то ответов. Сюрреализм, знаете? Мирослав им пропитан насквозь. Крышковец за челюсть поворачивает его к себе, заставляет смотреть в глаза, но вместо привычного за последнее время холода видит там озарение. Удивляется ещё больше, бьёт щелбан куда-то в чужую губу и ждёт. Ждёт, ждёт, ждёт ответов. А Мирослав лишь умилено улыбается. — Ты под чем-то? Чего лыбишься? — агрессия внутри юного организма не утихает, но и Плахотя уже привык к такому Данилу. — Вот, мы же не понимаем, правильно? — он на кровати вертится, закидывает ноги и садится напротив, чтобы было удобнее. Тыкает пальцем в чужую грудь, отголосками волнения учитывает чужой спокойный пульс. Мирослав странный, Даня не лучше. — Ну... Да, не понимаем, — с выгнутой бровью смотрит на чужую руку, сверху кладёт свою и всё понять не может, что несёт этот идиот, — И? — И я понял почему. — Почему? Вдох. Выдох. Вдох... В унисон, и сердца, и дыхание. — Мы разные. И причём не только в мышлении, принципах, образах жизни, стабильном настроении и даже в банальных улыбках, мы просто разные. Не похожие друг на друга в корне, и, почему-то, не можем с этим смириться и жить нормально. Мы ссоримся не потому что разлюбили или ещё что-то такое, а потому что не можем понять различия. Вот, скажи же, что с человеком гораздо легче общаться, если у вас есть что-то общее, так ведь? — Ну... Да? — А у нас этого общего нет. Просто потому что мы разные, — переводит вторую руку на чужие волосы, убирает каштановые пряди за уши и любуется родинками на шее. — А почему мы любим-то тогда? — смотрит изучающе, сложно, но позволяет делать со своими волосами всё, что душе угодно. Оно и ясно. — Потому что влюбляются не в сходства, а в людей, — и тянется ближе, оставляя между ними расстояние в пару сантиметров, смешно носами касаясь, — Я люблю тебя за тебя, за то, какой ты есть. Расстояние между ними — гораздо больше, чем просто что-то интимное. Это почти как галактика, как свет в глазах, смотря друг на друга. Это — любовь, приторно сладкая, порой жгучая, юношеская, но любовь. Их личная любовь. — А я просто люблю тебя, Мирослав. Без причин и слов, — и целует первый, вновь забирая инициативу. Целует аккуратно, ювелирно, почти опасливо, будто за время этих глупых ссор и забыл вовсе. Валит Мира на локти, ложится сверху и руками шустро обхватывает чужие щёки, большими пальцами поглаживая. Мирослав обнимает за талию, щупает бока и редко считает позвонки, делая паузы, чтобы мутно заглянуть в любовь в чужих глазах. В этом моменте влюбленно всё — от нежных прикосновений рук, до поцелуя, граничащего с сознанием, но самое главное то, что в головах наконец-то порядок. Спокойный, стойкий, как дым, но плотнее, крепче. Как любовь, что в сердцах поселилась. Сейчас хочется жить больше, чем когда либо. Жить, дышать, влюбляться в друг друга заново и любить. Любить, как никогда не умели, как разучились. Целоваться тоже хочется, мокро, долго, с руками на шее, плечах, щеках, затылках, хочется быть ближе. Каждую родинку на чужом теле изучать губами раз на пять, гладить молочную кожу, что под руками словно шёлком рассеялась. Хочется с чужих слов смущаться, смеяться и прятать краснеющие щёки в сгибе чужой шеи. Разглядывать мурашки на предплечьях, заглядывать в глаза спокойно и в ответ получать лишь взаимность. Ни слова, ни действия, а просто взаимность — умиротвореную и тёплую. Вдох. Выдох. Вдох.. — Мирослав, знаешь, а мы, кажется, понимаем, — Даня голову удобно устраивает на чужой груди, наслаждается спокойным дыханием. Улыбается, и глаза его лисьи, сверкают ярче любых звёзд. Понимаем. Наконец-то, понимаем. — Ты прав, — складывает ладони на чужой изящной спине, кладит вдоль позвонков. Улыбается осознанию, что всё случилось так, как нужно было. Так, как хотелось и ему, и Дане, и всем всем всем. Понимаем. Всё мы понимаем. Данил улыбается так искренне, что пиздец. С каждой его улыбкой Мирослав влюблялся всё сильнее. Улыбка его — любовь безмерная, такая, которая слепит своей искренностью и радостью. Такая, которую посвящают лишь единицам, а он каждый божий день делает людей счастливее исключительно ею. Он такой же, как и она — светящийся и жизнерадостный, буквально олицетворение. Когда он улыбается, Мирославу становится спокойнее. Данил просто умеет быть рядом, улыбаясь будучи в метре от парня, а иногда за десятки тысяч километров. Это его собственная изюминка. Личная, но совсем не тайная. Данил такой, какой есть, а она лишь подчеркивает его индивидуальность. И полгода длится ночь. Наша. Тихая и наконец-то спокойная. Такая же, как и частое поднятие Мирославовой груди. Даня считает его вздохи, Мирослав его поцелуи. За дверью жизнь — оживлённая, суетная и совсем привычная для отельного вечера, а в их номере покой стойкий. Сейчас хорошо, завтра будет ещё лучше. Они уверены. Всё всегда заканчивается. И хорошее, и плохое. Но у них есть еще целая вселенная, чтобы делать то, что они не могли в одиночку — любить.