Дом там, где твоя семья

      Медленно, будто нехотя Се Лянь приходит в себя. Темнота вокруг — хоть выколи глаз.       Очень страшно (знать бы ещё, почему). А ещё очень больно. Чёрт бы побрал его дырявую память…       А затем Се Лянь вспоминает. Эта задержка болезненна и томительна, но осознание происходящего накрывает его с головой. Страх пронзает Се Ляня, словно острое лезвие. Он ещё может ощущать фантомный след меча, пронзающего его ребра, дробящего кости и безжалостно вспарывающего внутренности.       Ему хочется закричать. Хочется убежать. Спрятаться.       Се Лянь даже не уверен, что может пошевелиться. Всё, на что он способен в этот момент, — делать рваные вздохи и время от времени нелепо давиться воздухом. На вкус тот как сухие листья. Пространство вокруг полнится тенями.       Это не храм.       Но, пожалуй, не так уж и важно, куда Се Ляня занесло на этот раз. Если это существо перетащило его куда-то ещё, сопротивляться бессмысленно. Демон уже доказал, что может вытворять с ним всё, что пожелает.       Спустя продолжительное время Се Лянь открывает глаза.       Темно. Он понимает, что идёт дождь: по дереву легко и в неровном ритме барабанят капли.       Се Ляню тепло.       На нём одеяло. Прищурившись, он чуть поворачивает голову, чтобы оглядеться. Кажется, он накрыт по крайней мере двумя одеялами, под ними — ещё парочка. Под этими покрывалами Се Лянь чувствует себя относительно невредимым. Он может дышать, не захлёбываясь собственной кровью.       Это совсем не та лачуга, которую он делит с Фэн Синем и родителями — эта хибара ещё более убога.       Се Лянь собирается с мыслями, делая за раз по одному неторопливому вдоху. Спустя ещё какое-то время он поворачивает голову, чтобы рассмотреть комнату, в которой оказался.       Помещение очень тесное. Судя по узким щелям в деревянных досках, сквозь которые просачивается тусклый свет пасмурного дня, это, вероятно, единственная комната во всём ветхом домишке. На двух противоположных стенах имеются окна, занавешенные шторами, но света всё же достаточно, чтобы можно было различить грубые очертания предметов. Местечко выглядит на удивление обжитым: простенький стол, ряд незажжённых свечей, стопки, предположительно, одеял и одежды на полках. В углу, у двери, свалены сухие дрова. Чаша с фруктами и хлебом, кувшин, вероятно, с водой, и до неуместного нежное дополнение в виде маленького белого цветка — всё это расположено на другом маленьком столике всего в нескольких шагах от…       …кровати. Се Лянь лежит на кровати.       Очень осторожно он переносит вес и садится, безучастно оглядываясь. Его взгляд не цепляет больше никаких деталей.       Глаза Се Ляня вновь останавливаются на фруктах. Он вспоминает, каково это — хотеть есть. Проклятье, он действительно очень, очень голоден.       Эту еду явно оставили для него. Кто-то уложил Се Ляня в постель, заботливо укрыл слоями толстых одеял, а рядом оставил еду, так для кого же ещё она может быть предназначена? Се Лянь не понимает. Он голоден. Но эта еда… Он таращится на миску, размышляя, уместно ли желание вонзить зубы в эти фрукты, если они…       Дверь тихонько отворяется, о чём возвещает, скорее, луч света, ворвавшийся в комнату, нежели скрип ссохшихся досок. Се Лянь всё ещё не решил, тянуться ему за едой или нет. Он смотрит на застывшую в дверном проёме фигуру.       Его глаза постепенно привыкают к слабому свету. В дверях стоит высокий худощавый человек, в одной руке у которого корзина, а в другой — рукоять зонтика. Одет он во всё чёрное, за исключением белой овальной маски на лице. На той вырезаны простые, плавные черты — очень мягкое выражение ненастоящего лица. Вошедший, похоже, не сводит с Се Ляня пристального взора.       Значит, пытки ещё не окончены. Кровать, еда, кров — всё это, возможно, лишь способ привести его в чувство перед следующим витком истязаний.        С горечью глядя на незнакомца, Се Лянь отчего-то даже успокаивается. Смирение перед лицом надвигающегося кошмара приносит ему ощущение умиротворения — что-то на грани апатии. Если впереди снова боль, и Се Лянь точно не сможет от неё отгородиться, то к чему изводить себя тревогами понапрасну?       — Ваше Высочество? — зовёт вошедший. Тембр его голоса глубокий и приятный, ласковый, но грозящий вот-вот сорваться. Се Лянь смотрит на него в упор и складывает руки на коленях.       — Значит, ты один из его прихвостней? — безучастно осведомляется он.       — Чьих при… — фигура (Се Лянь на глаз прикидывает, что это молодой мужчина) резко застывает, — вы хотите спросить, служу ли я тому монстру?       Похоже, говорят они об одном и том же существе. И, судя по всему, мнения о нём придерживаются в равной степени дурного. Се Ляню хочется, чтобы это обстоятельство его утешило, но не отвечает — попросту не знает, что ему сказать. Он даже не шевелится.       Незнакомец наконец входит внутрь, закрывает дверь и водружает корзину у большого стола. Складывает красный зонт, прислоняя его к стене. Комната снова погружается во мрак, но затем молодой человек проводит рукой над свечами, и те тотчас же вспыхивают. Значит, у него есть доступ к духовной силе, отмечает Се Лянь, хотя что-то подсказывает ему, что этот человек отнюдь не заклинатель.       — Нет, — произносит наконец мужчина низким голосом, не поднимая глаз от стола, — я не подчиняюсь приказам этого ублюдка.       — Ты призрак, — констатирует Се Лянь. Собственный голос кажется ему чужим.       Пауза.       — Это так.       — Кто же ты такой?       Ещё одна пауза. Белая маска наклоняется так, чтобы они могли посмотреть друг на друга в упор.       На маске не вырезана безумная гримаса скривившегося в рыданиях или захлёбывающегося хохотом человека. Лишь простые черты — улыбка, глаза-полумесяцы и изогнутый рот. Выражение этого лица не искажено от гнева, оно решительное и не мечущееся меж двух полярных крайностей.       Призрак отзывается:       — Я тот, кто в вас верит.       Се Лянь сейчас просто не в состоянии всё это постичь. Он слишком устал, чтобы даже рассмеяться ему в лицо. Всё, что он может сделать, это таращиться на призрака, стараясь разглядеть его как можно лучше в тусклых бликах свечей. У незнакомца чёрные волосы, повязанные в высокий хвост, а на бедре болтается меч — нет, сабля. Трудно сказать о нём что-то ещё.       — Что случилось? — наконец спрашивает Се Лянь.       Призрак колеблется.       — Вам нужно было в безопасное место, — осторожно отвечает он.       — Не уходи от ответа, — бросает Се Лянь, — я помню… — его накрывает волна тошноты, так что он прикрывает глаза, стараясь дышать как можно медленнее, пока не отпустит, — …храм. Что было потом?       Призрак склоняет голову.       — Я… я тоже там был, — тихо бормочет он, — этот… этот монстр позволил мне подойти к вам только после…       — Где он сейчас? — перебивает Се Лянь.       — Не знаю, — поспешно отвечает призрак, — но он больше никогда вас не тронет.       Се Лянь в это не верит ни на миг. Безликий Бай с ним ещё не закончил. Се Лянь пока жив, а значит, любимая игрушка всё ещё представляет для него нешуточный интерес.       — И как же ты собираешься меня защищать? — холодно спрашивает он.       — Всеми доступными мне способами.       — Этого будет недостаточно, — заявляет Се Лянь.       — Тогда я стану сильнее, — говорит призрак, будто бы всё вот так просто. Се Лянь качает головой.       — Ты и правда там был? — спрашивает он, ощущая внутри себя лишь выжженную пустошь.       Кивнув, призрак бормочет:       — Тогда я был только призрачным огоньком. Сам не до конца понимаю, что произошло, но…       Се Лянь прищуривается. Всё, что он хочет сделать, — лечь обратно и сдохнуть, но это заявление озадачивает его в достаточной мере, чтобы удержать ненадолго внимание. Надо бы понять, на чьей этот призрак стороне. Может, оно и не важно, но, к своему собственному раздражению, Се Ляню любопытно.       — Сейчас ты явно не призрачный огонёк, — бросает он.       — Нет, — соглашается призрак.       — Призраки становятся сильнее, имея цель. Неужели случившееся в храме так сильно тебя расстроило? Так возмутило? — насмешливо приподнимает бровь Се Лянь. Этот призрак попросту глупец, да ещё и наивный, раз ему действительно есть до него какое-то дело.       — Меня удерживает не злость, — отвечает призрак мягко, но уверенно.       — А что же тогда? — хмыкает Се Лянь тем же сочащимся злобой тоном, — твоя вера в меня?       — Да.       Се Лянь фыркает:       — Ну и дурак. Проваливай.       — Я не могу, Ваше Высочество.       — Рассею, — угрожает Се Лянь, хотя и сам не уверен, хватит ли ему на это сил.       — Хорошо.       — «Хорошо»?       Призрак, слегка опустив голову, говорит:       — Я хочу остаться с вами. По крайней мере, до тех пор, пока этот демон не будет уничтожен. Но если Его Высочество действительно не желает моего существования, значит, мне следует покинуть этот мир.       Се Лянь хмурится. Происходящее, безусловно, выводит его из себя, но он неожиданно для самого себя понимает, что в глубине души не хочет его рассеивать. Присутствие призрака в общем-то не причиняет ему неудобств.       — Ты собираешься остаться со мной, — сухо повторяет Се Лянь. Поверить в это трудно. Му Цин вот не пожелал остаться. Фэн Синь уже некоторое время им недоволен. Тем не менее, призрак кивает. — Что, по-твоему, означает «остаться со мной»?       — Защищать вас, — сообщает призрак, словно простодушное малое дитя. Мгновение спустя он добавляет, — зарабатывать деньги. Искать еду. Чинить дом.       Похоже, он прекрасно осведомлён, в каких условиях проживает Се Лянь.       — Вот как, — отзывается тот, — и как долго ты за мной шпионил?       — Уже давно, — тихо признается призрак.       Се Лянь представляет себе этот крохотный призрачный огонёк, порхающий вокруг его обветшалого дома и с трепетом заглядывающий в окна. Ему бы почувствовать себя оскорблённым, да только происходящее кажется столь нереальным, что ему попросту всё равно.       — Ты пытался меня остановить, — вдруг понимает Се Лянь, — хотел, чтобы я развернулся от храма прочь. Это был ты, верно?       Призрак кивает.       Кто-то пытался за ним присматривать. Когда он падал, кто-то попытался его подхватить. Се Лянь чувствует, как грудь сжимает от приступа несвоевременной боли, так что снова прикрывает глаза, делая глубокий, медленный вдох.       — Зовут тебя как? — наконец спрашивает он.       — У меня нет имени, Ваше Высочество.       — Совсем?       — Нет такого, которое стоило бы назвать.       — Придётся выбрать, — жёстко отзывается Се Лянь. Его снедает смутно тревожащее чувство, что этот призрак надолго затесался в его жизнь, так что имя ему точно понадобится — если, конечно, он не решит его всё-таки рассеять.       — Его Высочество может звать меня как пожелает.       Откровенно говоря, нет У Се Ляня ни сил, ни желания выдумывать что-то серьёзное для этого незнакомца, потому он равнодушно бросает:       — Тогда будешь Умином.       Призрак склоняет голову ещё ниже, сутулится сильнее, но не от бессилия — скорее, в принятии. Кажется, ему по душе это обезличивающее жестокое имя.       — Звучит прекрасно, — откликается он.       Се Лянь хмурится ещё сильнее.       — Поскорее выбери себе другое.       Умин кивает:       — Спасибо, Ваше Высочество. Я над этим поразмыслю.       Се Лянь вздыхает. Это существо безнадёжно.       — Так что произошло? — повторяет он, — ты притащил меня сюда, уложил и неусыпно заботился? Как долго я пробыл без сознания?       — Три недели, Ваше Высочество.       Се Ляню, вероятно, стоило бы встревожиться. Для своей семьи он снова исчез. Но какая теперь разница? Наверняка ожидать от него подобных выходок — дело для них в эту пору привычное.       — Знаешь, где мои родители?       — Всё ещё в доме. Мы недалеко.       — Отведи меня туда, — Се Лянь, приподнявшись, выскальзывает из-под одеяла, но едва не валится наземь, когда ноги касаются пола. Умин моментально его подхватывает.       Замерев, Се Лянь поднимает на него удивлённый взгляд, пытаясь найти в себе силы разозлиться: как тот посмел к нему прикоснуться! Призрак придерживает его одной рукой под локоть, другой — за талию, но едва только Се Лянь обретает равновесие, мгновенно отступает на три шага назад, почти вплотную к стене. По пути он бедром задевает стол, и горящие свечи опасно содрогаются.       — Простите, — торопливо произносит Умин.       Се Лянь смотрит на него со странным выражением лица. Затем оглядывает себя с ног до головы. И снова переводит взгляд на призрака.       — Ты меня переодел? — спрашивает он ровным голосом. На нём чистые белые одежды, но явно никогда ему не принадлежавшие.       — Я… — Умин в защитном жесте выставляет перед собой раскрытые ладони и отступает ещё дальше, заикаясь, — я не мог оставить… старые ведь были… я не…       Се Лянь наблюдает за этим беспомощным лепетанием всего пару секунд, прежде чем в его сердце просыпается крупица жалости. В целом, ситуация — кошмар. Обхохочешься. Честно говоря, к горлу подкатывают слёзы.       Он разражается страдальческим хохотом. Не от облегчения. Что-то подобное, вероятно, испытываешь, когда вправил вывих, а боль лишь усилилась. Судорожно обняв себя руками, Се Лянь вздыхает.       — Чего смущаешься? — спрашивает он Умина, — вряд ли я был таким уж писаным красавцем. Небось это было всё равно что наряжать тарелку томатного супа.       Он знает, что зло издевается над тем, кому, возможно, пришлось сдирать с него разодранную одежду, заляпанную свернувшейся кровью и остатками внутренностей. Явно всё так и было — дрожащие руки Умина определённое тому подтверждение. Образ того, как призрак, едва обретший тело, с содроганием выдёргивает клочья прилипшей ткани из развороченной грудной клетки Се Ляня, вызывает у него новый приступ истерического хохота.       Это совсем не смешно. Он не понимает, почему вообще исторгает из себя эти звуки, когда следовало бы вопить от ужаса.       Се Лянь не замечает, в какой момент его грудь сдавливает рыданиями, судорожно, до рвоты.       Кажется, призрак помогает ему сесть, когда становится ясно, что сохранять вертикальное положение он больше не может. Умин стоит перед ним на коленях, держа его руки в своих подрагивающих ладонях.       Се Лянь не может это прекратить. Не может вымолвить ни слова — дышать-то, резко и прерывисто хватая ртом воздух, едва в состоянии. Он пытается согнуться пополам, прижаться лбом к коленям, и Умин отпускает его руки, а затем, приподнявшись и прошептав короткое «Простите», заключает его в крепкие объятия.       В этот конкретный момент Се Лянь не более чем комок нервов, способный следовать лишь самым жалким и низменным своим побуждениям. Он склоняется к Умину, хватая его за грубую чёрную ткань на спине, и горько рыдает тому в плечо.       Он плачет до полного изнеможения. Легче не становится на ни миг. Се Лянь ощущает себя безвольной тряпичной куклой: когда Умин укладывает его обратно в постель, он даже не предпринимает попыток этому воспротивиться.       — Пожалуйста, — шепчет призрак, — отдохните ещё немного. Мы скоро уйдём.

***

      Когда Се Лянь просыпается снова, он всё ещё чувствует себя измотанным. В лачуге больше никого нет.       Дождь прекратился, и сквозь окна внутрь льются лучи мягкого дневного света. Се Лянь садится, щурясь, пальцами откидывает волосы с лица и морщится, ощутив, насколько они грязные. Мылся он три недели назад. Сил на то, чтобы этого устыдиться, он найти в себе не может.       Окинув взглядом хижину, Се Лянь замечает, что почти все вещи убраны по сумкам. Полки пусты, а запасные одеяла свёрнуты в аккуратные рулоны.       Снаружи раздаются ритмичные тихие щелчки и потрескивание. Се Лянь отодвигает занавеску у кровати и выглядывает в окно.       Их скромное жилище расположилось на лесной полянке, окружённой высокими мрачными соснами. Влажная земля устлана ковром прелой опавшей хвои. В центре — чудом оставшийся сухим участок голой земли, на котором пылает небольшой костёр: сверху установлен котелок, а рядом — большая корзина с продуктами, вероятно, принесёнными Умином накануне. Сам призрак расположился у костра, чтобы присмотреть за едой.       Се Лянь поднимается с постели. У двери он обнаруживает свои сапоги — чище новых, должно быть, Умин оттёр с них кровь. Потянувшись немного, чтобы напомнить измученному телу, как пользоваться ногами по назначению, Се Лянь толкает перед собой дверь и выходит наружу.       Когда Умин поднимает взгляд, вся его фигура приходит в движение, будто у котёнка, который держит хвост трубой при виде того, кто ему нравится. Се Лянь едва не фыркает. Умин почтительно поднимается на ноги:       — Как вы себя чувствуете, Ваше Высочество?       Как же, по его мнению, должен чувствовать себя Се Лянь? Признаться честно, он до сих пор не уверен, что его внутренние органы находятся на положенных им местах. И вообще, он даже не проверял, как теперь выглядит его кожа. Может, остались жуткие шрамы. Нет, любые шероховатости и узелки ощущались бы под слоями одежд. Наверно, теперь он весь как новенький.       Се Лянь только качает головой. Не утруждая себя ответом на столь глупый вопрос, он осведомляется:       — Чем ты занят?       Умин на мгновение замирает, смотрит на котелок, а затем снова поднимает глаза.       — Я сварил вам рисовый отвар.       — Неужели? — с каждым мгновением Се Лянь начинает всё больше раздражаться. Умин просто расселся у костра в прекрасный солнечный день и варит ему кашу. Он подходит ближе и заглядывает в котелок — и правда, вполне приличное конджи. От костра тянет дымом, но сквозь него пробивается аппетитный аромат.       — Я не знал, что вы предпочитаете, — извиняющимся тоном говорит Умин.       — Что ты в неё положил?       — Дроблёные грецкие орехи и мёд.       — Дроблёные грецкие орехи и мед, — медленно повторяет Се Лянь.       — Да.       — А рис ты где достал?       — Обменял на оленя.       — А орехи?       — За них я… не платил, — признается Умин.       — А мёд? — продолжает Се Лянь, получая мстительное удовольствие от расспросов. После всей этой раздражающей доброты — вполне справедливо.       — Дикий. Я его процедил, — отвечает тот.       — Ты процедил мёд для моего отвара.       — Да, — отвечает Умин, и голос его вместе со всей позой становится всё более смущённым.       Се Лянь уже подумывает огрызнуться, что он вообще-то не любит сладкое, но призрак выглядит таким жалким… Се Лянь долго молчит, рассматривая его исподлобья, а после вздыхает:       — Ладно. Дай попробовать.       Умин снова опускается на колени у костра и накладывает порцию каши в фарфоровую чашку, слишком изысканную для подобной незатейливой обстановки. Се Лянь опускается на землю рядом и берёт миску в руки. Он подносит ложку ко рту и замирает, когда густое варево касается языка.       — Слишком сладко? — сжав кулаки на коленях, спрашивает Умин.       Се Лянь, нахмурившись, жуёт, глотает и отправляет в рот ещё. Умин не двигается до тех пор, пока Се Лянь, проглотив вторую ложку, не произносит хриплым голосом:       — Нет. Всё хорошо.       — Что-то не так? — обеспокоенно спрашивает Умин.       Се Лянь едва не смеётся ему прямо в лицо. Да всё не так! Вместо этого он делает вид, что не оказался на грани нервного срыва из-за миски конджи.       — Я… давно не ел ничего настолько вкусного, — признаётся он. Говорить подобное сродни предательству по отношению к матери, но факт остаётся фактом: её навыки готовки ужасны. А эта вот каша хороша. Немного сладкая, совершенно незамысловатая, но именно тем и прекрасная.       Умин заметно расслабляется. Затем, не говоря больше ни слова, он поворачивается обратно к огню и снимает крышку с расположенного у края очага глиняного горшка. Внутри обнаруживается нарезанное мясо (похоже, фазан и свинина), а рядом — овощи, ещё упругие и пахнущие имбирём и травами. Умин накладывает в другую чашу второе блюдо. Се Лянь от неожиданности едва не давится следующей ложкой каши.       — Всё время, пока я спал, ты потратил на приготовление пищи? — спрашивает он в недоумении.       — Я ещё и сумки собрал, — бормочет Умин.       Покачав головой, Се Лянь интересуется:       — Эти вещи ты принёс сюда за три прошедшие недели?       — Да.       — А одежда? — продолжает Се Лянь, — вся белая, я заметил. Где ты её взял?       — За часть я заплатил, — оправдывается Умин.       В итоге Се Лянь съедает всё до последней ложки. Еда проста и даже близко не напоминает изысканную дворцовую кухню, но приготовлено явно со знанием дела. Он с ироничной усмешкой думает, что, может, было бы неплохо оставить Умина рядом — пусть даже в качестве повара. Тот уговаривает его запить всё водой, и Се Лянь достаточно великодушен, чтобы уступить этой его блажи. Затем он отставляет чашу в сторону, вздыхает и откидывается назад, опираясь руками о землю.       Недаром любое празднование всегда сопряжено с приёмами пищи: с полным животом и живётся как-то веселее. Еда в состоянии собрать человека по кускам в единое целое.       Ужасно злит, честно говоря, что после сытного завтрака он почувствовал себя несоизмеримо лучше. Что всё оказалось так просто.       — Как ты назвал бы это блюдо? — спрашивает Се Лянь, чтобы немного развлечься.       Помявшись, будто вопрос с подвохом, Умин рискует:       — Мясо и овощи?       — Нет, нет. Ты готовишь для члена императорской семьи. Нужно название. Желательно с отсылкой к поэзии.       Помедлив, Умин признаётся:       — Я не очень хорошо разбираюсь в поэзии, Ваше Высочество.       — Хм. Ну хорошо. Это, — Се Лянь указывает на кашу, — будет называться «Тень цветущих цветов». А это, — кивает на пустую тарелку, где раньше были овощи и мясо — «Фениксы и журавли».       Умин кивает, будто всё это чрезвычайно увлекательно.       — Вы даёте им названия, чтобы я… я мог приготовить их для вас снова? — с надеждой спрашивает он.       — Конечно, — Се Ляню, по правде говоря, всё равно. Это была просто вкусная еда на один раз и не более. — Мне нужно искупаться. Здесь есть поблизости река?       — Ах, да! — выпаливает Умин, вскакивая на ноги, и бежит в дом, чтобы принести Се Ляню сменную одежду, одеяло и кусок мыльного корня.       Он объясняет Се Ляню, как пройти к реке. Их домик находится у подножия горы, а местечко, куда он указывает, затаилось у небольшого каскада водопадов — там, где поток воды становится чуть тише и прозрачней. Сосны растут там плотной стеной, смыкаясь кронами и создавая купол тишины и покоя.       Так тихо… На краткий миг Се Лянь позволяет себе просто закрыть глаза и сделать несколько спокойных вдохов.       — Я… — сзади доносится голос Умина, — я подожду… вон там…       Что-то равнодушно промычав, Се Лянь даже не оборачивается.       — Хочешь понаблюдать за окрестностями?       — Я бы предпочел остаться рядом, — бормочет Умин. Это даже трогательно, что он так боится оставить Се Ляня одного, — если вы не против.       — Почему бы и нет? — не отводя глаз от воды, откликается Се Лянь и принимается слой за слоем избавлять себя от одежды, в которую облачил его призрак. — Ты ведь уже видел меня обнажённым, а?       Умин издаёт невнятный звук. Се Лянь более не удостаивает его вниманием, и вскоре у его ног образуется куча тряпья.       Добравшись до внутренних одеяний, он замирает, чувствуя, как предательски подрагивают руки. С усилием он наконец срывает с себя нательную рубаху и смотрит на кожу.       Гладкая. Целая. Без единого шрама.       Се Лянь молча вздрагивает.       Выходит, Умин действительно полностью его переодел. Каждый клочок его старой одежды наверняка до нитки пропитался в крови, так что предусмотрительность призрака пришлась как нельзя кстати. Се Лянь задаётся вопросом, пришлось ли Умину помыть его бесчувственное тело или же он просто отёр его влажными полотенцами, смывая кровь. В этот момент он даже не может позволить себе роскошь испытать по этому поводу некоторый стыд.       Се Лянь неторопливо купается, тщательно намыливая каждую конечность, а затем промывает и волосы. Выполняя эти медитативные ритуалы, он словно бы возвращает себе контроль над собственным телом: упражнение состоит в том, чтобы снова ощущать себя в границах собственной кожи, целостность которой надлежит непременно беречь.       Се Лянь накормлен и чист. Он отдохнул. Он не ранен. Он в замешательстве.       На берегу Се Лянь вытирается одеялом, а затем надевает новую одежду. Всё это время Умин стоит у опушки леса, стыдливо отвернувшись. Его застенчивость попросту смехотворна.       Всё это время Умин обходился с ним так почтительно, был так предельно внимателен к его нуждам и комфорту. Се Лянь долго вглядывается в его спину, размышляя. Как удобно, что такой верный последователь объявляется именно тогда, когда он больше всего в нём нуждался. Один толчок — и рухнул бы с головой в непроглядную тьму. Ан нет, вы поглядите-ка: воистину луч надежды, осветивший его незавидное существование в момент наибольшей уязвимости.       Се Лянь недобро смеётся себе под нос.       — Всё нормально, — говорит он, — можешь прекращать этот спектакль.       Призрак словно обращается в камень, ещё более неподвижный, чем прежде. Не оглядываясь, он лишь слегка склоняет голову в сторону.       — Ваше Высочество?       — Какой же я дурак, — бормочет Се Лянь, — и ведь даже не сразу понял. Всё же было перед носом, — он резко обрывает себя и продолжает уже совсем другим тоном — холодным, как лезвие, — повернись. Имей смелость хотя бы взглянуть мне в глаза.       Умин медленно оборачивается. Его руки, свободно висящие по бокам, явно не несут никакой угрозы и всё же слегка подрагивают.       — Ваше Высочество, — шепчет он, — я… я не хотел… Клянусь, я не собирался…       — Довольно, — отрезает Се Лянь, — ловко придумано, не отрицаю. Новый вариант пытки, прямо-таки с изюминкой. Но можешь расслабиться — не стоит так усердствовать, — Умин снова замирает, будто разом обратился в статую, — что, весело тебе? Смотреть, как я сплю, кормить с ложечки, сторожить, пока купаюсь? Выжидал, пока вотрёшься в доверие, чтобы затем сбросить маски?!       — Нет! — срывается с губ Умина, резкое, отчаянное, как вспышка невыносимой боли, — нет, клянусь, я никогда… я не хотел…— голос его срывается, вибрирует, словно струна на грани разрыва. Это выводит Се Ляня из себя.       — Замолчи! Перестань мне врать! Что, под маской снова моё лицо?!       Умин замирает и с сомнением поворачивает голову в его сторону.       — Что? — в его голосе звучит искренняя растерянность.       Се Лянь не может понять, зачем тот продолжает отыгрывать эту роль. Он идёт к нему, ступая босыми ногами по ковру из острых сосновых иголок; влажные волосы липнут к лицу и шее. Чувство наготы и беззащитности сжимает Се Ляня изнутри.       — Если тебе так не терпится лично всадить в меня нож, — резко бросает он, — давай уже. Не трать время на этот дешёвый спектакль.       — Ваше Высочество, — говорит Умин, и в его голосе наконец мелькает тревога, — о чём вы говорите?       — Довольно! — выкрикивает Се Лянь. Он уже достаточно близко, чтобы одним резким толчком отбросить Умина назад. Тот совсем не оказывает сопротивления; его спина ударяется о ближайшее дерево с такой силой, чтобы ствол жалобно скрипит, а с веток падают шишки. — Прекрати эту игру! Я знаю! У меня нет верующих! Я жалок, я всё это знаю! Так зачем тебе продолжать эти издевательства?!       — Ваше Высочество, — с отчаянием взывает к нему Умин, — за кого вы меня принимаете?       — Очевидно, что ты Безликий Бай! И как я не понял этого раньше? Только тебе могло прийти в голову так изощрённо меня доламывать!       Умин не может вымолвить ни слова. Се Лянь ждёт, надеясь, что тот просто прекратит этот маскарад.       — Нет, — наконец произносит Умин, и даже голос его звучит вдруг иначе — решительно и твёрдо. Се Лянь кожей ощущает тяжесть его взгляда. — Нет. Рассейте меня, если хотите, но я не позволю вам думать, будто я — это он.       Се Лянь снова разражается смехом — в высоких нотах, на грани безумия. Этот звук обжигает изнутри, как холодный воздух в истерзанных лёгких. Он делает ещё шаг вперёд, хватает Умина за ворот его чёрных одежд и снова с силой швыряет его спиной о ствол дерева. Тот, кажется, даже не вздрагивает.       — Тогда докажи это, — с вызовом бросает Се Лянь, — докажи, что ты — не он. Убеди меня, что ты, возможно, тот, кто ещё в меня верит.       Умин колеблется, и у Се Ляня вырывается безрадостное фырканье.       — Так я и думал, — глухо произносит он и, протянув руку, одним движением срывает с лица Умина маску. Тот совершенно внезапно оказывает сопротивление, но тем лишь образом, что отшатывается как можно дальше назад и хлопает себя рукой по правому глазу.       Это лицо не принадлежит Се Ляню. И это даже не другая, ещё более пугающая маска. Лицо напротив даже нельзя назвать безобразным — отнюдь, принадлежит оно юноше, прекрасному в резкости своих черт, с одним широким чёрным глазом, смотрящим на Се Ляня в упор.       Се Лянь хмурится, напряжённо вглядываясь. Он нисколько не убеждён.       — Ладно, — холодно, с откровенной издёвкой бросает он и отбрасывает маску в сторону, снова хватая Умина за ворот одежд. — Если ты не он, кто же ты? Как тебя зовут на самом деле?!       — У меня и правда нет имени! — настаивает Умин, дрожа всем телом. Что ж, если он пугается подобной мелочи, возможно, даже не будь он Безликим Баем, для Се Ляня он совершенно бесполезен. — Отец никогда не признавал меня своим сыном, чтобы давать мне имя!       — Как же тогда тебя звала мать?!       Умин сдавленно всхлипывает — не то выдох, не то стон — и сильно сжимает веки. Едва слышно он шепчет:       — Хунхун-эр.       Руки Се Ляня бессильно опускаются. Он смотрит на призрака в упор, не в силах отвести взгляд. В ужасе от самого себя, он чувствует, как по телу пробирается холодок. Перед внутренним взором всплывает тот маленький, неукротимо яростный мальчик с повязками на правой стороне лица и огромным чёрным глазом.       — Как… — с трудом выговаривает Се Лянь, будто каждое слово наждачкой проходится по его истерзанному горлу. Стыд обжигает глаза. Как он мог так обращаться с этим дорогим ребёнком?       Затем Се Лянь срывается. Он хватает в кулак одежду Умина, рывком притягивает к себе и швыряет обратно в дерево с такой силой, что слышен треск. Ствол сотрясается, с треском наклоняется и, не выдержав, валится назад, сметая всё на пути. С ветвей в панике взмывают птицы.       — Как смеешь, — ярится Се Лянь. Он снова толкает Умина, и тот падает навзничь, даже не пытаясь защититься — не отводит руки от глаза, чтобы облегчить падение. — Как смеешь использовать его имя! Как смеешь говорить о нём со мной, демон!       — Это я, — протестует Умин, приподнимаясь на левом локте, — Ваше Высочество, умоляю, это и правда я! Проверьте меня! Я сделаю всё, что угодно, только не думайте, будто я — он!       Се Лянь не может принять, что существо это — Хунхун-эр. Он хочет, чтобы тот мальчик остался жив и оставил позади тот позор, коим нынче обратился наследный принц Сяньлэ. Неужели жизнь обошлась с ним настолько жестоко?..       — Очень хорошо, — усмехается Се Лянь, — поведай мне о чём-то, что известно лишь Хунхун-эру.       Умин одно мгновение молча разглядывает его, и грудь его всё ещё вздымается сильнее, чем положено призраку, словно на миг он вернулся к человеческим привычкам.       — Когда вы поймали меня, — мягко произносит он, — то сказали мне не бояться.       — Конечно, сказал! — рычит Се Лянь, — что ещё я мог сказать ребёнку в подобных обстоятельствах?!       — В день парада, — снова пытается Умин, — вы оборонили серёжку. С алой бусиной.       Се Лянь замолкает. Это правда. Он помнит, как собачились из-за этого Му Цин и Фэн Синь.       — Откуда ты знаешь? — бормочет Се Лянь.       — Она выскользнула во время выступления, — продолжает Умин, — я её поймал. И… м-м-м, не отдал вам обратно.       — Украл мою сережку, — безапелляционно констатирует Се Лянь. Умин кивает, прикусывая губу, — чтобы продать, полагаю?       — Она сейчас с моим телом, — тихо произносит Умин, и Се Ляню больше всего на свете хочется, чтобы тот просто всадил в него нож. Он не может допустить мысль, что всё это окажется правдой. Се Лянь качает головой, изо всех сил отказываясь верить.       — Кто знает, как долго этот ублюдок за мной шпионил, — как это ни жалко, он цепляется за любые объяснения, хотя это конкретное не выдерживает ни малейшей критики, — ты, вероятно, увидел, как мои помощники из-за этого устроили склоку.       Умин прикрывает глаза, глубоко вдыхает и пробует снова:       — Вы ответили на мою молитву. И говорили со мной. Никто другой этого не слышал, а сам я не рассказывал ни одной живой душе.       Се Лянь лихорадочно роется в памяти. По костям расползается липкий ужас.       — Я спросил вас, зачем мне жить, — продолжает Умин.       — Остановись, — выдыхает Се Лянь. Он не может вновь услышать брошенную им ненароком фразу. За все месяцы унижений и боли ему ещё не доводилось испытывать большего стыда. Се Лянь закрывает лицо руками, безуспешно силясь выровнять сбившееся дыхание. — Не говори этого. Пожалуйста.       Фэн Синь и Му Цин присутствовали при той молитве, но ни одному из них бы и в голову не пришло об этом упоминать. Всё, что случилось, было исключительно между Се Лянем и тем лишившимся всякой надежды ребёнком.       Умин послушно закрывает рот, и Се Лянь медленно оседает на землю. Его отчаянно трясёт, но слёзы к глазам не подкатывают. Он просто хочет, чтобы всё уже закончилось.       Именно он — Хунхун-эр — некогда стоял в том крохотном всеми забытом святилище, взывая к небесам с вопросом о причине жить. Тогда ему даровали надежду — жить ради одного человека, что однажды спас его и подарил тепло, когда весь остальной мир его отверг. Учитывая все детали, становится ясно, почему Се Лянь произвёл на мальчика столь сильное впечатление — настолько, что тот с упрямством, достойным глупца, продолжал ему поклоняться. Каждая их встреча стала для этой юной потерявшейся души поворотным моментом судьбы.       — Я сказал тебе жить, — выдавливает Се Лянь, пряча лицо в ладонях. Он сгорает от ненависти к себе. Ему тошно от того, что кто-то ещё способен в него верить, будто он того заслуживает.       — Простите, Ваше Высочество, — мягко говорит Умин. Поблизости раздаётся шуршание ткани и сосновых иголок, так что он, кажется, придвигается к нему чуть ближе. — Я действительно пытался. Но всё, что смог — это остаться.       Се Лянь тихо, горестно стонет, закрывая лицо руками, и опускается наземь, почти касаясь коленей лбом.       — Прости, — бормочет он срывающимся голосом так громко, как только может, — мне жаль.       Он слышит, как Умин шепчет его старый титул, и ощущает лёгкое прикосновение к своей руке — ровно настолько мягкое, чтобы не тревожить, но достаточное, чтобы утешить.       — Тебе следует упокоиться с миром, — сдавленно произносит Се Лянь. Это всё, что он может даровать Хунхун-эру в ответ.       — Я не хочу уходить, — тихо отвечает Умин, и до Се Ляня доходит: некогда он дал этому мальчику причину жить, и тот держался за неё до конца. А теперь, когда он просит его уйти, тот выбирает остаться.       Се Лянь кивает, не поднимая глаз.       — Можно, я останусь? — спрашивает Умин на грани слышимости, словно слишком громкие звуки могут потревожить Се Ляня, хрупкого, как стекло, — с вами?       — Я тебя не заслуживаю, — просто заключает Се Лянь.       — Вы заслуживаете намного большего, — упрямо отвечает Умин, — но у вас есть только я.

***

      Се Лянь натягивает сапоги и без сопротивления позволяет Умину увести его обратно к их временному пристанищу. Пальцами он выдёргивает из волос налипшие сосновые иголки, а затем небрежно собирает их наверху, даже не замечая, как холодная влага стекает по длинным прядям.       — Без телеги, боюсь, придётся ходить за вещами дважды, — замечает Се Лянь, оглядывая собранные и упакованные Умином припасы.       — Я донесу всё сам, — спокойно отзывается тот.       — И как же? Удержишь все восемь мешков у себя на голове? Будешь выглядеть ужасно глупо, — говорит Се Лянь.       С лёгкой улыбкой юный призрак смотрит на Се Ляня сквозь повязку, скрывающую правый глаз. Он заменил маску длинной полоской белых бинтов, оставив лицо наполовину открытым.       — Вы бы посмеялись? — спрашивает он.       Сердце Се Ляня — новое, только-только вставленное обратно в грудь — едва ощутимо сжимается. Он не уверен, доводилось ли ему раньше видеть улыбку на этом лице. Она ему очень идёт.       Он всё ещё смотрит на Умина с тихим, мучительным восхищением, не до конца веря, что тот действительно рядом. Когда пауза затягивается, Умин облокачивается бедром на стол и складывает руки на груди.       — Пусть будет два захода, — уступает он, но едва заметная улыбка тут же исчезает. Призрак хмурится, мнёт рукав пальцами, а затем, после короткой паузы, всё же произносит, — есть ещё одна вещь.       Се Лянь молча ожидает продолжения, и потому Умину ничего не остаётся, кроме как отступить в угол комнаты и со вздохом продемонстрировать то, что до сей поры ускользало от взора Се Ляня. Он кладёт предмет на стол с такой поспешностью, будто и сам не желает прикасаться к нему дольше необходимого.       Чёрный меч.       Весь тот хрупкий покой, что Се Лянь успел по кусочкам обрести за последние часы, рассыпается прахом в один миг. Он резко, будто от ожога, отшатывается назад.       — Эта вещь, — произносит Умин глухо, с явным отвращением, — нашла меня, когда я выносил вас из храма. Он сказал, что это для вас. И дал понять, что если я рискну от него избавиться, то… — он замолкает на полуслове и лишь тогда поднимает взгляд, — я подумал, что, может, вы захотите отрубить ему голову этим мечом, — холодно заканчивает Умин.       Се Лянь задерживает на оружии взгляд всего лишь на миг, без слов давая понять, что чувствует то же самое. Он делает шаг вперёд, поднимает меч и молча крепит его к бедру. Затем хватает две сумки с припасами, перекидывая по одной через каждое плечо.       — Идём, — коротко бросает он.       Погода в этот день стоит как никогда ясная, и дорога вдоль подножия горы к дому семьи Се Ляня не вызывает трудностей. Они идут неторопливо, иногда перебрасываясь парой фраз.       — Не удивляйся, если они встретят тебя настороженно, — предупреждает своего нового спутника Се Лянь, — мой друг всё ещё убеждён, что он мой телохранитель, и с подозрением относится к незнакомцам, а отец… не знаю, — прикусив щёку, Се Лянь добавляет, — они думают, я помутился рассудком, — Умин бросает на него хмурый взгляд, но Се Лянь, не выдержав, опускает глаза и сосредотачивается на корнях под ногами, — я и правда вёл себя как безумец.       — Это не так, — говорит Умин.       — Мне повсюду мерещился Безликий Бай, — с нажимом отвечает Се Лянь.       — Я вам верю.       Се Лянь фыркает:       — А если я действительно схожу с ума? Тогда ты примешься потакать моим бредням?       — Нет, — отзывается Умин, — но и не стану от них отмахиваться.       Се Лянь ловит себя на мысли, что, может, безумие и не такая уж плохая перспектива — особенно в сравнении с тем, чтобы жить, будучи преследуемым монстром. Особенно если кто-то просто готов быть рядом и подставить плечо.       — Посмотрим, вернётся ли он, — мрачно замечает он.       — Тогда я его убью, — заверяет Умин.       — Я же собирался отрубить ему голову?       — Тогда я его подержу, — исправляется Умин. Несмотря ни на что, Се Лянь рискует улыбнуться.       — Им может прийтись не по душе, что я привёл домой призрака, — продолжает Се Лянь, — потому тебе придется убедить их, что ты человек.       — Я знаком с этой ролью, — отзывается Умин, и в его голосе сквозит сухое, едва заметное фырканье.       Шутка мрачная, но сейчас она как никогда кстати. Се Лянь замечает, что Умин вдруг задержался на месте, и сам останавливается, оборачиваясь в его сторону.       Умин стоит, уставившись в землю с крайне сосредоточенным выражением. Затем глубоко вдыхает, выпрямляется и чуть наклоняет голову в сторону, словно собирается хрустнуть шеей.       Его одежда неуловимо меняется.       Вместо прежнего образа — сплошь чёрного, практичного и ничем не примечательного — на нём теперь незамысловатый наряд обычного юноши, которого можно в любой день встретить на улице: сапоги из добротного материала, светлые льняные штаны, простая белая рубаха и короткая тёмная накидка, гораздо менее напоминающая солдатскую форму. Волосы чуть растрепались — несколько прядей упали на лицо и бинты, и Умин с раздражением фыркает — Се Лянь понимает, что это не было частью его изначального замысла.       — Я всё ещё учусь, — бормочет тот. Неудивительно: материальное тело он обрёл лишь несколько недель назад, а инструкции, как быть призраком, ему никто не выдавал.       Се Лянь смотрит на него, не отводя глаз. В груди, тихо и внезапно, вспыхивает тёплая искра нежности. И с ней, не вовремя и совсем некстати, поднимает голову надежда. Такая простая, такая нелепая: может, с Умином всё будет по-другому. Может, теперь жизнь станет чуть проще.       Се Лянь не делает никаких замечаний по поводу его нового облика, лишь резко бросает:       — Сойдёт, — и направляется дальше, не оглядываясь.

***

      К тому моменту, как они добираются до дома, солнце уже клонится к закату. В главной комнате мать Се Ляня сидит за шитьём. Когда дверь отворяется, она поднимает глаза, и игла с ниткой, моментально забытые, выскальзывают из её пальцев.       — Лянь-эр… — срывающимся голосом произносит она, отбрасывая ткань на стол, и вскакивает, — ты в порядке? Ты… — она осекается, заметив, сколько всего Се Лянь несёт на своих плечах, а после видит, что заявился её сын не один, — у нас… гость?       — С этого момента он будет жить с нами, — спокойно отвечает Се Лянь. Пройдя внутрь, он сгружает свою поклажу у стены.       Умин, оставив свои вещи на крыльце, молча следует за ним в дом. Затем склоняется перед матерью Се Ляня в глубоком, почти церемониальном поклоне.       — Для меня большая честь познакомиться с вами, Ваше Величество, — произносит он с уважением, — этого ничтожного зовут Умин. Я не доставлю вам хлопот.       Государыня, в полной растерянности, одними губами повторяет имя — Умин — словно пробуя его на вкус. Очевидно, что ситуация застала её врасплох, но она всё же старается улыбнуться.       — А… Спасибо, Умин. Мы будем тебе рады, — говорит она с теплотой, слишком поспешной, чтобы быть естественной, и бросает на Се Ляня быстрый, полный тревоги взгляд. Судя по всему, пугает её не сам юноша, а то, как он к ней обратился — всё же они со всей тщательностью пытались скрыть свой статус монарших особ. — Сын мой… Что всё это значит?       — Припасы, — просто отвечает Се Лянь. Он распаковывает одну из сумок, вынимая оттуда ворох тёплых одеял, незаменимых перед лицом грядущих холодов, — это всё Умин собрал.       — О, — произносит императрица в явном замешательстве, — и когда же?       — Я уже некоторое время сам по себе, — вежливо отвечает Умин, — мне показалось постыдным не поделиться всем этим с вами, — это объяснение звучит искренне, да и Умин не производит впечатление грабителя с большой дороги, так что Се Лянь мысленно кивает с одобрением, — это ещё не всё. Мне придется вернуться за остатками.       — О, — вновь произносит мать, заламывая пальцы. Кожа на них растрескалась, и мелкие уколы от иглы выдаются болезненными точками.       Се Лянь вдруг замечает, что Умин исчез из поля зрения. Он оборачивается — тот, полусогнувшись, ищет что-то в одной из сумок, оставленных на крыльце. Через мгновение Умин выпрямляется, бережно поднимая прямоугольную коробку — не больше пары тарелок в ширину. Молча заносит её в дом, ставит на обеденный стол и открывает.       Внутри обнаруживаются аккуратно расставленные маленькие склянки и сосуды. Крышки перевязаны тонкой бечёвкой, содержимое обложено соломой, чтобы не дребезжало в дороге. Умин без лишних слов выбирает одну из баночек, открывает её и протягивает императрице. Та заглядывает внутрь с явным удивлением.       — Пчелиный воск, Ваше Величество, — говорит он, — для ваших рук.       Она тянется к склянке медленно, осторожно, скорее от растерянности, нежели по причине недоверия. Два пальца погружаются внутрь, зачерпывая немного содержимого. Государыня принимается с удивлением втирать воск в пострадавшую кожу. Се Лянь невольно задумывается: не тот ли это воск, что Умин добыл, процеживая мёд?       — Спасибо, — произносит его мать, всё ещё изумлённая, и Умин одаривает её вежливой улыбкой.       Именно в этот момент из соседней комнаты доносится судорожный кашель.       Он более слабый и прерывистый, чем в прошлый раз, когда Се Лянь его слышал, и он ощущает, как с этим звуком воздух в доме становится тяжелее, будто что-то невидимое сжалось вокруг. Улыбка Умина меркнет, а брови сходятся на переносице в хмурой гримасе. Лицо государыни сереет от напряжения.       — В своё время мне доводилось помогать лекарям, — тихо произносит Умин, — может, вы позволите мне взглянуть, смогу ли я чем-то помочь? — мать Се Ляня тут же кивает, — как проявляется болезнь?       — Он кашляет, — нерешительно говорит она, — у него всегда были проблемы с дыханием, особенно в холода. Но сейчас всё стало только хуже. Болит грудь и поднялся сильный жар.       — Кашель с кровью? — уточняет Умин.       — Иногда, — отвечает она, чуть замявшись, — особенно в последние дни.       — А спутанность сознания?       Мать Се Ляня, закусив губу, кивает.       Умин задает ещё несколько вопросов, а затем вновь склоняется к своей импровизированной аптечке и крутит между пальцами несколько склянок.       — У вас найдётся вода? — спрашивает он, направляясь с принесёнными вещами к углу комнаты, где обустроена небольшая кухня.       — Я только что принесла, — отвечает государыня, приподнимая ведро.       Умин наполняет кастрюлю, ловко чиркает кресалом и разжигает огонь. Се Лянь наблюдает за этой упорядоченной суетой в оцепенении. Снова поднимает голову это ужасное чувство — надежда.       Пока вода греется, они продолжают распаковывать припасы. Умин принёс им одеяла, лекарства, одежду, кухонную утварь, бытовые инструменты и даже еду. Когда он протягивает матери Се Ляня спелую сливу, та выглядит так, будто готова вот-вот расплакаться. Затем, когда вода закипает, Умин принимается сосредоточенно готовить отвар, и потому Се Лянь осторожно ведёт мать, совершенно потерянную, обратно к столу, чтобы та могла чуть отдохнуть.       — Лянь-эр, — шепчет она, — кто этот мальчик?       Се Лянь не находит слов, чтобы ответить. Он лишь слабо улыбается, легонько сжимает её плечо и отступает. Пересекая комнату, он снова подходит к Умину и замирает рядом, наблюдая за его действиями. Тот нарезает свежий имбирь, бросает его в горшок, добавляет несколько пучков ароматных свежих трав и немного мёда. Се Лянь чуть наклоняется к его плечу, чтобы их не услышали:       — Ты разве не следил за мной? — шепчет он, — ты знал, что он болен, так ведь?       — Я никогда не приближался к дому, — так же тихо отвечает Умин, — не был уверен, насколько всё плохо. Просто собрал всё, что мог, на случай, если смогу помочь, — Се Лянь ещё немного наблюдает за его работой. Проходит несколько мгновений, прежде чем Умин снова заговаривает, — он примет помощь от незнакомца?       — Это вряд ли, — бормочет Се Лянь. Умин снимает кастрюлю с огня и отставляет её в сторону — остывать.       — Очень важно, чтобы он мне позволил, — бормочет в ответ Умин, — думаю, я смогу помочь. По крайней мере, попытаюсь, — робкая надежда дрожит в груди Се Ляня, как пламя свечи. Он боится снова её ощутить — боится той пустоты, что останется, если она выгорит дотла.       После того, как чайник наполняют лекарственным отваром, первой в спальню родителей Се Ляня проскальзывает его мать. Она жестом просит юношей подождать у двери, а сама опускается на колени у постели — простой соломенной циновки на полу. Император лежит там — бледный и истощённый. Волосы, поседевшие почти до белизны, придают ему вид человека, которого будто омыло тусклым, облачным небом.       — Супруг мой, — шепчет государыня, откидывая ему пряди со лба, — наш сын вернулся.       — Чего ради? — ворчит император, не открывая глаз. Се Лянь слышит это и никак не реагирует. Слова проходят сквозь него, как сквозь тонкую ткань — без звона, без следа, без вкуса.       — Он привёл целителя, — продолжает его мать. Се Лянь и Умин переглядываются. Государыня, конечно, ни разу не слышала, чтобы Умин объявлял себя целителем, но обоим ясно как день, что говорит она это только для того, чтобы уговорить мужа принять помощь.       — У нас есть для тебя лекарство. Как думаешь, ты сможешь приподняться?       — Конечно, смогу, — бормочет государь, но сохраняет полную неподвижность. Со вздохом императрица оборачивается в их сторону и машет рукой, приглашая войти. Умин тут же переступает порог, а Се Лянь не делает ни шага дальше — в комнате и так не протолкнуться, да и вмешиваться не хочется. Он просто стоит, вглядываясь, не зная, чего именно ждёт.       Умин опускается рядом с матерью Се Ляня, и от его присутствия словно разливается тихое, уверенное спокойствие, способное немного ослабить витающее в воздухе напряжение. Он берёт чашку и аккуратно наполняет её отваром.       — Это честь для меня, Ваше Величество, — тихо говорит он, — пожалуйста, пейте медленно. Постарайтесь вдыхать пар.       Государь чуть поворачивает голову на своей тонкой подушке. С этого ракурса Се Лянь думает, что он, должно быть, прищурился, вглядываясь в Умина.       — Ты и правда целитель? — бормочет император, — ты для этого довольно молод.       — Этот ничтожный быстро всему обучился, — отвечает Умин с лёгкой осторожной улыбкой, — позвольте проверить ваш пульс.       Император без возражений протягивает руку. Умин бережно берёт его за запястье и замирает, прикрыв глаз — по мнению Се Ляня, дольше, чем требуется, чтобы просто посчитать удары сердца.       — Ну? — хрипло спрашивает его отец.       — Ещё немного, — тихо отвечает Умин, — если подольше подержать, я смогу прочувствовать состояние других органов — печени, почек, желудка…       — Ладно, ладно, — фыркнув, император снова откидывает голову на подушку, стараясь дышать ровно.       Вздор, думает Се Лянь. Просто чепуха. Не притащил ли он в дом шарлатана?       И тут его осеняет: нет. Это вовсе не то, что делает Умин. Он тянет время, чтобы подольше поддерживать контакт с меридианами его отца. Должно быть, он передаёт ему духовную энергию. И, похоже, это работает, потому что уже через несколько минут император способен приподняться с помощью супруги.       — Хорошо, — бормочет он, — давай уже своё лекарство.       Рука у него дрожит слишком сильно, так что Умин помогает поднести чашку ко рту. Император отпивает отвар, закашливается, снова пьёт и кашляет ещё сильнее.       — Отлично, — говорит Умин, подавая тряпицу, чтобы тот прикрыл рот. — Кашель — это хорошо. Дышите паром и откашляйте всё, что сможете.       Это тщательное кропотливое лечение продолжается ещё некоторое время, пока отец Се Ляня, выбившись из сил, не откидывается обратно на постель, засыпая. Государыня остаётся с ним, а Умин выходит из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь.       — Как он? — тихо спрашивает Се Лянь, чтобы его не услышали. Умин хмурит брови и на мгновение закусывает губу.       — Я не целитель, — шепчет он в ответ, — но боюсь, что у него проявляются первые признаки заражения крови. На данном этапе традиционная медицина может лишь немного облегчить мучения, но…       — Но ты не ограничиваешься традиционной медициной, — отмечает Се Лянь.       Умин на мгновение закрывает глаза, прежде чем снова поднять взгляд, полный решимости.       — Я сделаю всё, что смогу, Ваше Высочество, — клянется он.       Надежда. Она словно пламя, обжигающее грудную клетку Се Ляня. Он с трудом сдерживает себя, не позволяя поддаться — если она снова ускользнёт, холод потери будет попросту невыносим.       — Где ты этому научился? — спрашивает Се Лянь, — ты ведь совсем недавно стал призраком.       Если это вообще возможно, в тусклом свете окна Умин выглядит ещё более бледным.       — Я… — он сглатывает. Горло у него имеет тонкие очертания юности — видно, что он едва вышел из подросткового возраста. Се Лянь наблюдает, как поднимается и опускается его подрагивающий кадык. — Вы, — наконец просто отвечает Умин.       Он практиковался на Се Ляне. Тот едва может заставить себя это представить: он сам, груда изуродованной плоти и Умин на коленях у его постели, держит его за руку, вливает в него саму свою суть, чтобы вернуть его к жизни.       — Ваше Высочество? — тихо и с беспокойством зовёт Умин, и Се Лянь распахивает глаза, даже не заметив, как погрузился в себя. Он инстинктивно выпрямляется, чувствуя, как тело немного покачивается. С тяжёлым вздохом он собирает свои мысли в удобоваримую кучу.       — Не трать силы зря, — говорит он, — береги себя. Мы все на тебя рассчитываем, — силы Се Ляня запечатаны проклятой оковой, а Фэн Синь простой смертный. Лишь Умин обладает духовной энергией, которой можно было бы поделиться.       Призрак слегка склоняет голову, выражая признательность.

***

      Умин помогает матери Се Ляня готовить ужин — густой, наваристый суп с чесноком и имбирём. Аромат наполняет дом, и даже отец Се Ляня оказывается в силах выпить немного бульона и съесть пару кусочков жареной перепёлки.       — У этого блюда есть название? — спрашивает Умин, раскладывая суп по трём мискам в главной комнате — для неё, Се Ляня и себя. Императрица склоняет голову, задумавшись.       — Думаю, ты должен назвать его сам, — отвечает она с мягкой улыбкой, — ведь это ты его приготовил. Я разве что нарезала овощи.       Она и правда приложила немало усилий. Морковь, капуста и лук — всё порезано неровно, криво, но суп действительно получился восхитительный. У Се Ляня вновь пробуждается аппетит, пока он раскладывает ложки по местам. Сев за стол, он наблюдает за ними — двумя фигурами у плиты.       Умин на мгновение замирает, вглядываясь в кастрюлю, а после почти неслышно произносит:       — «Луна над рекой Рагу», — и сразу же опускает голову, спеша наполнить ещё одну миску. Императрица лишь тепло улыбается, но и не думает дразнить его за внезапное смущение.       Се Ляню это кажется вполне логичным — Умин выбрал строчку из народной песни, нечто более близкое сердцу простого люда, чем изысканная поэзия учёных аристократов. И всё же выбор слегка удивляет — название звучит слишком нежно, почти лирично. Наверное, это просто первое, что пришло ему в голову.       — Очень красиво, — кивает мать Се Ляня с одобрением, — мой сын рассказывал тебе, что мы даём названия нашим блюдам?       — Да, Ваше Величество.       Мать бросает взгляд на сына и улыбается — по-настоящему, с теплом в глазах. И в этот миг одна из трещинок в сердце Се Ляня словно слегка стягивается, как будто что-то внутри начинает медленно заживать.       — Хотя я сразу предупредил Его Высочество, — тихо говорит Умин, — что в поэзии я не особенно силён.       — Тогда я с радостью поделюсь тем, что знаю, если тебе будет интересно, — мягко отвечает она, и взгляд Умина тут же вспыхивает живым интересом.       Ужин выходит замечательным. Несмотря на простоту блюда, все ингредиенты идеально дополняют друг друга, а перепёлка приготовлена так, что мясо само сходит с костей — не просто вкусно, а по-домашнему тепло. Мать Се Ляня между глотками супа читает стихи, делится историями о поэтах, написавших эти строки, и Умин слушает с завидной, почти трепетной внимательностью. Кажется, он действительно хочет понять и запомнить — Се Лянь почти физически ощущает, как он впитывает каждое слово.       И впервые за много лет его мать выглядит по-настоящему счастливой.

***

      После ещё одного сеанса скрытой передачи духовной энергии, кружки лечебного отвара и серии приступов кашля отцу Се Ляня становится немного легче дышать. Этим вечером заснуть ему удаётся без особого труда.       В доме почти не осталось свободного пространства, и идея поселить Умина в тесной каморке Фэн Синя выглядела бы сущим безумием. У Се Ляня в комнате теоретически можно было бы постелить вторую циновку, но Умин наотрез отказывается. Он настаивает, что ему вполне достаточно угла в главной комнате дома.       Впервые за месяц Се Лянь засыпает в своей собственной постели.       Просыпается он от криков. За окном всё ещё темно, и поначалу он совершенно дезориентирован, но вскоре узнаёт голос Фэн Синя — тот вернулся домой поздно.       — Ты кто, чёрт возьми, такой?!       Се Лянь слышит, как Умин что-то шипит в ответ, но не может разобрать слов. Он вскакивает с постели — резкое движение отдаётся болью в груди — и выбегает в главную комнату.       Фэн Синь стоит в дверях, как всегда измученный после долгого трудового дня, Умин напротив него, на ногах, полностью одетый и, похоже, вовсе не ложившийся спать. На столе тускло горит одна-единственная зажжённая свеча.       — Ваше Высочество, — рявкает Фэн Синь, — кто это? Откуда он взялся? Можно мне вышвырнуть его вон? И где, чёрт возьми, ты был?!       — Превосходно, — рычит себе под нос Умин, — ты разбудил Его Высочество. Может, ещё и его родителей разбудишь? Им ведь совершенно не нужен отдых, правда?       — Почему он знает, кто ты такой?! — кричит Фэн Синь, сверля Се Ляня негодующим взглядом.       Тот устало вздыхает и жестом приказывает обоим замолчать. Фэн Синь, хоть и через силу, подчиняется, дрожа от злости.       — Фэн Синь, — ровно произносит Се Лянь, — это Умин. Он спас мне жизнь и принёс нам много припасов. Отныне он будет жить с нами. Ужин на столе, если ты голоден.       На Фэн Синя вываливают слишком много информации за раз, и ему явно требуется время, чтобы всё переварить. Он молча указывает в сторону призрака и, наконец, умудряется говорить с нормальной громкостью.       — Его зовут Умин? — недоверчиво переспрашивает он, — Ваше Высочество, разве вам это не кажется подозрительным?       — Ничуть, — спокойно отвечает Се Лянь, — имя ему дал я сам.       Фэн Синь прищуривается:       — Во-первых, — начинает он, — ты дал ему имя. Во-вторых, ты назвал его Умином?       — Это долгая история, — тут же вставляет Умин.       — Время у меня есть, — резко парирует Фэн Синь.       — А ещё это не твоё дело, — отрезает Умин.       — Убирайся нахер из нашего дома, — бросает Фэн Синь Умину, и в голосе его звенит злость. Умин лишь презрительно усмехается, не двигаясь с места. Се Лянь, донельзя уставший от этого противостояния, подходит к Фэн Синю и спокойно заглядывает ему в глаза.       — Он останется, — холодно и ясно говорит Се Лянь, — смирись с этим.       Щёки Фэн Синя наливаются гневом, он стоит, будто сдерживая себя из последних сил.       — Он не будет спать в общей комнате, — бурчит Фэн Синь, скрестив руки на груди, — может, пусть проваливает в сарай?       Се Лянь, не реагируя на грубость, повторяет, глядя на Умина:       — Он может спать в моей комнате.       — Э-э-э… нет! — едва не вскрикивает Фэн Синь, — ни в коем случае! Я перееду к тебе, а он пусть занимает мою.       Это замечание заставляет Умина резко двинуться вперёд — он почти хватает Се Ляня за рукав, но в последний момент останавливается. Его взгляд, обращённый к Фэн Синю, полон ярости; тот, возможно, и выглядит как обученный сторожевой пёс, но Умин сейчас напоминает бродягу, готового всякому перегрызть глотку за свой первый в жизни дом.       — Нет, — чеканит он, — я останусь с Его Высочеством. Не у тебя.       — Что значит «не у меня»?!       — Довольно! — резко обрывает их обоих Се Лянь.       Спорщики тут же замолкают. Се Лянь устало проводит ладонью по лицу.       — Давайте сегодня попробуем так: Фэн Синь, оставайся в своей комнате. Умин, перенеси свою циновку ко мне. Так вы хотя бы не будете бодаться посреди ночи.       Умин смотрит на него своим тёмным, блестящим глазом. Есть нечто странное в том, как приходится задирать голову, чтобы увидеть столь детское, почти наивное выражение лица. Спустя пару секунд молчания он слегка склоняет голову и молча направляется за своей циновкой в угол.       — Ваше Высочество, — шепчет Фэн Синь, подходя ближе, пока Умин исчезает за дверью, — а вдруг он тебе навредит? Или твоим родителям?       Се Лянь встречается с ним взглядом. Фэн Синь как всегда серьёзен — крупные черты лица скованы тревогой, а под тёплыми карими глазами залегли глубокие тени. Волосы растрёпаны, кое-как собраны в торопливый узел. От него пахнет потом, дымом и землёй — всем тем, чем пахнет человек, который целый день работал для императорской семьи, пока Се Лянь был где-то далеко. И, возможно, он — самый надёжный человек, которого Се Лянь знает.       — Если бы он желал смерти моей семье, — бормочет в ответ он, — ему достаточно было бы просто подождать. Вместо этого он принёс отцу лекарство и готовил ужин с моей матерью. Поешь и ложись. Утром всё обсудим.       Фэн Синь ещё с мгновение смотрит на него исподлобья, будто пытаясь что-то понять или передумать, но в итоге без слов поворачивается и уходит к себе, плотно затворив за собой дверь.       Се Лянь проводит ладонями по лицу. Волосы у него растрёпаны после сна, на нём лишь один лёгкий, пусть и чистый, слой одежды. В комнате уже прохладно, особенно в предрассветной тишине.       Он берёт свечу со стола и возвращается в свою комнату. Там он находит Умина, устроившего свою циновку у самой дальней стены, как можно дальше от его постели. Когда Умин резко оборачивается, он выглядит так, будто его поймали за чем-то постыдным.       — Вы уверены?.. Ваше Высочество, мне совсем не сложно переночевать в сарае, — тихо говорит Умин.       — Ты бы предпочёл это? — без особого выражения спрашивает Се Лянь, прикрывая за собой дверь и отрезая их от внешнего мира.       — Возможно, это было бы… более уместно, — еле слышно отвечает Умин.       — Уместно — это выгнать тебя в сарай после всего, что ты для нас сделал? — спрашивает Се Лянь, поднимая бровь. Умин смотрит на него с выражением полнейшей беспомощности на лице. Се Лянь понижает голос, — ты ещё не восстановился. Тебе нужно как следует выспаться.       Умин лишь молча склоняет голову, и в тусклом свете луны он выглядит таким потерянным, словно побитый щенок. Се Лянь больше не в силах на это смотреть. Он тихо задувает свечу — и комната погружается в тьму.