2. Тень крыльев на закате
17 августа 2025 г., 14:26
***
Когда Се Лянь открывает глаза, солнце уже поднялось над линией горизонта. В первые мгновения он в замешательстве. По ощущениям, годы минули с тех пор, как он в последний раз просыпался в этом доме, но поначалу он не может припомнить, чтобы ночевал где-то ещё. Он долгое время лежит неподвижно. Размышляет обо всём, силясь гнать подальше тягостные мысли. Наконец отрывает взгляд от потолка и оглядывается. Циновка Умина всё так же на своём месте. Настоящая. Правда, пустая. С улицы доносятся глухие удары топора и тихий треск рубящейся древесины. Осторожно, не без толики боязливости, Се Лянь кладёт ладонь себе на грудь. Всё без изменений. Набравшись храбрости, он даже слегка надавливает — рёбра не поддаются, грудная клетка, как ей и полагается, тверда и прочна. Где-то в её недрах бьётся его сердце. Се Лянь замирает, прислушиваясь к себе. Тем временем рубка дров снаружи продолжается. Звуки эти просты и незамысловаты, в каком-то смысле так и должен звучать дом. Наконец Се Лянь, поднявшись с постели, выходит в общую комнату. Даже на первый взгляд их лачуга кажется более уютной — и дело вовсе не в том, что вокруг стало больше всевозможного кухонного скарба. Просто теперь это жилище ощущается обжитым и благоустроенным. Се Лянь осматривается более тщательно и понимает, что повсюду и правда прибавилось имущества, но расставлены их пожитки толково, каждая вещь там, где и положено ей быть. На полках в кухне обнаруживается больше чистых кастрюль, на столе — ряд свечей и полная чаша фруктов. Словом, всё то незамысловатое хозяйство, что они с Умином приволокли накануне домой, помноженное на то, что собирались забрать этим утром. Как видно, Умин, предприняв одиночную вылазку, избавил Се Ляня от необходимости тащить на своих плечах мешки с домашней утварью. Се Лянь тихонько вздыхает: ночь выдалась беспокойная, и ему сейчас явственно не по силам дивиться очередному проявлению чрезмерной заботы со стороны призрака. Среди всего этого изобилия взгляд Се Ляня привлекает и удерживает одна деталь — крохотный белый цветок на столе. Кто-то положил его на самый край, обращённый к двери его спальни. Лепестки цветка узкие и плотные, а промеж них — нежно-жёлтая сердцевинка. Се Лянь, не утруждая себя необходимостью даже пригладить растрепавшиеся пряди, босой, выходит на улицу в одной нательной рубахе. Солнце уже вступило в свои права, разогнав большую часть теней, отбрасываемых горой, и потому он ясно видит Умина в их маленьком огороженном забором дворике. Юный призрак, закатав рукава и повязав для удобства волосы высоко на затылке, с топором в руке стоит у чурбака для рубки дров. В углу уже уложена куча ловко нарубленных поленьев примерно в половину его роста. Когда Умин, в свою очередь, замечает Се Ляня, то замирает, словно его застукали за чем-то непристойным. — До… доброе утро, Ваше Высочество, — говорит он несколько натянуто, — вы не замёрзли ночью? Может, вам стоит… — призрак замолкает на полуслове, когда Се Лянь, сойдя с крыльца, пересекает двор в его направлении. Он сохраняет неподвижность, даже когда Се Лянь, подойдя вплотную, заглядывает ему в лицо, в котором отражается растерянность и бесхитростность. Се Лянь чувствует подкрадывающееся желание его подразнить и стоически отмахивается от этого порыва, сохраняя сосредоточенность. — Что вы?.. — У тебя ресницы есть, — себе под нос бормочет Се Лянь. — Что? — переспрашивает Умин. — Зачастую призракам сложно поддерживать материальную форму такого уровня детализации, — негромко объясняет Се Лянь, — чем сильнее призрак, тем более чёткие очертания он может принимать и удерживать. У большинства призраков даже ресниц нет. А у тебя они есть, но… — подняв руку, Се Лянь проводит большим пальцем по краю шелковистого ворса у века Умина, и тот замирает, недвижимый, как настоящий мертвец. От него и пахнет-то призраком — озоном и могильной грязью — а ещё самую малость потом, как и от любого другого человека, трудившегося не покладая рук с самой зари. — Структура твоих ресниц нечёткая, будто они не настоящие. Это не отдельные волоски. Кожа Умина слегка болезненно-бледного оттенка, но, возможно, это нормально для призраков. Впалые щёки явственно свидетельствуют о длительном недоедании, а под глазами залегли глубокие тени. Следом за этим Умин размыкает губы. Ему требуется мгновение, чтобы сложить слова в предложение. — Простите, Ваше Высочество. Я научусь управляться со своим телом. — Я же тебя не ругаю, — фыркает себе под нос Се Лянь, — просто подмечаю нюансы. Если уж на то пошло, для столь юного призрака твоё тело может похвастаться потрясающим количеством деталей. А вот пор у тебя нет, да и волосы… — рука Се Ляня скользит назад — Умину за голову — и хватается за его длинный хвост, пропуская пряди сквозь пальцы, — они напоминают настоящие, пока не прикоснёшься. Гладкие, как шёлк, но у человека они выглядят иначе. Не дай Фэн Синю это обнаружить. Сглатывает Умин совсем как настоящий человек — нервным движением дёрнувшегося кадыка: — Да, Ваше Высочество. — Постой-ка, — вдруг бормочет Се Лянь, когда ему приходит в голову кое-что ещё, — а тело твоё где? — Мое тело? — повторяет призрак, явно смущённый, — думаю, оно всё ещё там, где я его оставил. Никогда прежде Се Ляню не приходилось задумываться об останках призраков с тем, чтобы продлить их земное существование. Как гром среди ясного неба в его сознании проносится ужасающий образ брошенных на произвол судьбы костей Умина, истлевших в пыль и уносимых порывами ветра. — Это где же? — За… за воротами. Что означают эти «ворота», ни одному из них уточнять даже не требуется. Тело Хун-эра разлагается на поле последней брани гражданской войны в Сяньлэ, за крепостными стенами столицы. Хун-эр, тот самый махонький мальчишка, спасённый некогда Се Лянем, сложил голову в бою. Се Лянь с трудом сглатывает подступившую к горлу тошноту. — Нам следует немедленно его разыскать. Выражение лица Умина мрачнеет с каждым услышанным словом. — Зачем? — спрашивает он, — в чём проблема? — Чтобы остаться в этом мире, призраку требуется две вещи, — объясняет Се Лянь, — первое — это цель. Второе — его останки. Стоит только развеять прах, и призрак будет уничтожен. Если ты хочешь остаться со мной, тебе необходимо разыскать своё тело, — эти сведения получены Се Лянем из его опыта совершенствующегося, но обычно он использовал их, чтобы упокоить этих несчастных. Насупившись, Умин отводит взгляд в сторону. Затем медленно кивает. — Я пойду, — говорит он наконец, — заберу свои кости и вернусь дня через три. — Я отправлюсь с тобой, — заявляет Се Лянь. Умин досадливо хмурится. — Ваше Высочество… пожалуйста, останьтесь здесь! — просит он, — вы уже провели вдали от дома достаточно времени! — Это не просьба, — отрезает Се Лянь, — я не отпущу тебя одного. Ты оказал мне большую услугу, так что меньшее, что я могу сделать, — это помочь тебе в ответ. — Но вы мне ничего не должны! — настаивает Умин, и в его голос пробираются нотки отчаяния. — Хун-эр, — чеканит Се Лянь так твёрдо, что плечи Умина вздрагивают, — я о тебе позабочусь. Это моё решение. Умин глядит на него с удивлением. Через мгновение он опускает взгляд вниз, закусив губу, такой невинный и очаровательный, что ещё день назад это могло бы довести Се Ляня до белого каления. — Да, господин, — тихо произносит призрак. На это Се Лянь может только со вздохом спрятать руки в рукава. — Не гримасничай, — бормочет он, — ты меня не расстроил. Я просто не смог бы себе простить, если бы с тобой сейчас что-то случилось. Се Лянь уже подвёл Хунхун-эра при его жизни. Всё, что ему остаётся — это не так сильно облажаться в его посмертии. Ещё пару мгновений Умин молчит. — Мое тело прождало так долго, что ничего с ним не случится до тех пор, пока состояние Его Величества не стабилизируется. С этим утверждением Се Ляню трудно поспорить. Каким бы срочным ни был вопрос с прахом Умина, здоровье его отца серьёзно пошатнулось, так что оставлять его без присмотра было бы чревато. Се Лянь не может отправиться на поиски останков Умина в одиночку — обнаружить их самому было бы попросту невозможно, но Умин, как единственный среди них, кто имеет доступ к духовной энергии, не может далеко отходить от государя, пока тот не поправится в достаточной степени. И как бы больно это ни было, Се Лянь согласно кивает. — Очень хорошо, — неохотно отзывается он, — но мы тронемся в путь, как только сможем. — Ты уходишь? — раздается за спиной Се Ляня голос Фэн Синя. В этот момент выражение лица Умина из неуверенного становится кислым, и он бросает взгляд поверх плеча принца. — Не сейчас, — говорит тот, поворачиваясь к нему лицом, — и не надолго. Взгляд Фэн Синя мечется между Се Лянем и Умином. Се Лянь видит, как он пытается сохранить хладнокровие, несмотря на то, что ощущает себя явственно преданным. Однако его друг всегда был уж слишком порывист. Се Ляню тошно от самого себя. — Как только состояние моего отца улучшится настолько, что его можно будет оставить без присмотра на пару дней, — говорит он, — мы отправимся на поиски других снадобий. Это и не ложь вовсе. Во время своей вылазки им и правда не помешает озадачиться поиском лекарств для бывшего императора. — Правда, что ли? — Фэн Синь смотрит на Се Ляня с явным разочарованием, отчётливо проступающим на его загорелом лице — не верит, — каких таких снадобий? — Отхаркивающие средства, — отвечает Умин вместо Се Ляня, и глазом не моргнув, — мёд почти закончился. А ещё что-нибудь против боли и воспаления, вроде ивовой коры. Нужно средство посильнее, чтобы остановить заражение. И… — Ладно, ладно! — хмуро отмахивается от него Фэн Синь. Он никогда не любил разговоров о чём-то, в чём совершенно не разбирался. Тем не менее, Се Ляня удивляет, что спектакль, устроенный призраком, дал свои плоды, — в любом случае, тебе без надобности моё благословление, чтобы принимать такие решения. Глядя сейчас на своего друга, Се Лянь чувствует, как горло сдавливает от острого приступа вины. Именно Фэн Синь взвалил на свои плечи всю заботу о доме в последнее время. Какую бы ответственность за Хун-эра ни возложил на себя Се Лянь, он больше не хочет причинять боль своему старейшему и самому верному другу. — Фэн Синь… — неуверенно начинает он. Ему нечего предложить, как бы он ни хотел. Фэн Синь качает головой и с мгновение изучает глазами вытоптанную землю их маленького дворика. — Новые лекарства пойдут Его Величеству на пользу, — заявляет он, — не беспокойся, я за ним присмотрю. А вы идите и купите то, что необходимо. Фэн Синь слишком хорош для этого мира, и Се Лянь не имеет ни малейшего представления, что сказать и как отблагодарить друга должным образом. Закусив губу, он бросает взгляд на Умина, который уставился на Фэн Синя с враждебной подозрительностью. Призрак нервно облизывает губы. — Я пока не могу оставить государя одного, — говорит он, — ему нужно постоянное наблюдение, пока не спадёт лихорадка. — Если его состояние настолько тяжело, разве лекарства ему не требуются уже сейчас? — резонно возражает Фэн Синь. Они долго глядят друг на друга, словно два кота, у которых на загривке дыбом встала шерсть. Се Лянь не знает, плакать ему или смеяться. Оба они просто хорошие люди, которые изо всех сил стараются помочь. Наконец, тяжело вздохнув, Умин бросает на Се Ляня понурый взгляд. — Нам не помешает пополнить запасы, — Умин нехотя кивает подбородком в сторону Фэн Синя, — если ты готов присмотреть за Его Величеством, я покажу, как именно варить то, что у нас уже есть. — Да знаю я, как… — оборвав себя на полуслове, Фэн Синь с досадой клацает зубами. И он, и Се Лянь с матерью прекрасно осведомлены, как класть травы в кипящую воду, но из всех них лишь Умин обладает по-настоящему практическими познаниями. Фэн Синь не может не признать, что урок ему бы не помешал. Умин смотрит на него, умудряясь выглядеть нахальным даже без тени улыбки, и проходит мимо Фэн Синя обратно в дом. На мгновение Се Лянь почти ожидает, что Умин заденет Фэн Синя плечом, но тот лишь проходит мимо — достаточно близко, чтобы подчеркнуть тот факт, что они одного роста. Было бы чего страшиться! — Его Величеству требуется утренняя доза лекарств, — бросает Умин, не оглядываясь. Что стоит за этой фразой, предельно ясно: иди и помоги, раз уж такой мастер на все руки. — Я его ненавижу, — сообщает Се Ляню Фэн Синь, глядя призраку вслед. — Ну, а я нет, — отвечает Се Лянь, — так что будь с ним любезен. Они следуют за Умином обратно в дом, где тот уже водружает котелок на разведённый огонь. Они с любопытством наблюдают, как тот бросает в горшок рис, воду и другие ингредиенты, оставшиеся от ужина — горсть за горстью, помешивает своё варево и накрывает крышкой, чтобы получился отвар. К тому времени, как Се Лянь, одевшись, вновь показывается в общей комнате, Умин уже успел открыть сундучок с запасами трав — показать Фэн Синю, что и в какой последовательности необходимо использовать. — Вот это, — говорит он, беря в руки сосуд с неизвестным содержимым, — солодка. Используй совсем чуть-чуть. Слишком большое количество может навредить сердцу. А это… — он хватается за большую банку, — имбирь. — Мне известно, как выглядит имбирь, — фыркает Фэн Синь. — Поздравляю. А что из этого эвкалипт? — невозмутимо спрашивает Умин. В этот момент Фэн Синь тушуется, по очереди оглядывая каждую банку, пока Умин наконец не берет нужную в руки, — это эвкалипт, но его не нужно добавлять в лекарство. Отваришь отдельно и дашь Его Величеству вдыхать пар. Пить его в больших количествах опасно для жизни, а ты легко можешь ошибиться с дозировкой. — Можешь всё это записать? — спрашивает Фэн Синь, уже в изрядной степени раздражённый. Умин, поджав губы, отводит взгляд, глядя куда угодно, только не на Фэн Синя. — Ты не умеешь писать, — понимает вдруг тот. — Да, я не умею писать, — резко бросает Умин. Неграмотность — далеко не редкость, особенно среди людей низшего сословия, и Фэн Синь бы не стал его за это высмеивать, но Умин, кажется, всё ещё не до конца уверен в себе. — Так вот, почему?.. — Фэн Синь указывает на левое предплечье Умина, на котором Се Лянь наконец замечает изображение… чего-то. Линии абстрактные, размашистые, отчасти напоминающие слова, но буквы настолько хаотичны, что их невозможно расшифровать, словно это другой язык. Разозлившись, Умин опускает рукав обратно к запястью. Се Лянь понятия не имеет, как в этой ситуации сыграть роль миротворца, так что пытается сменить тему: — Среди наших пожитков всё равно не сыщется бумаги для письма. Умин, немного отвлёкшись, поднимает на Се Ляня взгляд — настороженный, как у щенка. Не говоря ни слова, он отходит от стола, долго копается в одном из новых ящиков у двери и извлекает на свет невиданные сокровища. — Откуда у тебя бумага? — Се Лянь не может скрыть изумления в голове. Бумага вполне хорошего качества: гладкая, плотная. — А кисти? И тушь с тушечницей тоже? Всё это стоит немалых денег. — Выменял, — отвечает Умин, но выражение лица говорит само за себя: точно украл. — Зачем ты вообще принёс бумагу? — спрашивает Се Лянь. — Подумал, что вам будет приятно иметь её в запасе, — голос Умина становится всё тише. Это даже немного кружит голову: каким колючим он бывает с Фэн Синем и каким застенчивым — рядом с ним. Украл дорогие письменные принадлежности просто потому, что подумал — Се Ляню будет приятно. И ему действительно приятно. Украдено или нет — он не собирается отказываться от полезного и искреннего подарка. У него просто нет на это права. — Спасибо, — говорит Се Лянь, — это очень кстати, — лицо Умина озаряется такой искренней радостью, что Се Ляню до безумия хочется потрепать его по голове. Благо он сдерживает свой порыв. — Я запишу для тебя инструкции, хорошо? Через несколько минут работы за столом Се Лянь заканчивает подробный список нужных трав, дозировок, способов приготовления и частоты приёма. Он также аккуратно вкладывает маленькие, ровно оторванные кусочки бумаги в каждое отделение коробки, подписывая каждое средство. Фэн Синь, понаблюдав за всем этим, нехотя признаёт: получилось дельно и весьма полезно. — А это что? — вдруг спрашивает он, потянувшись к маленькому белому цветку на столе, который Се Лянь заприметил ещё утром. Умин молниеносно отталкивает руку Фэн Синя от цветка. — Не твоё, — резко бросает он. И тут Се Лянь припоминает точно такой же цветок — когда-то он лежал в каменной ладони статуи в одном из его многочисленных святилищ. Некий маленький мальчик положил его туда как подношение. Конечно, именно поэтому Умин принёс его сюда. У Се Ляня что-то сжимается в груди — так тесно, что кажется, ещё миг, и подступят слёзы. В конце концов он улыбается. Горько, через боль, но уголки губ против воли приподнимаются. Он берёт цветок, подносит ближе, вглядывается. Двадцать… нет, скорее тридцать тончайших белых лепестков расходятся от жёлтого, как солнечный диск, сердечка — будто лучи далёкой звезды. Подняв глаза, Се Лянь видит, что оба — и Фэн Синь, и Умин — смотрят прямо на него. Он машинально перекатывает в пальцах тонкий зелёный стебель. — Спасибо за цветок, — тихо говорит Се Лянь Умину, — он мне очень нравится. Единственный видимый глаз Умина едва заметно расширяется. Следом, слишком поспешно, он вновь утыкается взглядом в коробку с травами, принимаясь извлекать оттуда стеклянные пузырьки. — Имбирь, — торопливо оброняет он, — его нужно нарезать, — и, не дав никому вставить слово, едва ли не бегом несётся в кухню. Се Лянь, слегка улыбнувшись, прячет цветок за ухо. В ту же секунду он замечает, что Фэн Синь наблюдает за ним с каким-то странным, трудно читаемым выражением. — Что? — спрашивает он. — Ничего, — отвечает тот неестественно ровным голосом и тут же уходит следом на кухню, к Умину, якобы наблюдать, как завариваются травы. Се Лянь чувствует, как тонкая ткань происходящего начинает расползаться по швам. — Куски должны быть крупнее, — спустя пару минут настаивает Фэн Синь, сжимая нож и категорически отказываясь шинковать имбирь мельче, — чем больше кусок, тем крепче настой! — Что за нелепость… — фыркает Умин, — резать надо. Чем мельче, тем больше площадь соприкосновения с водой. А так ты только переводишь продукт. — Крупные куски и есть большая поверхность, — упрямо отрезает Фэн Синь. — Не так. Смотри, — говорит Умин и вырывает нож из руки Фэн Синя. Он разрезает кусочек имбиря пополам и показывает две свежесрезанные стороны, — больше кусочков — больше площади соприкосновения. Пока Умин и Фэн Синь продолжают ожесточённо спорить о единственно верной технологии нарезки имбиря, из спальни выходит мать Се Ляня. Она моргает, будто не до конца понимая, что за странная сцена разыгрывается у неё на глазах. Переводит взгляд на сына — в глазах застыл молчаливый вопрос, но тот лишь устало вздыхает, кашлянув в кулак. Парочка спорщиков мгновенно обрывает разговор и поворачивается к императрице. В один миг оба становятся образцом безупречных дворцовых манер. — Доброе утро, Ваше Величество, — первым произносит Фэн Синь с привычной учтивостью. Умин, не теряя ни секунды, подхватывает, ослепительно улыбаясь: — Доброе утро, Ваше Величество, — повторяет он с глубоким поклоном, безупречно соответствующим его положению, — завтрак почти готов, а Фэн Синь любезно помогает мне заварить утренний чай для Его Величества. — О? — малость озадаченно приподнимает брови государыня. — Он только что демонстрировал нам, насколько искусно умеет шинковать имбирь, — бодро добавляет Умин. Се Лянь едва удерживается, чтобы не фыркнуть со смеху. — Правда? — искренне интересуется императрица, — покажете и мне? Я, признаться, в этом не сильна. Было бы замечательно узнать, как это делается правильно. Фэн Синь героически старается сохранить невозмутимость, хотя по лицу ясно, что ему это даётся с трудом. Когда императрица подходит к столу, Умин вежливо уступает ей место, а сам, оставаясь за её спиной, одаряет Фэн Синя откровенно злорадной ухмылкой — широкой, самодовольной, с демонстративно оскаленными зубами. Оказавшись в ловушке, Фэн Синь вынужден резать имбирь так, как требует Умин. Но с ножом он управляется уверенно, и результат получается вполне достойный. Умин, не удержавшись, хвалит его за отличную работу, а лицо Фэн Синя при этом ясно говорит, что он на грани срыва. Когда завтрак готов, большую кастрюлю с рисовой кашей снимают с огня, а на её место ставят чайник. Пока мать Се Ляня разливает конджи по мискам, Умин наставляет Фэн Синя, как именно следует добавлять в воду целебные травы. Завтрак оказывается на удивление хорош. По крайней мере, он на порядок вкуснее всего, что когда-либо готовила сама императрица. Се Лянь искренне считает, что Умин справился отлично — даже Фэн Синь, отведав пару ложек неожиданно съедобной еды, заметно сбавляет градус враждебности. Когда приходит время подавать императору чай, Умин вновь перехватывает инициативу, а Фэн Синь следит за каждым его движением, словно всё ещё ждёт, что тот решит его отравить. Умин ставит на пол рядом с ложем государя глиняный кувшин с кипящей эвкалиптовой водой, строго напоминая всем, что пить её нельзя. Затем несколько минут сосредоточенно «передаёт энергию» императору, прикрываясь тем, что отслеживает работу его внутренних органов. Тот выпивает две чашки чая — и тут же начинает тяжело кашлять, выплёвывая в потемневший от пятен носовой платок откровенно отвратительный сгусток мокроты. Фэн Синь тотчас же напрягается всем телом, будто готов в любую секунду наброситься на Умина. — Вчера он так не кашлял, — в голосе его звучит явное обвинение. Умин поднимает на него взгляд снизу — всё ещё стоя на коленях у циновки — и смотрит с раздражением и полным отсутствием почтения, даже не пытаясь этого скрыть. — Вот это, — он указывает на содержимое платка, — было в его лёгких. А теперь уже нет. Кашель значит, что он избавляется от застоя, — он вновь поворачивается к императору, аккуратно придерживая платок одной рукой и наливая следующую чашку чая другой. — Наверняка, Ваше Величество, — добавляет он уже мягче, — кашель раздражает ваше горло. Вот этот настой немного снимет жжение. Государь выпивает третью чашку, затем съедает целую миску каши. На щеках проступает лёгкий румянец; жар ещё не спал, но он уже выглядит заметно лучше. Почти сразу после этого он вновь погружается в сон.***
— Ну и что это было? — хмуро бросает Фэн Синь, выволакивая Умина на улицу. Голос его мрачен и полон откровенно угрожающих ноток. Се Лянь выходит следом на веранду, приподнимает бровь, наблюдая за ними, но решает не вмешиваться — похоже, им действительно нужно разобраться между собой без посторонних. — О чём ты? — невозмутимо откликается Умин. — Когда ты так долго держал его за запястье. Что ты делал? — Прощупывал внутренние органы, — без тени смущения блефует Умин, — никогда о таком не слышал? Фэн Синь на мгновение теряется, но тут же прячет замешательство за новой мрачной гримасой. — Я… не думаю… я же не лекарь, — фыркает он. Умин делает движение, будто собирается протиснуться мимо обратно в дом, но Фэн Синь перехватывает его за руку. Умин мгновенно замирает, чуть склоняя голову. — Покажи, как это работает, — требует Фэн Синь. На миг Умин медлит, затем резко и с видимым отвращением выдёргивает руку. — Ладно! — рычит он. Взяв Фэн Синя за запястье, Умин двумя пальцами нащупывает пульс. Фэн Синь не сопротивляется, а Умин закрывает глаз, будто сосредотачивается. — Хм, — протягивает он спустя несколько секунд, — интересно… основные системы в порядке. Ты переутомлён, тебе бы выспаться, но в целом здоров. Сердце крепкое, печень сильная. Вот только… — Вот только что? — с нарастающим раздражением спрашивает Фэн Синь. — Мозга нет, — с каменным лицом сообщает Умин, — просто кучка камней. Фэн Синь резко вырывает запястье. — Заткнись, кусок дерьма! — рычит он. Умин фыркает, отходит на шаг и складывает руки на груди, создавая между ними дистанцию. — Его Величеству становится лучше, — спокойно замечает он, — это ведь что-то значит? Возразить нечего. Фэн Синь только сверлит его злым взглядом, потирая запястье. — Как скажешь, — бурчит он. И, не удержавшись от мелкой подколки, добавляет, — руки у тебя как лёд. Умин не отвечает. Лишь исподлобья провожает его взглядом, пока тот возвращается в дом. Се Лянь тяжело вздыхает — на большее у него попросту нет сил. Он смотрит на Умина с максимально возможным терпением. — Он… старается, — тихо говорит Се Лянь, — постарайся с ним поладить. Умин, опустив глаза, так же тихо бурчит: — Да, Ваше Высочество.***
Фэн Синь решает остаться дома, чтобы «за всем приглядывать», хотя Се Лянь прекрасно понимает: настоящая его цель — следить за Умином и прикидывать, насколько тот может представлять опасность. Еды у них хватит ещё на пару дней, так что в город с теми крохами денег, что есть, идти незачем. Умин тоже немного наскрёб, но большую часть они откладывают на лекарства. Призрак и слышать не хочет о том, чтобы оставить императора без присмотра, и, когда Се Лянь подумывает в одиночку выбраться на работу в город, в его взгляде мелькает паника. В итоге Се Лянь тоже остаётся дома. Он берёт на себя стирку, чтобы дать матери и её натруженным рукам передышку. Умин тем временем принимается за шитьё государыни и аккуратно доводит до ума платье, которое она умудрилась испортить. Закончив, он обходит дом и чинит всё, что шатается и скрипит. Затем он чистит печь, подметает двор и полы, а следом и вовсе взбирается на крышу, чтобы залатать источник сквозняка над комнатой Се Ляня. Они с Фэн Синем, не желая выглядеть бесполезными на его фоне, берутся за своё: Се Лянь чинит покосившийся забор, а Фэн Синь уходит на охоту. К вечеру Умин настолько вымотан и вымазан пылью, что Се Лянь буквально гонит его к реке. Опасность подстерегает их именно в его отсутствие: мать Се Ляня решает приготовить ужин, чтобы поблагодарить Умина за труд. Она берётся за двух упитанных фазанов, которых принёс Фэн Синь… и в итоге в котле оказывается нечто, отдалённо напоминающее похлёбку из жидких овощей и обугленной печени. Когда Умин возвращается, он смотрит на горшок, источающий зловоние, и… улыбается. Се Лянь и Фэн Синь переглядываются: интересно, как он из этого выпутается. Умин помогает разлить по мискам то, что должно называться ужином, и делает вид, что ничего необычного не происходит. — Как называется это блюдо, Ваше Величество? — осведомляется он у государыни. — «Тень крыльев на закате», — радостно объявляет та. — Выглядит великолепно, — отвечает Умин. Лжёт ли он или помутился рассудком — неизвестно. — Из какого это стихотворения? Так они и сидят за столом: мать Се Ляня декламирует Умину поэзию Ду Фу, а Се Лянь и Фэн Синь не спускают с него глаз. Умин подносит ложку ко рту. Замерев на крошечную долю секунды, он почти незаметно жуёт и глотает. Оба они ждут, что призрак тут же выплюнет содержимое миски обратно, но тот лишь улыбается императрице. — Давно для меня никто не готовил, — тихо говорит он, — это чудесно. Спасибо. На этот раз Се Лянь и Фэн Синь переглядываются уже с тихим стыдом. Благодарят императрицу и едят. Она светится от счастья, и Се Лянь устало думает: иногда такова цена любви. Во время ужина их взгляды с Умином встречаются; тот, глядя на его миску, улыбается, словно всё понял. К концу трапезы миска Умина пуста. Сегодня у императора слабый аппетит — он и чай-то едва пригубил. Умин вновь берёт его за запястье, «прощупывая» его пульс, и в чертах его лица отражается облегчение. Он оставляет государя спать. Фэн Синь всё ещё не спускает с него глаз. На лицо прогресс. Неплохой выдался день, думает Се Лянь. Когда он задувает свечу, а Умин ложится напротив, тот тихо произносит: — Спокойной ночи, Ваше Высочество. Се Лянь вдруг остро понимает: есть в этом что-то невыразимо важное — когда человек, спящий рядом, желает тебе спокойной ночи. — И тебе, Умин, — шепчет он в ответ.***
…Лёгкие Се Ляня разрывает от крика. Он мечется, связанный и беспомощный, способный лишь бессильно ждать, когда чёрный меч вновь пронзит его грудь. Его брюхо уже изрядно вспорото, и наружу вываливаются кишки, а сердце… сердце… — Ваше Высочество! — голос громкий, настойчивый, словно его обладатель тщетно силится до него достучаться, пробившись сквозь марево кошмара. Се Ляня крепко удерживают за плечи. Грудь вздымается от тяжести дыхания, глаза медленно привыкают к темноте. Наконец он хрипит: — Хун-эр?.. — Я здесь, — тут же отзывается Умин. Голос его слаб, и в нём отчётливо сквозит усталость, но призрак реален, вот он, холодный и настоящий. — Я здесь. Всё в порядке. Внезапно дверь в их комнатушку распахивается, и тишину прорезает гневный вопль Фэн Синя: — А ну отошёл от него! Слишком громко! Голоса вокруг до хрипоты спорят, отстаивая своё право вновь ударить его мечом, настаивая, что именно под этим углом рассечь его грудь получится наиболее глубоко. Часто и поверхностно дыша, Се Лянь сгибается пополам, прижав колени к подбородку и свернувшись в тугой клубок. Чьи-то руки распутывают его одеяло, в котором он совершенно запутался, втягивают в безопасный кокон другого тела. Холод крепких объятий Умина сейчас кажется сущим спасением. Се Лянь, дрожа с головы до пят, прижимается к нему так крепко, как только способен. — Прекрати орать! — раздаётся над ухом гневный окрик Умина. Голос призрака глухой вибрацией отдаётся в его груди, отчего его присутствие ощущается только сильнее. — Ему приснился кошмар! Хочешь помочь — завари чай! Фэн Синь неохотно сбавляет тон. — Ваше Высочество, — настойчиво требует он, — вы в порядке? Это он вам навредил? Се Лянь при всём желании не может вымолвить сейчас ни слова. Во рту ощущается металлический привкус крови. Лёгкие и вовсе будто исчезли. Всё, на что он способен в этот момент, — вцепиться сзади в рубаху Умина, безмолвно умоляя… да и сам не зная о чём. Несколько мгновений он в состоянии различать лишь глухое биение собственного сердца в ушах. — Какой чай? — мрачно уточняет Фэн Синь, упорно не желая подчиняться указаниям Умина. — Зелёная коробка на второй полке сверху, — бросает тот, нежно покачивая Се Ляня, ещё не усадив к себе на колени, но находясь достаточно близко, чтобы это было возможно. Шаги Фэн Синя удаляются, но в комнату вбегает ещё кто-то. — Лянь-эр! — ахает его мать, — что случилось?! Умин повторяет, что Се Ляню приснился кошмар, и просит её не тревожиться, предлагая вернуться в постель, но государыня отказывается — опускается рядом на колени, кладёт ладонь ему на спину и мягко гладит по плечу, не прикрытому руками Умина. — Лянь-эр, — начинает она дрожащим голосом, явно храбрясь, — мама здесь. Мама рядом, родной. Се Лянь должен быть сильным. Он больше не имеет права её беспокоить. Мать и так его боится. Все боятся, что он снова слетит с катушек. Он их пугает. И вот, снова сорвался: увидел кошмар и весь дом перебудил. Нужно взять себя в руки и выдавить хоть пару дежурных фраз. — Лянь-эр, скажешь маме, что произошло? — умоляет императрица. Он не знает, как всё это объяснить. Не знает, какую степень откровенности может себе позволить. Вероятно, сейчас он — жалкое зрелище. Посмотрите-ка, судорожно вцепился в человека, который для его семьи совсем чужак. Дрожа всем телом, Се Лянь пытается отстраниться. Умин позволяет — даёт ему пространство, но не лишает благости ощущения своих рук. — Я в порядке, мама, — механически произносит Се Лянь. Звучит безжизненно даже для его собственных ушей, — всё хорошо. Хрупкая рука матери находит его ладонь и сжимает. — Ты ведь скажешь, если это будет не так? — мягким дрожащим голосом умоляет она, — я всегда тебя поддержу. А вот это неправда. Матушка хочет быть рядом, но однажды она уже ему не поверила. И Се Лянь чувствует, что по-хорошему стоило бы ему закатить по этому поводу гневную сцену. Но он продолжает молчать. Императрица вновь сжимает его руку. — Всё хорошо, — Се Лянь слышит, как дрожит от подступающих слёз её голос, — всё хорошо. Я люблю тебя, мой дорогой. Мама любит тебя. Он на мгновение сжимает её руку в ответ — лишь для того, чтобы успокоить. С милосердной поспешностью государыня уходит прочь, и Се Лянь остаётся сидеть на полу рядом с Умином, а мир вокруг колеблется и расплывается, подёрнутый дрожащей пеленой. — Ваше Высочество, — шепчет Умин. Его руки скользят с предплечий Се Ляня вниз, освобождая ему немного пространства, — как вы себя чувствуете? Как он себя чувствует? Се Лянь делает рваный, хриплый вдох, почти не дыша: — Больно… Умин моментально придвигается ближе. — Ваше Высочество… — снова шепчет он, всё такой же до невозможного почтительный, — можно я… Ответа на этот невысказанный вопрос у Се Ляня не имеется. Но следом у него перехватывает дыхание, и горло сдавливает спазмом тошноты. Он дрожит от макушки до пят. — Всё в порядке, — тихо шепчет Умин, — если вам нужно поплакать, это нормально. А ему нужно? Он плачет. Снова утыкается в грудь Умина и безутешно рыдает. Тело разрывает от боли, но, по правде говоря, слёзы приносят ему облегчение на грани блаженства. Умин прижимает его к себе так крепко, словно он — верный страж, что не даст ему развалиться, когда весь его мир рассыпается прахом, что скорее примет на себя удар сотни мечей, нежели позволит кому-то снова причинить Се Ляню боль. Умин понимает. Он ведь тоже там был. Он ему верит. Умин слишком хорош, чтобы быть настоящим. Не прихвостень Безликого Бая, конечно, но всё же что-то в этой ситуации подспудно не так. Се Лянь ещё не выгрыз себе право чувствовать себя в безопасности. — Почему… он позволил тебе остаться со мной? — хрипло шепчет он сквозь рыдания. — Ваше Высочество? — переспрашивает Умин. — Ну он! — и как можно быть таким непонятливым? — за какие заслуги мне подобное благо? Это не в его правилах… Почему же тогда позволяет держать тебя при себе?! Умин крепче его обнимает, не сдвинувшись с места. — Я не знаю.***
Когда Се Лянь открывает глаза, вокруг ни души, и всё же на краю циновки его уже поджидает очередное бесхитростное подношение. Он садится, берёт цветок в ладонь и долго-долго вглядывается — в тончайшие изгибы лепестков, в прозрачные жемчужины росы, сверкающие в свете утреннего солнца. Лишь потом он аккуратно вплетает бутон в волосы. Этим утром каждый обитатель дома обращается с ним с чрезвычайной осторожностью. Мучительное ощущение. Мать Се Ляня то и дело одаривает его полными беспокойства, но ободряющими улыбками. Фэн Синь наблюдает за ним с той самой неизменной складкой меж бровей и неловко кружит неподалёку. Даже отец, принимая из его рук чашу с утренним чаем, бросает в сторону Се Ляня встревоженный взгляд, пока тот внимательно следит за тайным ритуалом передачи энергии. Умин ведёт себя вполне нормально — настолько, насколько его поведение за последние дни стало для Се Ляня укладываться в рамки «нормальности». Это успокаивает. Умин выглядит бледнее обычного: лицо его явственно посерело, но уверяет, что всё в порядке, и мягко отстраняется, когда государыня в порыве материнской заботы тянется к его лбу. Се Лянь не сводит с призрака внимательных глаз, но Умин лишь улыбается ему в ответ — мягко и тепло, так, что тревога на время ослабляет щупальца, сковавшие его сердце. Отец Се Ляня чувствует себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к ним за завтраком. Всё ещё слаб, бледен и дрожит под накинутым на плечи одеялом, но упрямо старается доказать всем и вся, что ситуация под контролем. Как и следовало ожидать, Умин вызывает в нём любопытство — кто же он, тот юный герой, что появился словно из ниоткуда и спас его жизнь. — Почему «Умин»? — спрашивает государь за порцией рисовой каши — единственного, по честному признанию призрака, блюда, в приготовлении которого он преуспел. — Это самое славное имя из всех, что у меня когда-либо были, — отвечает Умин, — Его Высочество поручил мне поскорее выбрать новое, но пока на ум ничего не приходит. — Доктор без имени… — задумчиво произносит государь, не сводя с него изучающих глаз. Благодарность за спасение перевешивает любую подозрительность, и всё же настороженность не покидает его взгляда. — Чем же ты занимался все эти годы? — Я был солдатом с ранних лет, — спокойно отвечает Умин, — затем стал помогать с ранеными. А когда открылись карантинные лагеря, и меня определили санитаром, пришлось учиться всему на ходу. Он изъясняется достаточно общо, но не принимается лгать императору в лицо. Се Лянь это уважает. — И ты остался верен Сяньлэ? — произносит его отец с лёгкой тенью недоверия, словно слишком уж это хорошо, чтобы быть правдой, — встретить кого-то, кто ещё хранит верность их дому. — Всегда, — тихо произносит Умин. — И как же тебя всё это время называли? Умин неловко ёрзает на месте. — Люди звали меня Сяо Хуа, — наконец признаётся он, — у меня есть привычка собирать цветы. — Цветы? Зачем же? — Это всё, что я мог поднести святыням Его Высочества. Государь бросает на Умина такой взгляд, что у Се Ляня непроизвольно сжимаются кулаки. Его отец пытался быть хорошим императором — в собственном понимании этого слова — но никогда не скрывал своих сословных предубеждений, что Се Лянь считал несовместимым с образом милосердного правителя. Умин, Хун-эр, вырос в глухой нищете — сомнений в этом факте у Се Ляня практически нет. И сегодня он решительно не готов выслушивать ни единого скверного слова в его адрес. — Ты из Сяньлэ? — продолжает расспросы его отец. — Да, Ваше Величество. — Из какой его части? — Из трущоб, — произносит Умин без тени стыда. Но когда император приподнимает бровь, он чуть опускает взгляд, — мой отец был родом из северных деревень. Мать — из южных племён. После её смерти я стал практически бездомным. — Практически? — уточняет государь скорее с любопытством, нежели с насмешкой. Расспросы Умина явно начинают тяготить. Даже Фэн Синь бросает на Се Ляня полный тревоги взгляд. — Я находил приют в храмах Его Высочества, — признаётся призрак, — но… на улицах я был в большей безопасности, чем у родни. Лянь замечает: он не произнёс слово семья. Император разглядывает его ещё несколько мгновений, затем интересуется: — Сколько тебе лет? — Э… — Умин едва заметно дёргает плечом, — девятнадцать, Ваше Величество. Се Лянь быстро прикидывает: если Хун-эру было десять, когда ему самому исполнилось семнадцать, то сейчас вполне могло выйти около девятнадцати лет — если учитывать и время, проведённое призрачным огоньком. Война закончилась почти два года назад, и если Умин погиб в последнем сражении, ему на тот момент стукнуло не больше семнадцати лет. Мысль эта бьёт Се Ляня так сильно, что он вдруг испытывает мучительную потребность закутать своего призрака в одеяло и спрятать от всего мира. — Значит, к девятнадцати годам ты уже преуспел в лекарском искусстве? — спрашивает государь. Умин отвечает ему улыбкой. — Тогда, похоже, ты неплохо устроился, Сяо Хуа. Вероятно, сказано это из добрых побуждений — своего рода попытка признания заслуг бездомного мальчика, исхитрившегося за волосы вытащить себя из нищеты и невежества. Человек, сумевший осуществить нечто подобное, точно заслужил имя получше «безымянного». Но Сяо Хуа мёртв. Умин лишь склоняет голову: — Благодарю, Ваше Величество. Император переводит взгляд на Се Ляня и на свежесорванный белый цветок, воткнутый за его ухо. Се Лянь спокойно встречает этот взгляд — почти с вызовом, словно провоцируя отца сказать хоть слово по этому поводу. — И ты все ещё поклоняешься моему сыну? — Его Высочество всегда будет моим богом, — отвечает Умин так, будто это самое обычное признание за завтраком. — Хм, — больше государь ничего не говорит, возвращаясь к еде. Его супруга, всегда стремящаяся поддерживать дружелюбную атмосферу, широко улыбается Умину. — Мы рады видеть тебя здесь, Сяо Хуа, — говорит она мягко. — Для меня большая честь находиться здесь, Ваше Величество, — отвечает Умин вежливой улыбкой, но напряжение в его лице настолько очевидно, что Се Ляню приходится осторожно встрять. — Дай нам знать, когда выберешь себе имя. Кажется, Умин благодарен ему за своевременное вмешательство. — Благодарю вас, Ваше Высочество, — тихо повторяет он.***
Отец Се Ляня чувствует себя достаточно хорошо, чтобы его можно было оставить одного на несколько часов — к тому же он всё равно будет только отдыхать. Так что молодые люди возвращаются к своему прежнему распорядку — снова искать способы заработать на жизнь. Пусть у них сейчас и имеется немного еды и денег, но самодовольство им точно не по карману: стоит замешкаться, и они окажутся на грани голодной смерти. Эта угроза всегда нависает над ними дамокловым мечом. Умин отказывается оставаться дома, пока Се Лянь и Фэн Синь будут на вылазке в городе. В дороге он уточняет, какова их привычная стратегия: — Чем вы чаще всего зарабатываете? — Подёнщина, — отвечает Се Лянь, — но в основном уличные выступления. — Какие? — Всякие, — пожимает плечами Се Лянь, — чаще всего разбиваем о грудь валуны или глотаем мечи. Он ещё не ударялся в размышления о том, что чувствует при одной только мысли об этом теперь. Умин вдруг отрезает с неожиданной твёрдостью: — Нет. — «Нет»? — Фэн Синь, идущий по другую сторону, хмурится, — и кто ты такой, чтобы запрещать нам зарабатывать на хлеб? — Его Высочеству не нужно этим заниматься, — твёрдо говорит Умин, — я возьмусь за дело сам. — Ты хоть умеешь глотать мечи? — прищуривается Фэн Синь. — Научусь, — сухо бросает Умин. — Думаешь, можно вот так взять и обучиться этому с первой попытки? — усмехается Фэн Синь. — Я быстро учусь, — резко огрызается Умин. — Довольно, — вздыхает Се Лянь, и оба тут же замолкают, — придумаем что-нибудь другое. Что ты умеешь, Умин? Тот догоняет его, опустив взгляд на землю, и после короткой паузы перечисляет: — Плотничать, — начинает он, — убираться. В трактирах, бывало, работал. А ещё… — тут Умин малость мнётся, — играть в азартные игры… — Азартные игры? — с иронией приподнимает бровь Фэн Синь. — Не осуждай. Мне всегда везло. Се Лянь трудно понять, каким образом мертвецу может сопутствовать удача, но, возможно, Умин просто видит своё положение в более оптимистичных тонах, чем он ожидал. Фэн Синь, пожав плечами, вновь переводит взгляд на дорогу: — Ну, тогда играй на свои деньги, а не на наши. — Идёт, — коротко бросает Умин. Но в его тоне Се Лянь улавливает вызов — теперь тот явно собирается себя проявить. — Начнём с работы, — одёргивает он призрака, хотя и так уже вымотан. Выходя из дома, Се Лянь надел широкополую бамбуковую шляпу с белой полупрозрачной вуалью. Фэн Синь в людных местах может обойтись без прикрытия, головным убором прикрываясь лишь от солнца. Умин носит на лице бинты, скрывая свой глаз, да и только. На людной рыночной улице он ловит на себе столько взглядов, особенно от молодых женщин, что в конце концов с раздражением жмётся ближе к Се Ляню. — Что такое? — легко спрашивает тот. Умин мрачно окидывает взглядом толпу вокруг. — Ничего нового, — бурчит он, — странно, что люди так таращатся на бинты. Он, кажется, и правда думает, что дело в бинтах. Се Лянь не знает, плакать ему или смеяться. — Умин, — Се Лянь выдыхает с лёгким смешком, — дело вовсе не в бинтах. Видимый глаз Умина распахивается шире. Он смущённо косится на Се Ляня. — В чём же тогда? — Ты красив, — прямо отвечает Се Лянь. Чёрный глаз Умина раскрывается ещё шире. Се Лянь и представить себе не мог, что призраки умеют краснеть, но, похоже именно это сейчас и происходит. — Я… э-э-э… — призрак беспомощно качает головой. — Это правда, — спокойно продолжает Се Лянь, кивнув в сторону стайки девиц у лавки с леденцами по ту сторону улицы. Те украдкой поглядывают на Умина, пряча улыбки за веерами. Когда он оборачивается, двое тут же смущённо скрывают лица, а третья осмеливается одарить его дерзкой, кокетливой улыбкой. Се Лянь не удерживается и чуть наклоняется, чтобы увидеть выражение лица Умина: как раз вовремя, чтобы заметить, как тот, уставившись в упор на девиц, мрачно сводит чёрные брови. Се Лянь спешно прикрывает рот рукавом, силясь скрыть подступающий смех. Как это жестоко с его стороны! Щёки третьей девушки тотчас же вспыхивают алым, и она торопливо отводит взгляд. — Что происходит? — растерянно спрашивает Умин. — Обижаешь красавиц? — Меня их чувства не особо волнуют, — упрямо отзывается Умин, — им же лучше, если не станут тратить их на меня. «Почти так же безнадёжен, как Фэн Синь», — думает Се Лянь. Но Умин хотя бы не испытывает при виде женщин такой откровенный страх. В скором времени обнаруживается другая проблема — его чувствительность к солнцу. Се Лянь упрекает себя за то, что совсем позабыл: призраки обычно активнее ночью, а днём вот ослабевают, страдая от прямых лучей света. Кожа Умина, кажется, приобретает ещё более неестественный бледный оттенок, а когда облака расходятся, он и вовсе щурится и опускает голову, прикрывая глаз. — Идёмте, — говорит Се Лянь, привлекая внимание своих спутников, и ведёт их к торговым рядам. У них осталось немного денег, и это будет полезным вложением, если им предстоит и дальше таскать Умина за собой среди бела дня. Когда они заходят в лавку головных уборов, Умин с любопытством озирается, а Фэн Синь явственно недоумевает. Се Лянь же спокойно проходит вдоль прилавка и начинает рассматривать весьма скромный ассортимент. — Шляпами сыт не будешь, — бурчит Фэн Синь, свято убеждённый, что еду надо ставить превыше всего. — Но ведь Умин такой светлокожий, — отзывается Се Лянь, даже не обернувшись, — совсем обгорит, если мы пробудем на солнце весь день. Умин коротко фыркает. — Вы… слишком добры, раз беспокоитесь обо мне, — говорит он, старательно обходя привычку обращаться к Се Ляню по титулу, — но я справлюсь. Не нужно тратить на меня деньги. — А я и не собирался тратить свои, — невозмутимо отвечает Се Лянь. На это Умин, не удержавшись, смеётся вслух: — Всё моё — твоё, гэгэ. «Гэгэ»… Слово звучит так по-детски и ласково, что Се Лянь с трудом удерживается от улыбки. — Господа подыскивают что-нибудь конкретное? — раздаётся мелодичный голос молодой торговки, показавшейся из-за занавеси. — Что-нибудь… простое, — говорит Се Лянь. Он берёт в руки лёгкую бамбуковую шляпу, напоминающую его собственную, и, привстав на цыпочки, водружает её на голову Умина. — О! Великолепно смотрится! — восхищённо восклицает девушка, а затем, как и положено, принимается на все лады нахваливать более дорогие варианты, — у нас есть шляпы с вуалью, как у вас, господин, или же… Се Лянь не обращает на неё внимания. Его взгляд скользит по полкам и вдруг останавливается на ремешке из чёрной кожи. Он моргает, понимая, что это такое. Затем поворачивается к Умину и тихо, почти шёпотом, произносит — чтобы услышал только он: — Умин, могу я спросить… твой глаз повреждён? Выражение лица Умина чуть меняется — будто вот-вот нахмурится, но вместо этого он лишь едва заметно покачивает головой. Се Лянь оставляет на нём шляпу, отходит к полке, беря в руки кожаную повязку, и возвращается. — Может, так тебе будет удобнее? Если бинты на лице не прикрывают страшные раны, то аккуратная повязка на глаз кажется вполне разумным решением. Умин замирает, несколько секунд молча всматриваясь в предмет. Потом бережно берёт его в руки, подносит к лицу, пробуя на ощупь. — Примеряйте всё, что угодно, — приветливо окликает их девица с другого конца лавки. Умин бросает в её сторону недоверчивый взгляд, затем снимает шляпу, откладывает её в сторону и, помедлив, отворачивается от троих присутствующих. Пальцы неохотно тянутся к бинтам, и он принимается медленно разматывать их с головы. В магазине воцаряется напряжённая тишина. Се Лянь знает, что пялиться невежливо, и нарочно продолжает рассматривать шляпы. Лишь спустя некоторое время он чувствует, что Умин повернулся к ним лицом и поднял голову. На миг никто не решается заговорить. Се Лянь ясно чувствует, что вместе с ним таращатся и Фэн Синь, и торговка, а бедный Умин стоит, сжимая в руках белые бинты, будто готов провалиться сквозь землю. Повязка на глазу — смелый и неожиданно изящный акцент, подчёркивающий чёткие линии его скул и благородный изгиб лба. Гладкие тёмные волосы ниспадают свободно, выбиваясь из незамысловатой прически там, где хвост мешал новой повязке. — Оставьте, — вдруг выдыхает девица, — повязку можете даром забрать! Умин глядит на неё с неуверенностью. Он быстро смотрит на Се Ляня словно в поисках одобрения и тут же отводит взгляд. — Недурно, — тихо произносит Се Лянь. Горло у него отчего-то сжимается, и это единственное, что он способен произнести более-менее ясно, — как тебе? Умин задумчиво касается кончиками пальцев правой скулы. — Чувствую себя… уязвимым. — В дурном смысле? — уточняет Се Лянь. — А разве нет? — чуть нервно спрашивает Умин. — Нет, — качает головой Се Лянь, — совсем нет. Тебе очень идёт. На лице Умина мелькает робкая улыбка. Се Лянь оборачивается на Фэн Синя, ища поддержки, но тот лишь хмуро рассматривает Умина, скрестив руки на груди. Потом бросает взгляд на Се Ляня, приподнимает брови и делает лёгкий жест в сторону Умина — мол, всё и так ясно. Это, пожалуй, ближе всего к признанию, что Умин действительно красив. И он действительно чрезвычайно хорош собой. Хунхун-эр был очаровательным ребёнком, а Умин — статный молодой юноша. Се Ляню бесчисленное множество раз доводилось слышать нечто подобное в свой адрес — дело привычное — а вот когда что-то подобное сказали Умину… Чувство это Се Ляню неожиданно сложно охарактеризовать. Он невольно задаётся вопросом: выглядел ли Умин так же в момент своей смерти или с тех пор маленько «подрос»? В этой форме ему дашь лет двадцать, не меньше. Умин… всё же получил свой шанс повзрослеть. От этого в груди у Се Ляня отчего-то принимается болезненно ныть. Умин вдруг сверкает улыбкой и, приподняв брови, зовет: — Гэгэ? — А? — Се Лянь недоумённо моргает. И только тогда понимает, что всё это время и торговка, и Фэн Синь тщетно пытались привлечь его внимание. Умин между тем снова собрал волосы в аккуратный хвост, подчёркивая изящество своих черт, а он, Се Лянь, всё не мог оторвать от него глаз. — Ты ведь хотел купить эту шляпу? — повторяет Умин, как будто озвучивая вопрос остальных. — Да, — взяв головной убор в руки, Се Лянь относит его продавцу. Лишь тогда вспоминает, что у него за душой ни медяка. Но в этот момент Умин незаметно подходит и вкладывает ему в ладонь свой кошель. Се Лянь даже не чувствует по этому поводу смущения — просто достаёт пару монет, расплачивается и возвращает кошель вместе со шляпой. Умин улыбается и надевает её, завязывая тесьму под подбородком. — Спасибо за подарок, гэгэ, — говорит он просто, но в голосе его звучит что-то новенькое: лёгкая игривость, к которой Се Лянь не привык. Сердце почему-то трепещет от подступающей радости, и Се Лянь тотчас же награждает себя отрезвляющей оплеухой. Чёрт его знает, что делать с этим клубком непонятных эмоций. Развернувшись, Се Лянь выходит из лавки прочь.***
Найти оплачиваемую работу на день по обыкновению не так уж и просто. Но Умин словно рождён носом рыть землю — к вечеру им удаётся заработать больше обычного: сперва разгрузкой телег с овощами, а затем починкой стены трактира, проломленной в драке прошлой ночью. Мать Се Ляня приходит в восторг от того, как хорош собой Сяо Хуа с новой повязкой на глазу, и осыпает его похвалами до тех пор, пока тот не начинает напоминать оттенком лица спелый гранат. Государыня встречает их ужином. Умин справляется со своей миской с лёгкостью, и Се Лянь с Фэн Синем храбро стараются последовать его примеру. После трапезы Умин заставляет Фэн Синя собственноручно заварить лекарство для государя, неотступно маяча у него за плечом и придирчиво следя, чтобы всё было сделано как надо. Фэн Синь, однако, в хорошем расположении духа после удачного дня и даже не ворчит на его занудство. Он с любопытством наблюдает, как Умин применяет свою технику «прощупывания», ухаживая за отцом Се Ляня, хотя тот и уверяет, что без долгих лет лекарской подготовки овладеть подобным умением попросту невозможно. В ту ночь жар у государя спадает.***
По утру они с Умином должны будут отправиться за прахом призрака, и потому Се Лянь считает своим долгом выспаться как следует. Сон упрямо не идёт. Он всё время чувствует присутствие Умина — тот отдыхает напротив, так спокойно, что кажется, будто даже не дышит. Се Лянь снова и снова приоткрывает глаза, лишь для того чтобы убедиться: тот всё ещё здесь. Диск луны медленно скользит по тёмному бархату неба, погружая их жилище во мрак. Се Лянь думает о том, как они будут предавать тело Умина огню. Как будут хранить его прах. И что сам Умин скажет о собственных похоронах. Темень вокруг — хоть выколи глаз. В комнате становится прохладно. Се Лянь снова открывает глаза — и сердце его делает резкий кульбит. На циновке у окна неподвижно лежит Умин: глаза прикрыты — спит или пытается казаться спящим. А рядом с его головой возвышается высокая фигура в белой маске, на которой застыли одновременно и радость, и печаль. Маска поворачивается в сторону Се Ляня, приветствуя его жуткой полуулыбкой. — Ваше Высочество, — вздыхает существо, — что это вы делаете? Се Лянь замирает, вмиг лишившись возможности пошевелиться. Леденящий ужас, охвативший всё его естество, подсказывает: стоит ему позвать на помощь — и случится непоправимое. К тому же он уверен, что спит Умин невероятно чутко. Медленно, с предельной осторожностью, он приподнимается, не позволив себе допустить ни малейшего шороха. Его взгляд прикован к Безликому Баю. С виду тот вполне реален. Он всегда… настоящий. — Пытался уснуть, — выдыхает Се Лянь сквозь грохот биения собственного сердца. Он почти чувствует, как градом катится по вискам холодный пот. До чего ж неубедительная вышла попытка сарказма. — Подле него-то? — уточняет его собеседник, — знаешь, кто он? — Да, — отвечает Се Лянь. Быть может, Безликий Бай заявился, чтобы уничтожить Умина. Или ещё раздумывает? — Значит, понимаешь, насколько он тебе предан? — продолжает тем временем тот, — твой самый ревностный почитатель. Разок он за тебя уже умер. — Только пальцем его тронь, и… — шепчет Се Лянь, дрожа всем телом. Неконтролируемый страх и дикая ярость вспенивают кровь в его жилах, бурлящую и беспокойную. Се Лянь чувствует… да что там, знает наверняка: приговор уже вынесен. Задобрить этого монстра решительно невозможно. Победить — тоже. Ему остаётся только сражаться — как бы тщетны ни были его жалкие потуги. Но Безликий Бай лишь фыркает: — Разве я мог бы причинить тебе такую боль? Се Лянь застывает, не в силах отвести взгляд. Комната темна, и только призрачное сияние белой фигуры, отражающее лунный свет, будто вопреки всем законам природы заставляет её мерцать. Призрак как он есть. — Что ты собираешься сделать? — Се Лянь не может даже вообразить, на какую мерзость этот монстр не был бы способен. — Я пришёл тебя предупредить, — произносит наконец Безликий Бай, — конец у всего этого только один: ты его уничтожишь. Вопрос лишь в том, каким образом. Се Лянь качает головой. Бедствие в ответ кивает — насмешливо, издевательски. У Се Ляня вырывается сиплый смешок. — Ясно, — шепчет он, — я понял. Ты позволил мне его обрести, только чтобы потом отнять? В этом состоит твой великий замысел? — Ты меня переоцениваешь, — тихо отвечает Безликий Бай, — я просто знаю, как оно обычно бывает. Кстати, ему я сказал то же самое. — И что он тебе ответил? — Кое-что… весьма нелюбезное, — усмехается призрак, — тебе бы обучить мальчишку манерам… В другое время Се Лянь, возможно, испытал бы мимолётную гордость при мысли о том, что Умин рискнул нагрубить Безликому Баю в лицо. Но сейчас всё в нём глушит хлёсткий поток адреналина. Призрак между тем пересекает комнату и неспешно берёт в руки чёрный меч, прислонённый к стене. — Он отдал его тебе, — замечает он, — хорошо. Умный мальчик. — Почему эта рухлядь так для тебя важна? — Се Лянь не отрывает от клинка взгляд, словно от ядовитой змеи. Бедствие укоризненно прищёлкивает языком. — Это мой тебе дар. Он сослужит тебе хорошую службу, что бы ты ни задумал сотворить, — он медленно проводит ладонью по лезвию клинка. — Знаешь, призраки — существа довольно уязвимые. Не в той же степени, что и смертные, но их существование на свете достаточно эфемерно. Даже свирепого можно рассеять, если нанести ему достаточно ударов. Се Лянь и сам это знает. Базовая истина, азы для любого практика. Но когда Безликий Бай поворачивается к Умину с этим мечом, знание это перестаёт казаться банальным. — Или если они теряют цель, — добавляет он, — это не то же самое, что обрести покой. Это наиболее мучительная смерть. Нет такой веры, которую нельзя было бы сломить: достаточно страданий — и она рухнет грудой переломанных пластин на руинах золотого дворца. Вы ведь собираетесь отправиться за его костями, верно? Се Лянь молчит. — Небольшой совет, — продолжает Безликий Бай, — тебе стоит развеять его прах. Так вы оба избежите лишней боли. Можно подождать — провести вместе хороший день, дождаться, пока он уснёт, счастливый, и… отпустить его с миром. — Он хочет остаться, — напряжённо цедит Се Лянь. Одни только слова не защитят Умина от беды, но он не может иначе, — это не тебе решать! — Решать будет он сам, — предостерегает Безликий Бай, — после того, как испытает достаточно боли, что следует за тобой по пятам. Или когда ему наскучит оплёванный образ падшего божества, пришедшего на смену сиятельному принцу, которого он боготворил. В конце концов он утратит веру. Поймёт, как и любой другой из твоих бывших верующих, что ты уже не тот вылепленный им идеал. Без веры он не сможет существовать на этом свете, и когда надежда на тебя угаснет, он потонет в болоте скорби. Поверь мне, лучше отпустить его сейчас — пока ещё не стало слишком поздно. — Ты ошибаешься, — вырывается у Се Ляня, — ты его не знаешь! Но сердце его трепещет. Умин далеко не глуп, он в скором времени перерастёт свою наивность. Безликий Бай прав. — Не знаю? — вкрадчиво тянет он, — тогда вот тебе другой исход: он снова отдаст за тебя жизнь. Пожертвует собой, решив, что тем самым избавит тебя от страданий. К этому всё и придёт, Ваше Высочество. Будь то болезненное разочарование или мученическая смерть — он всё равно покинет этот мир. По твоей вине, — голова бедствия склоняется, и он всматривается в меч, балансирующий на его ладони, — он либо отречётся от тебя, либо сломает себя любовью к тебе — и всё равно покинет этот мир в агонии. А пока он рядом — будет страдать вместе с тобой. — Не смей к нему прикасаться! — слышит свой голос Се Лянь. — А разве я обещал, что не стану? — спокойно отвечает Безликий Бай, — так который глаз у него плох? — он берёт меч за навершие двумя пальцами и одним движением резко опускает клинок прямо к лицу Умина. Се Лянь бросается вперёд — стремительно, так, что успевает сбить клинок с его траектории. Но белый призрак столь же мгновенно перехватывает рукоять и замахивается снова — теперь уже в его сторону. Удар так и не достигает цели. Лезвие не задевает и волоса на его голове. Се Ляня грубо отшвыривает в сторону, и он тяжело валится на пол. Когда он успевает обернуться — всё уже кончено. Жуткий меч пронзил Умина насквозь, и в тусклом сиянии ночи кровь на его рубахе кажется такой же чёрной, как и металл, сверкающий в темноте. В руках у Умина — его сабля. Словно зеркальное отражение, её клинок пронзает грудь Безликого Бая. Из горла Се Ляня вырывается слабый, надломленный хрип. А поверх него слышится сиплый смех Безликого Бая. Его бледная рука разжимается, отпуская чёрный меч, и тот остаётся торчать глубоко под рёбрами Умина. — Об этом я и говорил, — произносит он, — очень хорошо, Умин. И в тот же миг Безликий Бай — вернее, марионетка, что приняла его облик — сдувается на глазах и кучей тряпья оседает на пол. Умин, глухо, сдавленно прохрипев, покачивается, едва удержавшись на ногах. Се Лянь в тот же миг оказывается рядом, сбивчиво бормочет: — О, Небеса… Умин, — он подхватывает его за плечи, — присядь. Осторожно. Ты можешь… Се Лянь понимает не сразу: шипение, вырывающееся из уст Умина, — это слова. Умин просит его замолчать. И, принимая помощь, крепко держит Се Ляня за руки. — Ваше Высочество… — шепчет Умин сбивчиво, захлёбываясь кровью, — т-с-с. Не… будите… их. Это имеет смысл. Если кто-то войдёт и увидит, что Умин пережил смертельное ранение, придётся объяснять, что он призрак. Глупее повода для тревоги сейчас и придумать нельзя, но Се Лянь не в том положении, чтобы спорить. — Прости, — шепчет он, опуская Умина на пол, очень-очень осторожно, но это не мешает клинку с каждым движением всё дальше рвать тело призрака изнутри. — Прости. Прости, прости, прости… — Всё… хорошо, — выдавливает Умин, — Ваше… Высочество. Не… волнуйтесь… — Я должен его вытащить. Небеса… Прости, Умин, я… Рука Се Ляня замирает, но Умин перехватывает её и крепко сжимает своей ладонью. В темноте их взгляды встречаются, и призрак едва заметно кивает. Се Лянь обхватывает рукоять чёрного меча и, стараясь держать траекторию ровной, медленно тянет его на себя. Клинок, прошивший Умина почти насквозь, теперь медленно выходит обратно, разрезая плоть на своём пути. Умин отчаянно сдерживается, чтобы не издать ни звука, и в конце концов вгрызается зубами в собственную руку, а Се Лянь беззвучно плачет, снова и снова шепча одними губами: — Прости, прости, Хун-эр, прости… Когда острие, наконец, выходит, и Се Лянь роняет меч на пол, Умин по-прежнему молчит. Лишь лёгкая дрожь пробегает по его телу. Се Лянь не знает, как лечить призраков, и вынужден прибегнуть к тому немногому, что умеет в оказании первой помощи. Такие раны обычно безнадёжны, но он переносит знания о мелких порезах на эту страшную, зияющую прорезь. — Бинты, — шепчет он. Умин достаёт из кармана сложенный кусок белой ткани. Наверно, он держит её при себе по привычке — на случай, если придётся перевязать глаз, думает Се Лянь, но не спрашивает. Как можно осторожнее он помогает Умину стянуть рубаху, чтобы добраться до раны, и почти на ощупь наматывает бинт вокруг его талии и живота. Под пальцами — крепкое, упругое тело, но кожа холодна, как лёд. Под конец ладони Се Ляня становятся скользкими от крови. Он замирает, уставившись на свои пальцы, пока Умин не берёт обе его руки в свои. Холодные, но уверенные пальцы сжимают их, и Се Лянь понимает — это знак поднять взгляд. В кромешной темноте невозможно различить глаз, но в тусклом ночном свете проступают очертания лица, обрамлённого длинными, свободно спадающими прядями. — Ваше Высочество… — шепчет Умин. В горле у него пересохло, каждое слово выходит с хрипом, и Се Ляню почти чудится, как кровь подступает к его губам. — Он лжёт. Он обманщик. Вы знаете это, — он прерывается, жадно втягивает воздух, будто он ему ещё нужен, — я никогда вас не оставлю. Никогда. Слышите? Се Лянь долго смотрит на него в темноте. В нос бьёт только запах крови. — Он тебе это сказал? — наконец спрашивает он, — что я… — Сказал. — И что ты ответил? — Не помню, — тихо вздыхает Умин, — что-то… чему не следует осквернять твои уши, гэгэ. Но суть в другом. Мне всё равно. Я не возражаю. Безликий Бай сказал Умину, что Се Лянь станет его погибелью. А Умин ответил, что ему всё равно. — Это… может оказаться не так уж и приятно, как ты думаешь, — бормочет Се Лянь. Умин сдавленно смеётся, закашлявшись, и в темноте на миг вспыхивают его белые зубы. — Подумай об этом так, — он втягивает воздух сквозь зубы, морщась от боли, и откидывается спиной к стене, — я останусь, пока ты сам захочешь видеть меня рядом. Пока я с тобой, я не сломаюсь. Се Лянь не знает, может ли Умин видеть его выражение лица в темноте. Надеется, что нет. — Ты будешь в порядке? — едва слышно шепчет он. — Со мной всё будет хорошо. Это меня не остановит, Ваше Высочество. И всё же страдания будут следовать за Умином тенью, пока он рядом. Се Лянь крепко зажмуривает глаза и тонет во тьме.
