прошу прощения за поведение, переживаю пубертат (мне 27)

Чан любит свою работу. Он ведь ещё в детстве мечтал помогать людям, хотя тогда, конечно, фантазии были более наивные: в мечтах маленького мальчика он уже должен был стать самым классным в городе дядей на машине с мигалками, иметь дома собаку и возвращаться к любящей семье по вечерам с успешно пойманными за день многочисленными преступниками. Спокойствие везде. Машину с мигалками иногда выдавали по службе, собака и любящая семья его ждала. Правда, в одном лице – всё это объединял в себе Сынмин. И он бы покусал Чана за сравнение его с собакой, что, собственно, только подтверждало его правоту. Спокойствия не было. Они съехались на новую квартиру на восьмом, кажется, месяце отношений, когда Сынмину осточертели участившиеся провалы совместного завтрака, когда кто-то обязательно не успевал на работу, если задержаться. Чан понимал его ещё по той причине, что машина была только у него, и как бы он не любил Сынмина, иногда в долгой поездке до его квартиры после тяжёлого дня хотелось только удавиться от усталости. Стало лучше. Чан любил и любит просыпаться чуть раньше Сынмина, лишь бы ещё полюбоваться им пару минут. Сынмин с большей охотой соглашался вместе поехать в зал, теперь, когда легче было добраться вместе. Хотя иногда Чану казалось, что Сынмин ездит не только за тренировками, но и чтобы безнаказанно пялиться на запыхавшегося, мокрого Чана в майках-безрукавках (Чан пытался его поймать, но он хитро улыбался на прямой вопрос об этом и отворачивался к беговым дорожкам). Чан перенял у Сынмина привычку вылезать на ночные прогулки, даже если они почти всегда были молчаливыми – Сынмину надо было побыть с самим собой в своей голове, хотя от безопасного плеча рядом он не отказывался. Чан всё ещё впадал в депрессивное состояние всякий раз, когда его работа полицейским не получалась идеально. Сынмин был рядом. Всегда. Никак не мог отбросить свои профессиональные привычки. Однажды они чуть не поссорились, потому что Чан не хотел ни проявлять перед ним такую слабость, сколько бы не доверял, ни чтобы Сынмин с хладнокровностью психотерапевта копался у него в голове. Сынмин назвал его идиотом, объяснил – поддержка его была больше от того, что он Чана любил. Чан залюбил его за этот ответ прямо на диване, оборвав все дальнейшие разговоры. В общем, спокойствие всё-таки было. Как и полагается, с небольшими перебоями, потому что как бы не хотелось этого сидевшему глубоко в Чане перфекционисту – жизнь идеально идти не будет. Чан любит свою работу. Но что-то идёт не так последнюю неделю, из которой последние три дня он безуспешно мотается по другому городу и незнакомому участку, куда его отправили разобраться в деле, очень похожем на то, что он вёл полтора года назад. Дело о кражах в антикварных магазинах. Кто-то очень осведомлённый в этой сфере знал, что именно ему нужно тут и там, никогда не выносил больше пары самых дорогих вещей, даже если они были скрыты, хранились не для самых обычных посетителей. Оставляли подписи баллончиками с краской прямо на стеклянных витринах, обходили любую систему сигнализаций. Чан знал – всё это проворачивал не один человек, а почерк оставленных посланий чуть ли не дублировал те же, над которыми он ломал голову полтора года назад. Но шифр был другой, хотя Чан был уверен, что он снова каким-то образом указывает на следующую цель. А чтобы понять его, нужен был человек, разбирающийся во всех этих ценных вещах. Колокольчик противно звякнул, когда Чан вышел из четвёртого пострадавшего магазина. Хозяйка, бойкая женщина в возрасте, качала головой и поджимала губы последние минут двадцать, пока Чан пытался заставить шестерёнки в её голове крутиться, искать связь между украденным и надписями на витринах. Снова ничего. Сынмин не отвечает ему с середины дня. Чан вздыхает и щурится весеннему солнцу, клонившемуся к закату. Кроме явного тупика в понимании схемы преступников, он столкнулся с внезапным холодным тупиком в личной жизни. Сынмин затих, стоило только Чану выехать из их города, ссылаясь на занятость свою, Чана, нежелание отрывать его от важной работы, чтобы он смог вернуться быстрее, но чутьё подсказывало Чану, что он что-то не договаривает. И никакие навыки расследования не помогали ему понять что. Присутствующее несмотря на усталость желание проветрить голову приводит Чана в бар на первом этаже отеля, куда его поселили на время работы. Хотя сейчас ему бы больше помогло вернуться домой. Или посидеть в компании Чонина с бутылочкой холодного пива. Чан заказывает стакан виски со льдом. В баре тихо – лишь у противоположной стены за столиком сидит пара и девушка смущённо хихикает, когда парень в поклоне приглашает её на медленный танец. Чан отворачивается. Даже после половины выпитого в мыслях всё ещё крутится дурацкий запутанный шифр. Чан осушает стакан и, не отогнав назойливое ощущение, достаёт из сумки бумаги по делу. Фотографии расписанных витрин и пропавших вещей вызывают у него чувство собственной беспомощности. Когда он замечает, что уже сидит за столиком не один, то захлопывает папку с материалами и хмурым взглядом сканирует человека, посмевшего вторгнуться в его личное пространство без разрешения. Он красивый. С эстетической точки зрения. Длинные чёрные волосы, блестящие серьги, звякнувшие при наклоне головы, шёлковая рубашка красного цвета. – Вы что-то хотели? – Бан Кристофер Чан, верно? Птичка нашептала, что серией краж антиквариата теперь занимаетесь Вы. Хотя я представлял прибывшего издалека опытного офицера не таким молодым... И не таким красивым. – Если Вам нечего сказать мне по делу, то я пойду, – Чан поднимается со стула, подцепляя со стола бумаги, но незнакомец перехватывает его запястье своими длинными пальцами, заставляя его нахмуриться. – Меня зовут Хван Хёнджин и я думаю, что могу помочь следствию. – Что вселяет в Вас такую уверенность? Хёнджин улыбается. Ждёт, когда теперь слегка заинтересованный Чан сядет обратно. И наконец выпускает его из своей хватки. Чану кажется или Хёнджин с ним флиртует? – О, прошу, давай перейдём на «ты». Новости в наше время разлетаются слишком быстро. Меня заинтересовали эти фотографии, которые ты так старательно прячешь, словно они не гуляют по интернету уже не первый день. – И какая выгода в этом для тебя? – Торжество справедливости, – Хёнджин видит, что Чан не так уж охотно верит в эти слова и фыркает, – Раскусил, офицер. Я слишком ценю искусство и антикварные ценности, чтобы вот так позволять им потеряться на чёрном рынке. Даже если там находятся такие же высокие ценители, которые украли китайскую вазу пятнадцатого века, прекрасно подходящую в мою коллекцию. Чан позволяет себе короткий смешок. Продолжительная беседа буквально открывает ему глаза. Хёнджин потягивает блестящие красные коктейли и от него пахнет вишней, когда он наклоняется ближе, чтобы расписать каждую свою догадку насчёт оставленных преступниками посланий. Он так чисто вскрывает связи между кражами, что Чан на секунду думает о возможности его причастности. Но Хёнджина искренне заносит в восхищённый рассказ – он не удерживается от фактов об украденном антиквариате, приправляет их историями со времён студенчества на факультете искусств и незаметно забалтывает Чана. Ближе к полуночи он вспоминает, что, по-хорошему, должен передать новую информацию сразу в участок, отвечающий за расследование. – Я оплачу твои напитки в знак благодарности за помощь? Хёнджин пожимает плечами с улыбкой. А на прощание задерживает рукопожатие, намеренно медленно скользя по внутренней стороне ладони Чана пальцами. Или ему только кажется? Чан пропускает два ночных звонка от Сынмина, повиснув на рабочем телефоне. Пропускает и даже не видит до утра, свалившись в тяжёлый сон после долгого дня. И вечера. Он пытается дозвониться, извиниться – безуспешно – и всё это давит вдвойне, потому что хоть его и не ставят в список охраны к предполагаемому месту следующей кражи, но отпускать домой нет приказа. Теперь Чану остаётся только сидеть и надеяться, что Хёнджин был прав не на сто, а на все двести процентов. Дождаться и поймать преступников, спокойно уехать после закрытия дела. Но сколько этого ждать? Из-за тревожного состояния комната отеля, начавшая было захламляться, быстро приобрела более привычный перфекционизму Чана вид. Но Сынмин молчал и после этого. Внезапный звонок застиг Чана за обедом, и он с надеждой схватился за телефон, но вместо желаемого увидел другое имя – Минхо. По спине прошёл неприятный холодок. Чану не очень нравилось общаться с минхо. Все их разговоры сводились наполовину к угрозам безжалостной расправы, если когда-нибудь Сынмин будет расстроен из-за Чана, наполовину к нескончаемым вопросам о криминалистике и пугающей осведомлённости Минхо о способах убийства и сокрытии улик. Он не пугал Чана только один единственный раз, когда они встретились, чтобы вместе купить подарок Сынмину на Рождество. – Я прямо сейчас поеду и начну выкидывать твои вещи на помойку! А ну-ка быстро извинился перед Сынмином! – Что ты... – Ты! Раздолбай и разгильдяй! Сынмин со вчерашнего дня мне на тебя жалуется! Ну, может, изначально и не хотел, а я его заставил, но это сути не меняет. Тащи свою жопу из своей тупой командировки и верни мне друга без депрессий этих! – Минхо! – Чан морщится из-за своего же выкрика, но и от голоса в телефоне можно было уже оглохнуть, – Объясни нормально. Я не понимаю, что я сделал, до моего отъезда у нас всё было хорошо. – Ах, ты ещё и не знаешь? Ты на календарь когда последний раз смотрел? Может, у тебя проблемы с памятью? Как можно было забыть о годовщине собственных отношений! Она была вче-ра! А ты даже не позвонил. Чан так и теряется в наступившей тишине, где всё ещё слышно только злобное фырканье Минхо. Его накрывает стыд хуже, чем от выговора на ковре у начальства и хуже, чем от тех подростковых ссор с родителями, после которых всегда жалеешь, что вообще посмел открыть рот. И существовать. – Сынмин.. на работе? – Конечно, где ему ещё быть. Закрылся там в кабинете с выключенным телефоном и делает вид, что всё у него нормально. – Спасибо. И Чан кладёт трубку, сразу же переключаясь на поиск доставки цветов. В голове слишком чётко представляется картинка как Минхо продолжает насылать на него проклятия. Цветов будет мало – нужно придумать что-то ещё. В букет из тридцати трёх белых хризантем и неисчислимых лепестков веточек сирени Чан добавляет записку: « Доктор Ким, сможете ли Вы простить идиота? Я искренне сожалею о своей глупости и готов сделать для Вас всё, что попросите. А если Вы скажете «нет», тогда я снова стану Вашим пациентом, но в этот раз – с запросом о починке разбитого сердца. » Чан знает, что Сынмину важны даты, даже если он чаще повторяет, что в отношениях больше ценится не их длительность, а чувства и поступки. Теперь он понимает – грустный взгляд Сынмина, когда он его провожал на утренний самолет, был не просто от того, что он будет скучать – Чан даже не извинился за то, что вынужден уехать на их годовщину. Они встречаются год. И ещё ни разу Чан не проебался настолько, как в эту дату. Минуты ожидания хоть какого-то ответного знака от Сынмина на букет растягиваются в бесконечность. Но Чан не зря немного сходит с ума, в конце концов принимая долгожданный звонок. – Сынмин-и... Прости меня. – Когда ты вернёшься? – Я не знаю. Мы в шаге от преступников, больше и делать-то нечего, кроме как ждать подходящего момента, но я не могу уехать, пока дело не закроют. Чан слышит, как Сынмин тихо вздыхает, и нервно дёргает шнурки толстовки, не находя больше подходящих слов. – Знаешь, я даже не могу тебя винить. Ты всегда с головой уходишь в то, что тебя беспокоит, и весь этот бардак на работе... Но мне всё равно обидно, хоть я и мог тебе просто напомнить, а не.. – Нет. Ты прав. Работа не стоит у меня выше, чем ты, Сынмин, и если я плохо это показываю, значит я правда идиот. Может быть, ты приедешь? Возьмёшь выходные за свой счёт, я оплачу тебе билеты, заберу тебя из аэропорта, свожу куда-нибудь на ужин. Отключу телефон, да, может быть, получу выговор, если пропущу задержание, но куда они денутся? Подождут в обезьяннике один день – заслужили ещё и за то, что оторвали меня от тебя. Сынмин вдруг смеётся, коротко, но Чану от этого становится в тысячу раз легче дышать. – Я подумаю до вечера. Позвони мне, хорошо? Конечно же Сынмин соглашается. И Чан ждёт его в аэропорту, с неизменным стаканчиком американо с лимоном, на следующий день. Сынмин красивый даже с небольшой видимой усталостью, а пахнет как дом и его любимые духи, когда Чан прижимает его к себе до хруста в спине. Нормально ли соскучиться по человеку за несколько дней так, словно вы не виделись несколько лет? Чан не уверен, но он готов побыть ненормальным ради любви, если нет. – Задушишь, – бормочет Сынмин скорее для приличия, потому что даже не вырывается, как обычно, из вредности. Чан отстраняется, хоть и не перестаёт держать Сынмина за руку. – Не хочешь отдохнуть после самолёта? – Честно, я бы закрылся с тобой в номере отеля и... Но всё-таки хочется немного взглянуть на город и заставить тебя оплатить ужин в дорогом ресторане. Язвительный Сынмин Чану нравится больше, чем молчаливый, так что он не стесняется звонко поцеловать его в щёку и увести к выходу. Хотя было бы интересно узнать продолжение этого «я бы закрылся с тобой в номере отеля», но у Чана есть другая цель. После тихой прогулки по саду в японском стиле, где Сынмин настолько сильно засмотрелся на карпов в пруду, что даже не заметил как Чан его фотографирует; после перекуса уличной едой у приятного дедушки, который слишком сильно смешил стариковскими шутками одного только Чана; в магазине, специализирующемся на научной литературе, среди огромных полок с книгами по психологии, до Сынмина наконец доходит. – Ты спланировал всё это. Когда успел? – Скажу честно: я не смог уснуть, пока не успокоил себя достаточно хорошим маршрутом по таким местам, чтобы тебе точно понравилось. – Спасибо, – Сынмин оглядывается по сторонам и быстро тянет ойкнувшего Чана на себя, чтобы поцеловать, а потом шепчет, – Я бы пошёл с тобой куда угодно, но это. Как будто ты влюбляешь в себя снова. У Чана совершенно точно горят и уши и лицо. Он отворачивается, пока Сынмин хихикает, выбирает какие-то книги, а потом без слов их оплачивает. В ресторане они оказываются как раз вовремя – по огромным окнам в пол начинает барабанить дождь. Официант принимает заказ, Чан снова тянется к руке Сынмина, лежащей на столе. Привычно холодная ладонь ещё тёплая от того, что Чан не мог отпустить её весь день. Сынмин всё-таки спрашивает о ходе расследования, которым Чан сейчас занимается, хотя до этого избегал тему работы, стоит только отставить уже пустые тарелки и оставить на столе лишь бокалы с вином. Чан почти доходит до упоминания встречи с Хёнджином, как за спиной вдруг звучит голос: – Крис! Какая приятная встреча, – Хёнджин подходит ближе и тепло хлопает Чана по плечу, улыбаясь, – А я уж думал, мы больше не встретимся. Судьба нас сводит? – Мне уйти и оставить вас? – Сынмин раздражённо ведёт плечами и действительно встаёт, – Не так уж я и нужен тебе, оказывается. Резкое заявление выбивает из Чана способность здраво мыслить и он теряется, смотря вслед Сынмину в ступоре. Ревность? Чан никогда не видел, чтобы Сынмин его ревновал. – Это... – Да, Хёнджин, это мой парень. Извини, стоило сказать тебе сразу, что я занят. – И ты прости, что не спросил. На эту фразу, прозвучавшую уже в спину Чана, он только слабо машет рукой, мол, ничего, это полностью его ошибка. С опозданием он ловит Сынмина за локоть, останавливая от того, чтобы уйти ещё дальше. Он и так уже вымок под дождём, сжимая в руке телефон с ожиданием такси. – Я понимаю, как это может выглядеть, но ты всё не так понял. Я ведь почти успел рассказать, что с Хёнджином мы встретились позавчера и он всего лишь помог с делом. Его знания об антиквариате и искусстве здорово помогли глупому офицеру полиции, который в этом не разбирается. Чану больно, что Сынмин усомнился в его любви, но он понимает – неконтролируемая ревность и двусмысленные фразы Хёнджина ударили сейчас по его любимому человеку больнее. – Если это поможет, то я хоть сейчас встану перед тобой на колено, но, прости... Кольца пока нет. Сынмин смотрит всё ещё напряжённо, Чан уже опускается на одно колено и плевать, что в дождь, плевать, что в лужу. – Сынмин... – Ты дурак? Встань, – он хмурится, но Чан видит плохо сдерживаемую улыбку, противится тянущим его за ткань рубашки на плечах рукам. – Я встану только когда ты меня простишь. Я люблю тебя. – Я согласен выйти за тебя, но если ты предложишь не потому, что хочешь показать мне любовь из-за моей ревности – не знаю, откуда она взялась – а потому что хочешь этого сам. – Я очень, очень хочу. Никто мне больше не нужен, кроме тебя. Сынмин фыркает и наклоняется, чтобы поцеловать Чана. Поцелуй мокрый из-за стекающих по ним обоим каплям и эту ситуацию можно смело сравнить с концовкой дешёвой мелодрамы, но Чан искренне чувствует, как все эти накопленные недопонимания смываются вместе с дождём.