Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      — Уважаемые Елена Алексеевна и Борис Владимирович! — произносит регистратор в строгом костюме, сжимая в руках бордовую папку. — В этот знаменательный день вы вступаете в новый этап своей жизни, создаёте новую ячейку советского общества — семью. Семья — это основа нашего государства, опора нашего общества, источник силы для свершений во имя светлого будущего и коммунизма! Я уверена, что ваш союз будет крепким и счастливым, основанным на взаимном уважении, доверии и общих ценностях. Пусть ваша совместная жизнь будет наполнена радостью, счастьем и взаимопониманием. Пусть в вашем доме всегда царят мир, согласие и любовь. И пусть ваш союз станет примером для подражания для всех советских граждан! От имени государства Советского и от себя лично, я поздравляю вас с этим знаменательным событием! Объявляю вас мужем и женой! Совет да любовь! В знак вашей любви и верности обменяйтесь кольцами.       Борис, неловко кашлянув, достаёт из кармана бархатную коробочку и открывает её. Внутри — два простых золотых кольца, без гравировок и вычурности, но увесистых, дающих понять, что на них хорошо потратились. Лэйн видит кольца впервые — размер своего она назвала Борису в телефонном разговоре неделю назад.       Украшение больше напоминает ей кандалы — металл касается пальца холодно и чуждо. Новой волной приходит осознание неправильности всей ситуации — зачем она согласилась?       Три долгих недели до дня регистрации брака Лэйн размышляла и взвешивала, бродя по комнате от стены к стене. Она решила поискать в Борисе спасение от системы, однако прочно вошла в неё; она так желала мести Яну за предательство, но какой в ней смысл, если рушит этим только себя? Однако теперь нет никакого прока в мыслях — она прямо сейчас надевает кольцо на палец нелюбимого.       — А теперь, жених, можете поцеловать невесту.       Борис наклоняется к Лэйн, чтобы коснуться губами её губ, исполняя традицию. Но она отворачивается, давая ему шанс дотронуться лишь до уголка — коротко, смазано, безжизненно. Хочется утереть рот платком, но Лэйн, конечно, сдерживается, сильнее сжимая ручку белоснежной сумочки, купленной специально по случаю, как и остальной наряд.       Она в белом платье чуть выше колена и новых туфлях, в волосах — неброская тонкая фата. Всё элегантно и сдержанно, как подобает невесте человека такого уровня, как Борис. Думать о том, какими трудами это всё доставалось родителям, не хочется, и надо бы просто радоваться, но в Лэйн сейчас исключительная пустота — она касается пальцами нитки жемчуга, той самой, маминой, с хлипкой застёжкой.       Молодожёнов подзывают к столу, чтобы поставить в документах подписи, там же значится дата — двадцать третье июля тысяча девятьсот шестидесятого года. Вручают первый семейный документ, снова желая счастья, рассказывают, как пройти в зал, где сделают фото.       Родители — единственные гости, как и хотела Лэйн, — дарят букет из розовых гвоздик, такой же формальный, как и весь этот фарс.       — На счастье, — говорит негромко Алексей Петрович и целует Лэйн в щёку, а после крепко жмёт Борису руку, будто скрепляя последний этап выгодной сделки.       По коридору проходят в конец, к двери, ведущей в зал для фотографирования — яркий пример официоза. Бледные стены с кое-где облупившейся краской, демонстрирующей старый ремонт, белёный потолок с лепниной по периметру и хрустальной люстрой в центре — на ней невооружённым глазом видна свежая пыль; огромное красное знамя, конечно же, куда без поднятия патриотического духа. Большие окна, пара ваз с разноцветными розами — всё очень сдержанное, никаких излишков. Лэйн клеймит это «серо-унылым».       Фотограф — приземистый и с усами, в свитере, несмотря на разгар лета, — командует, где молодожёнам встать. От каждого шага паркет, выложенный ёлочкой, скрипит.       — Что как не родные?! — весело спрашивает он. — Жених, немедленно обнимите невесту!       Борис опускает большую ладонь на талию Лэйн, отчего она вздрагивает и хочет одного — вырваться.       — Улыбнитесь же! Такой радостный день!       И они тянут губы в абсолютной неискренности.       Щёлкает несколько раз затвор камеры, фотограф сообщает, что карточки можно будет забрать во вторник — стоят они семь рублей, а если захотят увеличить до размера портрета, то десять.       — Нам хватит маленьких, — бросает Лэйн и первая направляется прочь; Борис задерживается, чтобы рассчитаться и взять квитанцию.       Вместо шумного праздника и гомона танцев — ужин в ресторане «Москва». Небольшой кабинет на втором этаже с видом на оживлённую Манежную площадь, сохраняющий приватность гостей и избавляющий их от лишнего шума из общего зала. Накрахмаленные скатерти без единой складки, серебро и хрусталь, официант в выглаженном костюме и белых перчатках, бесшумно разливающий шампанское, разумеется, «Советское». На тарелках оливье и столичный, заливная рыба, аппетитно дымящаяся курица табака.       Лэйн чувствует себя напряжённо и скованно, Борис тоже не выказывает особого счастья и безграничной радости. Лишь родители изо всех сил стараются поддерживать светскую беседу и даже шутить, но их голоса звучат как-то совсем неестественно. Как, так отчаянно стремясь к свободе, птичка угодила в клетку, от которой нет ключа?       Праздник недолгий — пара тостов за новобрачных, по три сигареты Борису и Алексею Петровичу. Курят они прямо в комнате; Борис угощает новоиспечённого тестя, сам помогает ему прикурить, а затем, стоя у открытого окна, говорят о необычайно жарком лете, правильном курсе жизни и общем знакомом, который так кстати поспособствовал их встрече, — Иване Сергеевиче.       Галина Николаевна тем временем наставляет дочь: быть покладистой, мягкой, уступчивой; не скандалить и не пилить, во всём мужа поддерживать. Лэйн её слушает, но не слышит, вперив взгляд в спины мужчин — отец от духоты снял пиджак, оставшись в бежевой сорочке, Борис же даже в такой момент сохраняет безупречный вид, держась ровно и статно.       — Береги Леночку, Борис, — говорит Алексей Петрович тихо и отправляет опалённый фильтр в пепельницу на подоконнике. — Она у нас одна.       Он на секунду оборачивается, смотрит тоскливо, едва заметно улыбается и хлопает зятя по плечу.       — Обязательно, Алексей Петрович, — с почтением отзывается Борис и затягивается в последний раз.       Они возвращаются за стол — Борис садится рядом с Лэйн, наклонившись к самому уху, спрашивает:       — Почему не ешь?       На её тарелке действительно всё, как и было в начале вечера, только пригубила шампанское из бокала.       — Не хочу, — отвечает она, пожимая плечами.       — Голодная же. — Он качает головой, однако не настаивает, накалывает на вилку котлету по-киевски.       Лэйн вдруг чувствует себя глупыми ребёнком в глазах мужа: будто устроив протест, бунтует против трапезы. Но кусок в горло, правда, не лезет — застрянет наверняка поперёк глотки — не протолкнёшь.       — Ну, — Алексей Петрович неожиданно поднимается, подхватив рюмку с коньяком, который пьёт сегодня один, — ещё раз за молодых!       Алкоголь и крепкий табак уже на него подействовали, развязали язык, и он готов говорить не только формальное «совет да любовь»; Борис тоже встаёт на ноги.       — Уважайте друг друга. Уступайте. Прощайте. — Расчувствовавшись, шмыгает носом. — Вот. Ну… будем. — И выпивает залпом, а Галина Николаевна тянет его за локоть на место и что-то шипит.       Борис благодарит, выпивает, усаживается, наблюдая, как Лэйн сделала очередной глоток из бокала.       — Если не будешь закусывать, — замечает он так тихо, чтобы слышала только она, — то мне придётся нести тебя домой. Сомневаюсь, что ты этого сильно хочешь. Что подать?       — Ничего, — отвечает Лэйн, нехотя признавая его правоту, и вяло ковыряет с виду вкусный столичный.       Сидят они ещё минут тридцать, а затем спускаются: Орловых ждёт такси, Романовых — чёрная «Волга» с шофёром.       Всю дорогу Лэйн смотрит в одно окно, а Борис во второе, и не роняют ни слова. Жаркий — даже душный — день клонится к своему завершению, но как будет дальше? Кажется, что их скоро ждёт самая длинная в жизни ночь — и совершенно не потому, что она долгожданная и станет наполненной нежностью и страстными признаниями.       Квартира Бориса — в высотке на Котельнической, уткнувшейся шпилем в тяжёлое московское небо. Помпезное здание давит своей монументальностью и напоминает, что сейчас начинается совершенно новая жизнь. Лэйн должна войти сюда как хозяйка — не гостья, но входит пленницей сквозь высокие дубовые двери с коваными ручками.       Дежурный консьерж в строгой форме услужливо улыбается, желает жильцам хорошего дня, а те минуют просторный вестибюль с высокими потолками и мраморным полом. На стенах — зеркала в массивных рамах и картины, в центре — ваза с гвоздиками; Лэйн понимает, что забыла свой букет в ресторане, и ей становится очень тоскливо.       Лифт доставляет их на двенадцатый этаж — квартира расположена в дальней части коридора, и Лэйн идёт по нему как по эшафоту, каждым шагом забивая гвозди в крышку своего же гроба под названием «брак».       Вскоре Борис отпирает замки и пропускает жену вперёд. У порога в прихожей стоят два чемодана и пара коробок с обувью — смотрится это совсем сиротливо. Лэйн отводит от них взгляд и осматривается: здесь есть зеркало, вешалка, обувница с резными дверцами, а на стенах — изящные бра.       — Покажу тебе квартиру, — неловко произносит Борис и вешает связку ключей на крючок рядом с ещё одной.       Лэйн кивает, стягивает туфли, неловко снимает фату и, не зная, куда примостить, кладёт прямо у зеркала.       Борис демонстрирует кухню — просторную и светлую. Говорит, что хозяйство ведёт Любаша, которая придёт завтра утром, — она незаметна и не будет мешать. Затем переходят в зал — там кожаный диван и кресла, лакированный столик, пианино, цветы, вход на балкон. Следом идёт кабинет — по центру широкий письменный стол из тёмного дерева, на котором стоят телефон и печатная машинка, у стены книжные шкафы, рядом торшер на высокой ножке.       В спальне притаились большая кровать, две тумбочки, туалетный столик с зеркалом, на том стоит уже знакомый Лэйн футляр и пара шкатулок. Пожалуй, в этой комнате хочется находиться меньше всего.       — Здесь пока ничего. — Борис открывает последнюю дверь, за которой лишь оклеенные светлыми обоями стены. — В шкафу достаточно свободных полок, занимай любые. В комоде свободны все, кроме верхней. Но если очень хочешь, могу освободить для тебя.       — Мне без разницы, — абсолютно честно отвечает Лэйн.       Она первая возвращается в зал и выходит на балкон, который сразу приметила. Тот широкий, с видом на Москву-реку и Кремль. Кованая ограда защищает от падения, стоит столик, на котором герань в глиняном горшке, и два стула.       По воде лениво ползут теплоходы, на набережной гуляет народ. С высоты видны другие здания, улицы, парки и скверы — всё зелёное и нежно обнятое предзакатным светом. Город простирается под ногами, словно огромный ковёр, сотканный из дорог и площадей.       — Нравится? — спрашивает Борис, выходя следом за Лэйн.       — Да. — Ответ её совершенно бесстрастный. — Красиво.       И вид красив, и квартира, и муж. Но только всё здесь не живое, музейное, даже этот дурацкий цветок, который поставили, будто бы под линейку, ровно по центру. Однако от всего веет холодом, всё ненастоящее, словно картинка с почтовой открытки. И мебель дорогая, и картины висят в тяжёлых рамах, и на книгах, выстроенных в строгом порядке, кожаные переплёты, а за фасадами кухни наверняка хрусталь и серебро, но всё это ненастоящее, как декорации для кино. Лэйн словно попала в музей хорошей жизни, к которой каждый советский гражданин мечтает прикоснуться хотя бы пальцем.       — Наверное, будет гроза, — произносит Борис, глядя куда-то направо, и Лэйн тоже смотрит на встающие за городом чёрные тучи. — Хочешь чай? Или поужинаешь? Или…       — Разберу пока вещи.       Борис кивает и говорит, что отнесёт чемоданы в спальню, — так и делает, а затем оставляет там Лэйн одну. Она устало присаживается на кровать, снова осматривается, будто не видела, а ветер перебирает тюль. Раздаётся первый раскат грома.       Лэйн не справляется и с первым чемоданом, когда начинается дождь, а в окна сверкают зарницы. Она останавливается на пороге балкона, наблюдает за стихией, отражающейся в уже неспокойной реке. Страшная красота. Стоит так какое-то время, не двигаясь, готовая слиться с непогодой, умчаться куда-то с чёрными тучами, но те не берут с собой — приходится вернуться к вещам. Невольно возникает сравнение, что предательство Яна стало такой же нежданной грозой.       Во втором чемодане самым первым лежит шёлковый пеньюар, а под ним — такая же сорочка. Они нежно-кремовые, украшенные замысловатым кружевом, с бирками на немецком, значит, привезённые, скорее всего, из ГДР. Лэйн видит эти вещи впервые, и вариант один — их положила мама. Снова становится нестерпимо грустно: отныне в родительском доме она разве что гость.       В спальню входит Борис и спрашивает, не нужна ли помощь.       — Справлюсь, — бурчит в ответ Лэйн, а за вещи в руках становится почему-то стыдно: они кажутся слишком уж откровенными, хочется спрятать.       Она смотрит на человека, ставшего мужем, — осознать это пока ещё сложно. Борис уже снял пиджак, расстегнул пару пуговиц на сорочке, закатал рукава. Галстука тоже нет, и он кажется не таким собранным, почти расслабленным.       — Полотенца здесь.       Борис указывает на верхнюю полку в шкафу и достаёт одно, затем придвигает стул и, встав на него, открывает антресоль. Это действие кажется Лэйн очень простым и понятным — и перед ней не дипломат вовсе, а обычный человек. Он вытягивает одеяло и ловко слезает на пол — хотя в такую жару оно, казалось бы, и вовсе не нужно.       — Может, ты хочешь первая в ванную? — предлагает, начиная надевать пододеяльник, а Лэйн за этим заворожённо наблюдает.       — Нет, — качает головой, наконец отвлекаясь. — Закончу разбирать вещи.       Вновь сверкает молния и громко гремит гром. В спальню тянет приятной прохладой, шагает сквозняком по паркету, облизывая пятки.       — И вообще, — добавляет Лэйн, вскинув подбородок, — это твоя квартира, не надо у меня спрашивать.       — Жить мы в ней будем вместе, — спокойно возражает Борис и уходит; Лэйн же хочется бросить ему что-то в спину из-за отсутствия должной реакции.       И почему ей вдруг необходимо как-то его задеть, словно маленькой обиженной девочке? Сама же согласилась, сама добровольно пришла, собрала свои чемоданы, над которыми битый час сидит, — со стороны выглядит, будто тянет время, ждёт, когда всё само собой разрешится, а она вернётся домой. Но дом теперь здесь.       Лэйн ощущает беспомощность, а пустота охватывает её целиком. Заплакать бы — только слёз не осталось: под веками пустынный песок. Однако теперь уже ничего не сделаешь, и на безымянном пальце блестит кольцо. Остаётся только закончить с вещами и взять полотенце из шкафа, который отныне принадлежит двоим.       Скоро они разминаются возле ванной — неловко, будто боясь случайно прикоснуться друг к другу. Борис с влажными волосами, одетый в хлопковые серые штаны и без майки — Лэйн замечает на его груди старый шрам, тянущийся от правого плеча к животу. Она замирает, разглядывая рубец, не может отвести от него взгляд, чем неожиданно смущает Бориса. Он резко разворачивается и спешит уйти. Ощущение, словно подсмотрела в замочную скважину и случайно раскрыла секрет.       Когда Лэйн возвращается в спальню, Борис уже в постели: полусидит, положив подушку к изголовью под спину, читает книгу в плотной обложке. Гроза закончилась, но дождь продолжается, громко стуча, из открытого окна наконец-то пахнет не пыльным городом, а приятной свежестью.       Ночь опускается на Москву, зажигая в окнах свет. Лэйн несмело подходит к кровати, отодвигает своё одеяло чуть в сторону, осторожно ложится и тут же укрывается. Слишком много и мало места одновременно: она чувствует себя и потерянной в этом необъятном пространстве, и как будто нечем дышать.       Лэйн никогда не делила постель с мужчиной. Сейчас в ней тлеет нечто совершенно странное — смесь трепета, волнения, страха. Её тело дрожит, щёки пылают, а сердце бешено колотится в груди. В голове некстати мелькают обрывки воспоминаний: застенчивый и осторожный шёпот знакомых девушек об их первой близости, смутные фантазии, проникшие в голову из запрещённых к прочтению книг. Но ничто не могло подготовить её к этой реальности, к тому же так быстро — холодной, чужой и пугающей.       Лэйн чувствует на себе недолгий взгляд Бориса, затем он убирает на тумбочку книгу и выключает свет. Его присутствие обжигает, но не пламенем — больше похоже на лёд. Лэйн не знает, чего он ждёт и ждёт ли, чего хочет, а чего — нет. И она боится, что он прикоснётся, однако он не делает ни единой попытки. И от этого тоже почему-то страшно.       — Ты так дрожишь, что я даже здесь чувствую. — Наконец, Борис нарушает молчание.       — Я не…       — Лэйн, я не собираюсь делать ничего, что как-то тебя обидит. Спи спокойно.       — Спасибо, — шепчет она с искренней благодарностью и, боясь посмотреть, только слышит, как Борис отворачивается.       — Спокойной ночи.       Лэйн желает того же, испытывая облегчение, но одновременно с ним и странное разочарование. Она будто ждала чего-то другого, чего-то большего — очень глубоко в душе.       «Нет!» — Лэйн тут же сама себя одёргивает и напоминает, что ничего она ждать не могла. Ей страшно, но при этом тлеет совершенно новое чувство, название которому не известно. Это странное притяжение, желание ощутить касание, быть, возможно, обнятой, но тут же из объятий вырваться.       Она закрывает глаза, но сон не идёт. В голове крутятся мысли о прошлом, настоящем и будущем. О Яне, Борисе, загубленной жизни. Почему-то вспоминается недопоцелуй в ЗАГСе и самый первый вальс в душном зале Дома приёмов МИД.       — А мне можно пригласить сюда подругу? — спрашивает неожиданно Лэйн.       — Можно. — Голос Бориса звучит приглушённо, будто в подушку. — Напишешь мне её имя, но не думаю, что ты дружишь с кем-то, кто может испортить нашу репутацию.       — Твою? — поправляет Лэйн.       — Нашу. Мы с тобой теперь в одной лодке.       — Это ужасно, — шипит она раздражённо, — ставить под сомнение даже друзей.       — В нашей жизни есть правила, Лэйн. — Борис поворачивается и пытается рассмотреть её лицо в темноте. — И ты должна им следовать.       — А если…       — Нет никаких «если». — Он прерывает, даже не дослушав, параллельно находя наощупь на тумбочке зажигалку и запечатанную пачку сигарет. — Нравится тебе или нет, ты теперь часть этого мира, и в нём нет выбора «он тебя или ты его», потому что всегда он.       — А если я не хочу? — Лэйн всё же заканчивает предложение.       — Такого варианта в твоей жизни тоже больше нет. — Борис поднимается. — И отпустить я тебя не могу, не до перевода и переезда точно. Спи.       Лэйн слышит — но снова не смотрит, — как он уходит. Открывает дверь на балкон, затем шуршит упаковкой, крутя колёсико зажигалки, — в спальню тянет табачный дым. Наверное, о чём-то думает, облокотившись на перила и глядя на сонный город. Перед глазами вновь всплывает рубец через всю грудь.       Натянув одеяло повыше, Лэйн отворачивается, смотрит на дверь и вдруг чувствует себя бабочкой, которую прикололи булавкой к стене, — летать она больше точно не сможет, и сама это выбрала. Глупая, какая она всё-таки глупая — летела на свет, а угодила под стекло.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Просыпается Лэйн одна. В квартире — тишина, в окно пробивается яркий свет и растекается тёплой лужей по паркету. В какой-то момент даже кажется, что всё это приснилось: свадьба, Борис, квартира на Котельнической набережной — но нет, иначе чья это спальня?       Лэйн отбрасывает в сторону одеяло, встаёт, потягивается, отчего бретель сорочки легкомысленно скользит вниз по плечу. Спешно надевает на плечи пеньюар — на случай, если сейчас зайдёт Борис. Мысли складываются в цепочки с логикой: сегодня воскресенье, наверняка он где-то рядом, может, смотрит телевизор в зале или читает в кабинете, или завтракает. Ответ находится почти сразу — он написан на белом листке ровным почерком: «Уехал на работу. Вернусь вечером».       Положив записку обратно, Лэйн думает, что это не худший вариант, но на душе неприятно скребутся кошки. Одиночество чувствуется вдруг особенно остро, а часы тикают так громко, что могли бы перекричать всё на свете.       Лэйн решает позвонить всё же Ане. Они не виделись и почти не общались в те недели, что предшествовали свадьбе, и Лэйн знает, что подруга немного обижена и довольно сильно озадачена. Обижена на то, что её не пригласили на праздник, на редкие разговоры, хотя до этого не проходило ни дня без бесед. И выбор мужа ей не понятен, ведь Лэйн всегда презирала вслух тех, кто приблизился к власти.       Остановившись у зеркала, она невесело улыбается своему отражению.       «Презирала вслух» — правильное выражение, потому что как бы там ни было, она тоже из этого мира, была в нём ещё до знакомства с Борисом. Её отец — человек далеко не последний, и она сама всегда имела больше других, ничего для этого не делая. Аня, впрочем, тоже такая, наверное, поэтому они с первого дня знакомства держались вместе. Только Аню Лэйн звала в гости — и один раз Яна, чтобы познакомить с родителями, — и честно могла хвастаться подарками из заграницы, с ней могла говорить, не боясь получить в ответ праведный гнев.       Лэйн кажется себе жуткой лицемеркой. Легко мечтать о равенстве, когда у тебя всё есть. И её замужество не могло быть другим в действительности — только в клетку, чтобы быть мужу дополнением. Но с Аней нужно всё равно объясниться.       Едва выйдя в коридор, Лэйн встречает невысокую круглолицую женщину, поверх цветастого платья которой завязан передник; она явно не молода, из-под платка выбиваются седые волосы, лицо и руки исчерчены морщинами. Представляется Любой, улыбается и вежливо спрашивает:       — Елена Алексеевна, чем предпочтёте позавтракать?       — Сварите кофе? — Лэйн останавливается у двери в кабинет, сжимает пальцами прохладную гладкую ручку; напиток она ещё вчера приметила на полке.       — А может, творожку? — Улыбка становится шире. — Домашнего, со сметанкой. Борис Владимирович сказал, что вкусный.       — Борис Владимирович пусть его и ест, — резко бросает Лэйн, прежде чем спешно уйти, и тут же понимает, что была неправа.       Она вздыхает и садится за стол. Зря обидела женщину, та явно не желала ничего плохого, но имя Бориса выбило её из колеи. Как сложно, однако, иногда принимать свой собственный выбор и признавать ошибки, на исправление которых нет шансов и прав.       Отгоняя мысли, Лэйн по памяти набирает телефонный номер Леонтьевых, и через минуту уже слышит звонкий голос подруги.       — Привет, — сама говорит тихо, накручивает на палец чёрный шнур. — Как дела?       Такое глупое начало беседы, но нужно же хоть как-то начать.       — Лэйн? — Аня звучит удивлённо.       — В гости не хочешь? — Лэйн решает долго не размусоливать, да и говорить лучше лично, чем рисковать быть подслушанной; иногда кажется, что следят, даже когда молчишь.       — Ты же вчера замуж вышла… — растерянно тянет Аня. — Куда?..       — Ага, только муж уже на работе. Придёшь? — Голос полон надежды. — Я адрес продиктую.       — Диктуй.       Аня приезжает через час с букетом красных гладиолусов и картонной коробкой пирожных — корзиночки и картошка. Лэйн за это время успела собраться и спрятать фату, попросить Любу накрыть небольшой стол и спуститься к консьержу, чтобы распорядиться пропустить подругу, — он на такие случаи в будущем записывает телефон вахты, чтобы туда-сюда уважаемая жительница не бегала.       — Ну вот, — немного неловко произносит Лэйн, держа в руках подаренные цветы и сладости, — я теперь тут живу.       — Ой, как красиво! — Аня говорит с искренним восхищением и тепло улыбается. — Я так за тебя рада! Только… откуда этот твой Борис взялся так быстро? — В голос прокрадывается подозрительность. — Ты про него никогда ничего не рассказывала. Да и посмотреть бы на него.       — Посмотришь, — обещает Лэйн, хотя сама в этом совсем не уверена. — Пойдём чай пить?       На кухне всё готово к небольшому празднику: чай в заварнике, на красивых тарелках нарезка и фрукты. Велев Любе оставить их, Лэйн сама перекладывает на блюдо пирожные и ставит цветы в воду. Стоит ей сесть, Аня велит всё рассказывать.       — Да что рассказывать… — Лэйн пожимает плечами и изрекает практически чистую правду: — Познакомились в начале июля на празднике, Борис в тот же вечер сделал предложение. Решили долго не ждать.       — Любовь с первого взгляда! — восторгается Аня, подпирает ладонью щёку, предаваясь мечтательности. — Так здорово! Но как же… ты же так Яна любила, — добавляет тише. — Неужели так быстро прошло?       — А он меня нет, — говорит Лэйн резко и громко ставит чашку на стол. — Может, потому и согласилась. Не хочу об этом, не хочу.       Как бы там ни было, эта рана болит до сих пор, но Лэйн командует себе поменьше думать — надумалась.       — Я лучше тайну тебе расскажу, — отвлекая от невесёлых мыслей, Аня подаётся ближе, понижает голос. — Неделю назад родители на дачу уехали, а я… я Мишку позвала.       Лэйн видит, как быстро лицо подруги становится ярко-алым от смущения, и понимает, что именно та расскажет. И она действительно сбивчивым шёпотом делится, как лишилась с любимым невинности, — краснеет сильнее, сразу бледнеет, потирает коленки, но улыбается счастливо-счастливо, так, что Лэйн ей даже завидует.       — А ты?.. — Аня смущённо заправляет за ухо тёмную прядь. — Ты говорила, что муж старше, наверное, опытнее, и…       — Аня!       — Что? Я вот тебе всё рассказываю, — говорит она немного обиженно.       — Не так всё романтично, — коротко отвечает Лэйн, и это тоже практически правда; действительно же, у них с Борисом никакой романтики — исключительно холодный расчёт. — Ничего интересного.       — Ну и ладно! Я кое-что тебе принесла.       На этом Аня ненадолго уходит и возвращается с сумкой, из которой извлекает журналы «Советская женщина». Кладёт их на столешницу, укрытую белой скатертью, придвигает к Лэйн — та несмело открывает один наугад.       Издания на деле зарубежные, на английском, просто с другими обложками. Пробежавшись глазами, Лэйн понимает, что знает далеко не все слова, однако уже в предвкушении, а словарь наверняка найдётся в кабинете Бориса. Это сродни прикосновению к заветной мечте.       — Где ты только это берёшь? — качает она головой.       — Не важно, — шикает Аня. — Оставлю тебе, там много всего… интересного. Во втором особенно.       Лэйн благодарит и натянуто улыбается, прекрасно зная, что это «интересное» им с Борисом явно не понадобится. Но задумывается — может, всё же хотела бы, чтобы понадобилось.       «Не хотела!» — мысленно прерывает саму себя.       Они ещё немного сидят: говорят про Славу, о котором ничего не известно, и сразу о жарком лете, чтобы перебить послевкусие страха; о том, что Аня скоро выйдет на работу, а Лэйн — нет. Договариваются сходить в кино и поесть мороженого, затем смотрят на Москву с высоты, держась ладонями за перила балкона.       — Я тебе даже немного завидую, — признаётся Аня, уже обуваясь. — Счастливая.       — Я тоже себе завидую, — бормочет Лэйн, но не смотрит подруге в глаза.       Запирает за Аней дверь, забирает журналы и прячется в кабинете, найдя на одной из полок англо-русский словарь, — хотя бы так она ощущает свободу.       Борис возвращается ровно в шесть — об этом молчаливо сообщают часы. Лэйн не знает, как правильно: встретить его у двери или сделать вид, что не услышала, — и пока размышляет, Борис сам заходит в кабинет, перекинувшись перед этим парой слов с Любой.       — Ничего не хочешь мне сказать? — начинает он без приветствия, берёт стул, садится напротив.       Лэйн, надёжно погрузившись в размышления, спешно захлопывает журнал и для верности прижимает ладонью. Смотрит гордо, но упрямо молчит. Сейчас она за столом, в положении будто бы главном и доминирующем, но ощущает себя нашкодившей школьницей и точно знает, что виновата.       — Лэйн. — Борис напоминает, что всё ещё ждёт.       — Люба твоя настучала? — бурчит она.       — Позвонил консьерж. Мы же с тобой договорились, — вздохнув, качает он головой. — Ну что за ребячество?       — «Мы» не договаривались, — наигранно передразнивая, сквозь зубы цедит Лэйн. — Но узнал что хотел? Мне можно с Аней дружить или искать кого-то, кто не испортит тебе репутацию?       — Можно. — Борис не реагирует на выпады, лишь покручивает на столешнице тяжёлое пресс-папье, затем кивает на журналы: — А это что? И зачем тебе словарь?       — Читала. — Лэйн старается говорить ровно и не выдать себя, но голос немного дрожит. — А со словарём освежала английский.       — Похвально. — Иронию скрыть крайне сложно.       Борис, служивший в своё время в разведке, прекрасно знает, что Лэйн ему лжёт, — вот только зачем? Что-то прячет между страницами? Или, может, под обложкой нечто совершенно иное, никак не «Советская женщина»?       — Пойдём ужинать. — Он поднимается, сразу нависая тенью огромной скалы.       — Я не голодна.       — Нет, Лэйн, мы пойдём ужинать.       От раздражения она вспыхивает, будто спичка, однако молчит — сейчас явно не стоит показывать зубы. Тоже встаёт, прижимает к груди журналы — жест нервный, судорожный — думая, как лучше унести и куда спрятать.       — Оставь, — говорит Борис, чувствуя себя в этот раз победителем, — на кухне тебе это ни к чему, если, конечно, ты не решила приготовить нам пирожки. Мне с вишней нравятся.       — Ещё чего! — Лэйн с показательной громкостью опускает журналы на место и придавливает словарём. — На это мы точно не договаривались.       Борис слегка приподнимает бровь, но не комментирует, жестом пропускает жену вперёд, сразу же следует за ней — немного суетливой и взвинченной. Лэйн не оглядывается и отчего-то уверена, что просто так ей не выкрутиться. Они выходят, и Борис закрывает дверь.