Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      До кухни Лэйн доходит на негнущихся ногах, ощущая, как Борис следует за ней по пятам. Ещё пару минут назад с пунцовыми щеками и словарём в руках, читая статью с многообещающим названием «Искусство быть желанной», она пыталась примерить на гипотетическую западную пару свой брак, а сейчас боится поднимать глаза и одновременно хочет сказать какую-то гадость. Но сдерживается — всё-таки немного боится последствий.       Борис же в абсолютном спокойствии и сдержанной галантности отодвигает для неё стул. Садится рядом — Лэйн только сейчас обращает внимание, что он без пиджака, в голубой рубашке с коротким рукавом и светлых брюках. На щеках проступила за день щетина, на лоб упала непослушная прядь, и не будь вокруг них привычных советских стен и посуды, такой же, как на кухне Орловых, то Бориса можно было бы принять за голливудского актёра. Почему-то Лэйн это злит. Злит и его спокойствие, граничащее с безразличием, и лёгкая ирония в светло-синих глазах — уж лучше бы упрекал, чтобы было за что ненавидеть.       Люба суетливо ставит салат, проверяет наличие вилок, желает приятного аппетита, теребя полотенце пухлыми пальцами.       — Вам, если другое что нравится, то… — начинает она, но тут же оказывается прервана.       — Любаша, не мельтеши. — Борис качает головой, берясь за приборы. — Елена Алексеевна не привередлива, но если что-то не любит, то непременно тебе скажет.       — А компотик? Компотику вам налить? — тут же услужливо интересуется Люба, а Лэйн уже едва сдерживается, чтобы не закатить глаза.       — Обязательно.       — А вам, Елена Алексеевна?       — И ей налей, — отвечает Борис, потом наклоняется к Лэйн, проводит пальцем между бровей, расправляя складку: — Не хмурься, любимая, а то сама будешь как курага.       Лэйн ахает, не находя, что ответить, отшатывается, смотрит исподлобья — в ней гнев и беспомощность. И какая она ему любимая? Хочется укусить, оставив на коже глубокий след.       «Не забывайте о важности физической близости, — пишет неизвестный автор в заграничном журнале. — Нежность, ласка и поцелуи помогут вам сохранить страсть в отношениях».       Лэйн фыркает, вспомнив об этом, Борис вопросительно изгибает бровь. Люба тем временем ставит на стол два гранёных стакана с напитками, отходит на шаг.       — Спасибо, Любаша. — Борис ей кивает. — Там внизу Гриша ждёт, подвезёт тебя до вокзала.       — Вот спасибо, Борис Владимирович! — Лицо озаряет улыбка, и Люба шустро ретируется, чтобы не опоздать на электричку домой. — До свидания!       — Я тебе не любимая, — шипит Лэйн, стоит им остаться вдвоём.       — Как скажешь. — Борис безразлично пожимает плечами, и это Лэйн тоже не нравится.       «Узнайте, что доставляет удовольствие вашему мужу, и постарайтесь это сделать. Помните, что взаимное удовлетворение — залог счастливой сексуальной жизни. Будьте открыты к экспериментам, но не переходите границы, которые вам кажутся неприемлемыми», — ещё один пункт статьи.       Лэйн, вновь покраснев, даже не знает, что ему может понравиться. И знать не хочет, но почему-то пристально следит, как Борис отрезает кусочек мяса.       — Если будешь так смотреть, — замечает он, — то дырку прожжёшь.       — Я и не смотрю! — Она спешно отворачивается в другую сторону.       «Не стесняйтесь говорить о своих желаниях и потребностях. Откровенный разговор поможет вам лучше понять друг друга и сделать вашу интимную жизнь более насыщенной и яркой», — это то, что Лэйн прочитала последним, и сейчас думает: говорить с Борисом она вообще не намерена — не то что о подобных вещах. Пусть спит под своим одеялом, ей и так хорошо.       Но на деле ей плохо и тошно — от лжи, в которую угодила словно в медвежий капкан, от фальши, пропитавшей кухню, от самой себя. На деле она окончательно осознала ошибку и не знает, как дальше быть, — пойманный зверь, что мечется в клетке.       Лэйн хочет любви — настоящей, сильной и яркой. Хочет, чтобы рядом был человек, который будет ею восхищаться и смотреть так, как смотрел когда-то Ян. Ей не нравится идея фальшивого брака, даже ради возможности переезда в Америку, но с Борисом явно по-настоящему никогда не будет. Чего она ждала, когда говорила «да»? Может, ей хотелось бы, чтобы всё стало реальным?       «Вот ещё!» — отвечает на свой же вопрос.       Поразительно, как просто Борис зовёт любимой чужую девушку, — ему вообще чувства знакомы? Он хоть раз в жизни любил? Или только просчитывал ходы, будто играл в шахматы? Лэйн бы прилепила на его широкую спину бирку: «Сделан по ГОСТу, чувствовать не умеет».       Больше они не разговаривают, лишь стучат вилками о тарелки — размеренно и совершенно бездушно. Затем Лэйн начинает собирать со стола — Борис на удивление помогает без просьб. Убирает посуду в раковину, принимается мыть; делает всё спокойно, без спешки и замечаний.       — Обычно Люба здесь до обеда, — произносит Борис наконец, когда берётся за полотенце. — На ней готовка, стирка, уборка. Приходит рано утром, но не мешает. Так что забот у тебя особых не будет, разве что рубашки мне погладить. Ну и пирожки испечь, но это уже по желанию.       — Прицепился ведь!       Лэйн фыркает и выхватывает у него полотенце, принимаясь злобно утирать влагу с тарелок. Борис же, опершись ладонью о тумбу, с интересом за этим следит — во взгляде смесь любопытства и снисходительности: тонкие брови Лэйн сведены к переносице, губы сжаты в строгую линию, она глядит куда-то в сторону. Изящные пальцы действуют быстро, но с аккуратностью, а колечко на безымянном красиво блестит.       Смешная она, эта Лэйн, но девчонка совсем. Кометой мелькает мысль, что зря Борис её взял замуж, — ей бы любить, сиять, гореть, а не крахмалить воротники. Только теперь уже ничего не поделаешь, и он снова говорит:       — Завтра в обед за тобой приедет шофёр и отвезёт к портнихе.       — У меня есть что носить, — бросает Лэйн, и вилка в её руке выглядит весьма грозно — того гляди, ткнёт.       — Я не сомневаюсь в твоём гардеробе, но в ближайшее время нам нужно будет выйти вместе в люди, придётся соответствовать. Что-то строгое, но при этом нарядное. Думаю, ты лучше моего разберёшься.       — Ещё задания будут? — Она цедит сквозь зубы, и последняя тарелка опускается на столешницу       — Сегодня — нет, но я ещё подумаю.       Борис широко улыбается, но шутку Лэйн не оценивает — та её снова злит. Полотенце с подчёркнутой небрежностью занимает крючок, раздаются шаги — через секунду Борис стоит в одиночестве и тишине. Недолго смотрит в окно — небо там снова тяжёлое, а асфальт будто плавится, — затем направляется в кабинет, захватив из прихожей свой дипломат. Достаёт бумаги, садится за стол — выходных он не знает давно.       Пальцы уже касаются края печатной машинки, когда взгляд вдруг цепляется за журналы, которые оставила Лэйн. Борис мгновение борется с искушением, убирает с изданий словарь и придвигает их ближе. Первый выпуск «Советской женщины» — за май. На обложке строгая врач, надпись «Медицинские работники на страже здоровья советских людей», но стоит перевернуть страницу, как подтверждаются все догадки: внутри статьи на английском.       — Освежала она язык, — качает головой Борис, продолжая листать.       В середине страница немного загнута в уголке — будто к ней присматривались с особым вниманием. С одной стороны статья с многообещающим заголовком «The art of being desired», с другой — что-то о платьях и чулках. Борис решает, что Лэйн интересовалась вторым, изучает суть внимательнее, но вскоре убирает в сторону и находит телефонную книжку, так и не вернувшись к печати.       Страницы негромко шуршат, нужный номер находится быстро, Борис его тотчас набирает, не откладывая на потом. Слушает пару гудков, щелчки — десятки соединений совершаются прямо сейчас. Наконец в трубке раздаётся знакомый голос.       — Добрый вечер, Илья Николаевич!       — Борис Владимирович, рад слышать, очень рад! Пользуясь случаем, поздравляю вас со свадьбой. Как в новом статусе? Как семейная жизнь?       — Спасибо. — Откинувшись на спинку кресла, Борис щёлкает выключателем лампы, хотя свет пока без надобности. — Замечательно, собственно, по этому поводу и звоню. Я много времени не отниму, хочу только уточнить, не будет ли в «Берёзке» привозов в ближайшее время?       — Будет, — отвечает Илья Николаевич, непосредственно курирующий работу магазинов с дефицитным товаром, — в среду как раз, на Кутузовский. Хотите прикупить чего-нибудь? Отложить что-то?       — Супругу отправить, чтобы не скучала. — Борис, взяв из подставки перьевую ручку, делает на белом листе пометку с датой и местом. — Пропуск нужен, сделаете?       — Разумеется! Для такого человека — всё, что угодно.       — Приятно слышать. — На лице появляется улыбка, будто кто-то может следить за реакцией. — Елена Алексеевна, Романова.       — Записал. — На том конце провода грифель действительно скрипит о бумагу.       — В долгу не останусь, Илья Николаевич.       — Да бросьте вы!       Они ещё немного говорят, меняясь ничем не значащими новостями из двух министерств, после прощаются, и Борис до позднего вечера погружается в рабочие дела, однако то и дело поглядывает на небольшую стопку журналов на самом краю широкой столешницы — просто смолчать будет неправильно.       В спальню Борис заходит, когда уже проступает седина сумерек. Лэйн к тому времени в постели, укрытая одеялом по грудь и положившая подушку под спину, уткнулась в книгу, которую читал вчера он сам. Это потрёпанный первый том «Войны и мира» Толстого — Борис перечитывал роман, наверное, с десяток раз. На полях — карандашные заметки, где-то — закладки между страниц.       Лэйн тоже читала эту книгу раньше, но сейчас смотрит на действия глазами Бориса — его надписи ей куда интереснее сюжета. Да и заняться больше нечем — кабинет Борис оккупировал, телевизор смотреть не хочется, дел никаких нет — словно Лэйн их искала.       По его мнению, выведенному чёрным грифелем, салон Анны Павловны Шерер — это «лицемерие и пустота, как на параде»; на двадцать восьмой странице отмечено, что «Андрей прав, война — не игра, но без идеалов нельзя»; а возле сцены с именинами Наташи Ростовой написано коротко: «Всё быстро проходит, надо ценить момент».       — Лэйн, — Борис садится рядом, отчего матрас прогибается, — где ты взяла журналы?       Она вздрагивает, захлопывает книгу, отодвигается к центру кровати, будто спасаясь от его близости и возможного гнева. Молчит. Смотрит, немного насупившись, — готовая лишиться головы за проступок. Долг перед партией обязан перевешивать личные отношения — а тех у них в принципе нет; Борису, как сознательному гражданину, необходимо сообщить куда следует.       — Лэйн, я с тобой разговариваю. — Его голос спокойный и тихий, зрачки неподвижны. — Где ты взяла журналы?       — Привезла с собой. — Её же слова вырываются севшими и осипшими. — Искал рецепт пирожков?       Борис хочет улыбнуться — смешно; но сдерживается, только в уголках глаз становятся заметнее морщинки-лучики, однако Лэйн их не видит.       — Ты понимаешь, что подведёшь нас двоих под монастырь, Лэйн? И это в лучшем случае, про худшие я не хочу даже думать. Ты же умная девочка, зачем это делаешь?       Лэйн снова молчит. Ждала она, конечно, немного иного: скандала, обвинений, может, выставленного за порог чемодана — но точно не спокойного разговора, будто ничего серьёзного не произошло.       — П-прости, — выдавливает наконец она.       — Мне не за что тебя прощать. — Борис тяжело вздыхает, сжимает и разжимает кулак, затем просит: — Подай сигареты.       С преувеличенным рвением Лэйн тянется в другую сторону, хватает зажигалку и пачку, а непослушная бретелька сорочки от резких движений предательски скользит по плечу, щекоча молочную кожу.       Борис замирает и смотрит, как тонкое кружево освобождает грудь — небольшую, но ладную, с тёмной ареолой вокруг твёрдой горошины. Лэйн вообще собой хороша: тонкая талия, стройные ноги, лицо с правильными чертами. Её красота не броская, без чрезмерной яркости, а очень аккуратная, сдержанная, Борис бы сказал — благородная. Ему не нужно много сил и времени, чтобы обхватить стан жены и усадить себе на колени, а затем жадно и жарко целовать, раздевать, торопливо и голодно. Но он, конечно, ничего такого не делает, а Лэйн спешит нацепить лямку на место.       — Вот. — Она вкладывает в его ладонь сигареты. — Кури на здоровье.       — Спасибо. — Борис натянуто улыбается и встаёт. — Верни журналы, где взяла или выбрось, сожги к чёртовой матери. И больше никогда так не делай.       И Лэйн снова наблюдает, как он уходит на балкон, чтобы молча затянуться едким дымом, глядя на уставшую за день Москву.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Дни зеркалят друг друга, отличаясь совсем незначительно: например, в понедельник Лэйн едет в ателье, пахнущее новыми тканями, свежей краской и нагретым металлом швейных машин. В душном воздухе, которому не помогают даже потолочные вентиляторы, кружат пылинки, и Лэйн тоже кружится, когда пожилая портниха в тёмно-синем халате снимает мерки, заставляя её раздеться до белья, и приговаривает, что надо бы добавить хотя бы один килограмм. А ближе к вечеру звонит мама и напоминает о покорности — Лэйн лишь закатывает глаза.       Во вторник Лэйн идёт с Аней в кино, где смотрят «Бессонную ночь», после долго гуляют по парку и говорят обо всём на свете, а эскимо тает под пекучим солнцем. По дороге домой она заезжает в ЗАГС, чтобы забрать фотографии — Борис всё-таки оплатил увеличенные, но Лэйн даже не открывает большой конверт, чтобы рассмотреть, оставляет его в кабинете по центру стола.       Дома с Борисом она часами молчит. Они встречаются утром на кухне для семейного завтрака, а потом там же вечером — ужин Лэйн подаёт сама, Борис же помогает ей убирать посуду после еды. Тишина между ними звенящая, такая же громкая, как стук по круглым клавишам печатной машинки.       В среду Лэйн просыпается, когда Борис собирается на работу, — это начинает входить в привычку. Он поднимает накрахмаленный воротник, надевает галстук, завязывает аккуратный узел. Поправляет манжеты, затем продевает в шлёвки на брюках ремень — кожаный, с металлической пряжкой. Достаёт из шкафа пиджак, который тут же укрывает его спину и плечи. Дипломат — тоже из плотной кожи, тёмно-коричневый — всегда стоит в кабинете. Обычно Борис забирает его перед самым выходом, но в этот раз принёс заранее и теперь щёлкает ремешками, чтобы что-то достать; Лэйн ёрзает на постели, знает, что нужно подняться и пойти вместе завтракать, но очень не хочется.       — Сегодня в «Берёзку» на Кутузовском будет свежий привоз, — говорит Борис, кладя на комод три купюры и новенький паспорт. — Купи себе что-нибудь, что понравится.       Лэйн наконец встаёт, накидывает на плечи пеньюар, подходит ближе и внимательно смотрит на красные чеки: там изображены ели и сверху подписано «ВНЕШПОСЫЛТОРГ», чуть ниже значится номинал — пятьдесят рублей каждый. Не нужно быть великим гением, чтобы перевести в советские — сто тридцать пять рублей, а если считать по курсу чёрного рынка, то и вовсе целое состояние.       — Сама не ходи, закажи такси, — продолжает наставлять Борис, перед зеркалом приглаживая светлые волосы, — и пусть ждёт тебя. Деньги возьмёшь в прихожей, шофёра сегодня дать не могу. Ни с кем возле магазина не разговаривай. На входе покажешь паспорт, я…       — Здесь же чья-то зарплата! — восклицает Лэйн, наконец обретая дар речи и перебивая. — Полторы!       Ей самой был положен оклад в сто рублей после распределения, Борис же оставлял больше просто на что-то, что может понравиться.       — Если угодно, называй это так. — Борис оборачивается. — Бери всё, что хочешь. Если не хватит — попроси отложить до завтра.       Лэйн издаёт нервный смешок — она представить себе не может, что такого может купить, чтобы ей не хватило. И сколько же Борис получает, если так просто оставляет ей огромные, по меркам советской жизни, суммы? Однако немного нехотя про себя отмечает щедрость супруга — не каждый бы, даже с солидной получкой, оставлял на необязательные траты.       — Пойдём? — Борис подходит ближе, но не касается; только сжимает и разжимает пальцы в кулак.       — Угу.       Лэйн кивает, разглядывая свой новый документ; там чужая фамилия и социальное положение, о котором никогда не мечтала, — «домохозяйка». С незаметным вздохом она кладёт свидетельство о новой жизни обратно и плетётся на кухню, откуда уже пахнет оладьями и свежим кофе.       Молчаливый завтрак заканчивается быстро, и Борис уезжает, попрощавшись до вечера.       Времени Лэйн не теряет: почти сразу надевает любимое платье — нежно-лиловое и почти невесомое, собирает волосы в аккуратную ракушку и делает макияж. Прячет в сумочку паспорт, чеки и деньги; затем находит в телефонном справочнике номер службы такси и заказывает машину на Котельническую — говорят, что прибудет через пятнадцать минут. Люба, стоя в проёме между коридором и кухней, вслух восторгается красотой новой хозяйки, а та смотрит в зеркало и не до конца верит, что всё это — её реальность, а не чья-то мечта.       В магазине сети «Берёзка» Лэйн была лишь один раз. Мать взяла её с собой за несколько месяцев до выпускного, и они купили тогда духи — польские «Być może», подарок ей к окончанию студенческой жизни. Лэйн как сейчас помнит, что отдали целых десять рублей.       Сегодня же она направляется туда в одиночестве, глядя, как проплывает за окнами такси Москва. Да и статус у неё совершенно иной, и в сумочке лежит сумма, которую она отродясь в руках не держала. Хотелось бы позвать с собой Аню, разделить момент, но неглупая Лэйн хорошо понимает, что в такие места попасть дано далеко не всем.       Чувства, что роятся внутри, сложно понять. С одной стороны, это очередной знак неравенства, явное разделение на элиту и простых граждан, каких большинство. Никто из них не переступит порог «Берёзки», разве что заглянет сквозь окна в мир роскоши и недоступности. С другой — в Лэйн тлеет удовлетворение. Ей эгоистично нравится прикоснуться к миру, который не могла и загадывать, — от этого стыдно перед самой собой.       Лэйн впервые задумывается, как бы жила с Яном, сложись всё иначе. Три года в отдалении — пока не закончится распределение. После — съёмные или коммунальные квартиры, возможно, общежитие, если дадут от работы. Это на словах они мечтали уехать за бугор — но на деле, конечно, остались бы и хорошо, если в Москве. Была бы Лэйн счастлива, стоя в длинных очередях за чем-то обыденным? Разве нравился ей дым «Беломора»? Разве хотела жить в тех местах, куда ходила на квартирники, — где страшно и брезгливо чего-то касаться? Не лучше ли привилегированное положение в обществе, пусть сама она не так давно критиковала и порицала всё, что создаёт и подчёркивает неравенство? Не приятнее ли чувствовать от мужчины, с которым ложишься в постель, дорогой одеколон, хороший табак и уверенность в будущем? Не нравится ли, смотреть из окна на Москву-реку и знать, что и завтра в это окно выглянет?       Именно в этот момент уже не наивная Лэйн понимает, о каком именно счастье говорила мать, а красная вывеска, выполненная на фасаде магазина прописью, всё ближе. Перед входом уже собралась небольшая очередь, и приходится встать в конец — вскоре и за ней выстраиваются посетители. Череда движется не быстро, но и на месте не стоит — довольно скоро Лэйн протягивает охраннику паспорт, который тот внимательно изучает и сверяет со списком, следом вычёркивает пока ещё непривычную фамилию — «Романова».       Внутри «Берёзки» чисто и светло. Полки белые до яркости, на них аккуратно выставлены товары, которые продавцы в накрахмаленных передниках предлагают рассмотреть поближе. Люди здесь нарядные, даже на один взгляд изысканные: в дамах — элегантность, в мужчинах — стать. На мгновение Лэйн ощущает себя чужой и недостойной, будто случайно забрела. Ей хочется стать невидимой, слиться со стенами или просто сбежать.       — Здравствуйте! — Девушка с приятной улыбкой возникает рядом. — Может, я вам помогу с выбором?       Лэйн инстинктивно кивает, и они идут в самый конец, чтобы начать со стенда с косметикой.       Продавец красиво рассказывает и демонстрирует, открывает флаконы духов, позволяет вдохнуть аромат. Тонкое стекло переливается в свете ламп, колпачки помад задорно щёлкают, а цвета безумно красивые — такие Лэйн до этого видела лишь на картинках.       Тот магазин, где она раньше была, кажется куда более скромным; этот же — настоящий храм роскоши. И Лэйн соблазняется, несмело касается пальцем надписи «Dior», стараясь не думать о том, что всего один пузырёк стоит кому-то половины зарплаты, ей же — лишь согласия на замужество.       — И помаду. — Она добавляет быстрее, чем успевает подумать, указывая на оттенок, который понравился больше других.       — Замечательный выбор! К нам ещё приехали пальто, скоро же осень. — Продавец, не давая опомниться, ведёт в следующую секцию.       Выбор — совершенно не тот, что в универмаге. Здесь и итальянский шёлк, и французский кашемир, и советские модели, которые днём с огнём не сыщешь. После нескольких примерок Лэйн останавливается на отечественном платье — оно нежно-розовое, отрезное, сидит элегантно, подчёркивая талию и открывая остроту колен. Невозможно отказаться, к тому же Борис позволил выбирать всё, что понравится. Лэйн мысленно его благодарит.       — Отнесу на кассу, а вы ещё посмотрите. — Девушка продолжает улыбаться, и Лэйн ей согласно кивает.       Одна она бродит среди вешалок и витрин, иногда касается тканей, изучает поближе, решает, нужно ли взять. Думает, будет ли так продолжаться и дальше или подобный жест — своеобразный подарок на свадьбу. Отвлекаясь от мыслей, слушает разговоры тех, кто пришёл не один или встретил знакомых, — они шепчутся о дефиците и загранице, немного о политике, но без имён.       Наконец, она подходит к прилавку с кассой, где аккуратно отложено в сторону то, что желает приобрести: духи и помада, платье, уже завёрнутое в белую бумагу, упаковка кофе, который пахнет даже запечатанным, плитка шоколада в блестящей обёртке, кусочек ярко-жёлтого сыра. Когда уже всё посчитано, Лэйн замечает статуэтку — хрустальную балерину; а квартире Бориса — их дому — не хватает уюта.       — И статуэтку. — Лэйн кивает, и безделушку добавляют к покупкам.       Запоздало думается, не слишком ли расточительно? Не повлекут ли подобные траты проблемы, нежелательные последствия? Лэйн даже пугливо оглядывается, ища тех, кто за ней следит. Но каждый здесь занят своим собственным выбором. Она достаёт из сумочки чеки и кладёт на столешницу — продавец те внимательно проверяет и рассматривает, затем выдаёт сдачу и убирает покупки в пару плотных бумажных пакетов.       — Заглядывайте к нам ещё! — Лучезарная улыбка озаряет лицо.       Лэйн выходит под палящее солнце и сама улыбается. По-настоящему улыбается, чувствуя радость. Сжимая покупки крепче, направляется к дороге, где ожидает такси, но замечает девушку из их университетской компании — Веру. Ветер треплет у той ситцевое платье — голубое, в мелкий цветок; в самом начале лета стояли за ним втроём — Вера, Аня и Лэйн — и сколько было радости от покупки у первой.       — Верочка! — восклицает Лэйн и машет; та её замечает и вдруг отворачивается. — Верочка! — повторяет неуверенно. — Вера?       Сомнений нет никаких: Вера увидела и узнала, но сделала вид, что они не знакомы. Лэйн замирает на месте, а подруга, откидывая за спину чёрные волосы, просто проходит мимо. Она ускользает, как прошлая жизнь, в которой ярким бисером остались юность и наивные мечты. Последней бусиной падает мысль: на платье Лэйн добавила рубль, которого не доставало, и сказала ни в коем случае не возвращать. А Вера вернула, не деньгами — презрением.       Минутное счастье вдруг улетучивается, растворяется, как обычно тает дымка, и пакеты в руках становятся очень тяжёлыми, почти неподъёмными.       Дорогу домой Лэйн не помнит, даже не сразу понимает, когда шофёр тормозит. Она думает, глядя в окно, что цена за её решение только растёт. Шанс свободы уже так не радует, да и не может им Лэйн оправдаться перед другими — это великая тайна, то немногое общее, что есть у неё с Борисом.       Жизнь — клетка из лебединых косточек, те жестоко и с громких треском переломали живьём; она как шёлковая блузка, которую надеваешь с восторгом, а потом обнаруживаешь, что сшита из колючей проволоки. Не существует равенства: Лэйн отныне живёт в квартире со всеми удобствами и смотрит на кремлёвские звезды, что трогают горизонт, а кто-то ютится в коммунальных комнатах или халупах на окраинах, где баня один раз в неделю. И Лэйн честно себе признаётся, что не хочет в подобное жилище, чтобы стать равной, — однако и говорить о справедливости ну никак не приходится. И отдать покупки свои ей не хочется, и сменить нарядное платье на сшитое из старых обрезов тоже.       «Лицемерка», — клеймит себя Лэйн и отпирает замки.       Входит в квартиру, вешает связку на крючок, ставит у зеркала сумочку. Скидывая туфли, слышит, что внутри кто-то есть, но Люба уже должна была уйти — становится вдруг неспокойно. Опустив пакеты у стенки, Лэйн осторожно крадётся по коридору на цыпочках, стараясь почти не дышать, а затем слышит громкое из спальни:       — Лэйн, это ты?!       Выдыхает. Борис. Ещё никогда она не радовалась его голосу так сильно.       — Что-то ты рано, — говорит Лэйн в ответ и заглядывает в комнату.       На кровати лежит открытый чемодан: в нём видны аккуратно сложенная рубашка и брюки, сверху небрежно брошен галстук в мелкий горошек. Борис же стоит у комода, перебирая документы, выравнивает их с педантичностью, затем собирает в ровную стопку.       — Выбрала в «Берёзке» что-нибудь? — спрашивает, не глядя на Лэйн, убирает бумаги и с тихим щелчком закрывает дипломат.       — В прихожей осталось. — Лэйн прислоняется плечом к дверному косяку. — Ты… уезжаешь?       — Да, срочная командировка в ГДР. — Борис оборачивается и захлопывает чемодан. — Вернусь через три дня, соскучиться не успеешь.       Лэйн цокает, скрещивая руки на груди, а между лопаток пробегает холодок — остаться в огромной квартире одной ей страшно, — несмело добавляет:       — Борис, ты говорил, что я буду сопровождать тебя в командировках…       — Верно, — кивает. — Но твой загранпаспорт ещё не готов, и на визу нужно время, поэтому не в этот раз. Что привезти тебе?       — Цветочек аленький, — бурчит Лэйн, и уголок губ Бориса приподнимается в подобии улыбки; а ей тут же становится стыдно от собственной глупости.       — Сам решу.       — Ничего не привози. — Она качает головой, голос отчего-то немного дрожит. — Не нужно меня баловать.       — Больше мне некого, — отвечает Борис, и в этом коротком предложении искренности будто бы больше, чем во всех предыдущих днях.       Борис подходит ближе — теперь они стоят в паре шагов друг от друга. Лэйн чувствует тепло и даже дыхание. Он хочет коснуться — рука слегка дрожит в воздухе, — заправить непослушный локон, выбившийся из причёски, но сдерживается, не решается, и его пальцы остаются на месте, словно прикованные невидимой цепью.       — Может, перестанешь быть такой колючей? — В словах ни грамма упрёка, но есть что-то такое, что ни Лэйн, ни сам Борис не могут разобрать.       Тишина между ними слишком долгая и неприятная. Она тяжёлая и холодная, и Лэйн вдруг становится на мыски, повинуясь порыву, который вспыхивает где-то у сердца, и быстро, едва ощутимо целует Бориса в щёку. Тёплые губы лишь на мгновение касаются щетинистой кожи, но этого достаточно, чтобы у обоих что-то треснуло — немного надломилась толстая корка льда.       — Спасибо, — шепчет она, тут же испуганно отступая назад и опуская глаза.       А Борис бы впился в неё губами так, чтобы воздуха не хватало, и сжал руками до хруста костей, желая сломать все барьеры и преграды. Но вместо этого сглатывает слюну и отворачивается, чтобы не делать неловко обоим.       — За что?       Он с преувеличенной внимательностью изучает паркет, а надо бы спросить «Как?» — как эта девчонка может выворачивать ему душу, ничего при этом не делая? И не на красивое юное тело он позарился — хотя и на него тоже, что скрывать, — просто вдруг очень хочется растопить её парадоксально опаляющим холодом собственную зиму в душе. Желание неожиданное и острое, вспыхнувшее в одно мгновение; наверное, его просто очень давно не целовали и не благодарили вот так — искренне.       — За чеки. Никогда в жизни столько не тратила.       Теперь Борису очень хочется чмокнуть её, такую простую и нежную, в макушку. Погладить по волосам, провести по спине, пообещать, что если будет улыбаться, — сколько угодно валюты достанет. Но он, конечно же, этого не делает, отходит дальше, берёт чемодан, а Лэйн тут же подхватывает дипломат.       — Провожу, — коротко сообщает она, а после оправдывается: — Соседи же… смотрят, наверное.       Молчание снова неловкое, сопровождает до самой двери. У порога Борис останавливается, надевает пиджак, который висел всё это время на вешалке, — а Лэйн его не заметила, — достаёт из внутреннего кармана кошелёк.       — Вдруг что-то понадобится. — Он кладёт купюры у зеркала. — В субботу приеду.       — До встречи. — Лэйн нерешительно улыбается и отдаёт дипломат, а через минуту запирает за Борисом замки.       Одиночество вмиг становится ещё более острым, лезвием режет вены. Хочется сжаться в комочек и ждать возвращения возле двери.