Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Первая ночь в одиночестве кажется Лэйн непомерно длинной — даже длиннее, чем самая первая с Борисом в одной постели. Она не спит, ворочается из стороны в сторону, а за окнами, словно специально, снова гремит и сверкает зарницами. Одеяло тяжёлое, кровать слишком большая и очень холодная. Капли дождя стучат по подоконнику, и Лэйн не выдерживает — выбирается из постели, кутает плечи в шаль.       Она подходит к окну, сначала смотрит на очередную вспышку молнии, а затем распахивает дверь на балкон, впуская в спальню свежесть; воздух наполняется приятным ароматом мокрой листвы, смешанной с пылью и запахом грозы. Лэйн, ступив босыми пальцами на порог, смотрит на ночную Москву — на огни: фары редких машин, фонари, неспящие окна, — мерцающие в темноте. Город тихо замер в ожидании неизвестного.       Лэйн снова думает о Борисе и Яне, и почему-то и о кусочке сыра, который лежит в холодильнике. Он в четверть головки, с большими круглыми дырками; бок покрыт красным парафином, а на этикетке значится «Emmental». Искушение отрезать его вечером с хлебом было велико, но Лэйн захотела сделать это с Борисом — разделить деликатес за завтраком.       Ян сейчас: его улыбка, голос, прикосновения, первая встреча, прогулки, мечты — всё это вдруг кажется таким далёким и нереальным, словно из какой-то другой жизни, совсем не настоящей. А Борис — он как будущее, пусть и совершенно холодное и чужое.       Лэйн чувствует себя потерянной и одинокой — но не плачет, не может, будто всё внутри замёрзло, несмотря на летний зной. Она не знает, что ждёт впереди, и от этого страшно. Боится остаться замужней, но при этом одной, боится не найти своего места в жизни, боится не полюбить Бориса со временем — но полюбить его ещё страшнее.       Внезапно раздаётся телефонный звонок — Лэйн даже не сразу различает звук среди шелеста ливня. Но, когда понимает, — вздрагивает и сильнее сжимает чуть колючую ткань.       «Борис, — мелькает догадка. — Добрался».       Однако когда бежит в кабинет, Лэйн понимает, что до Берлина ехать, как минимум, сутки.       «Что-то случилось!» — тревога мгновенно разверзает пасть.       Лэйн снимает трубку.       — Алло! — Её голос дрожит.       В ответ — тишина.       — Алло! Я вас слушаю! — Теперь почти срывается.       — Алина? — спрашивают на том конце провода; на секунду Лэйн даже кажется, что это Ян.       — Ошиблись. — Она облегчённо выдыхает и тут же опускает трубку на рычаг; боится снова услышать не забытый голос.       Она вдруг задаётся вопросом, чего так встревожилась. Кто ей Борис — всего лишь фиктивный муж и чужой человек. Он наверняка сейчас спит на полке в поезде, который монотонно покачивается на стыках рельсов, видит десятый сон, пока за окнами мелькают леса, поля, сменяются города и станции. А она здесь… устроила.       Лэйн, поглаживая край печатной машинки, думает, что, наверное, Борису неудобно — с его-то ростом уместиться в купе. Затем вспоминает шрам и размышляет, как тот мог появиться — огромный рубец, расчертивший красноватым пятном всю грудь.       «Война», — подсказывает что-то внутри, и Лэйн бездумно нажимает на клавишу машинки; та в ответ щёлкает — слишком громко в ночной тишине.       Сидеть здесь больше нечего, и Лэйн возвращается в спальню, снова смотрит в окно. Гроза медленно утихает, и из-за туч выползает луна. Ночной воздух проникает в лёгкие, гладит колени, отодвигая подол сорочки, и Лэйн снова думает: о Борисе и Яне, о будущем, но больше не о сыре, который продолжает лежать в холодильнике.       Засыпает она лишь к утру — это даже не сон, а лёгкая дрёма, которая пропускает к сознанию абсолютно все звуки. Они обращаются блёклыми сновидениями: неясные образы, размытые грани и пугающий вой. Так что открыть глаза — сродни спасению.       Кофе головную боль не лечит, как и сырники, которые уже успела пожарить Любаша. Лэйн вяло ковыряет вилкой один и размазывает по тарелке сметану.       — А на обед что вам приготовить? — заботливо интересуется Люба. — Борис Владимирович, стало быть, снова в отъезде?       — Сырников хватит, — отвечает Лэйн, понимая, что есть всё-таки не станет, и отодвигает посуду. — Я же одна. И завтра можете не приходить, сама справлюсь.       — А Борис Владимирович в этот раз надолго? Вот он неугомонный: всё работает да по командировкам, — причитает Люба, меняя воду в вазе с гладиолусами. — Ну ничего, с вами, может, чуть успокоится, не будет надолго оставлять такую красавицу.       — Спасибо, — неловко бормочет Лэйн и водит пальцем по краю чашки.       — А как детишки пойдут, точно станет дома чаще бывать.       «Это вряд ли», — хочется сказать, но слова остаются непроизнесёнными.       — Простите, что нагрубила вам в первый день, — произносит Лэйн и искренне раскаивается.       — Бросьте глупости, Елена Алексеевна! — Люба оборачивается и машет руками. — Новый дом, волнения, а я уж и забыла. Мне главное, чтобы Борис Владимирович был счастлив.       — Вы давно у него работаете? — Лэйн удобнее устраивается, поставив пятки на стул и прижав колени к груди; хотя бы так попытается узнать о своём муже.       — У отца его ещё работала, а Бориса Владимировича знаю с самого рождения.       — А где его родители? — задаёт Лэйн новый вопрос и тут же оправдывается: — Борис мне об этом не рассказывал.       — Отец, Владимир Николаевич, с войны не вернулся. А Софии Михайловны не стало лет пять назад. Царствие им небесное. Один он у них сыночек был, поздний очень, она почти в сорок лет родила.       У Лэйн всплывает в памяти то самое, произнесённое во время первой встречи: «Я буду один». И совсем недавнее тоже: «Мне больше некого баловать». Жуткое одиночество читается в двух этих фразах, и Лэйн вдруг становится до ужаса жаль.       — Как только у него работа пошла в гору, — продолжает Люба, — он позвал меня помогать по хозяйству, ведь его почти никогда нет дома. — Она на мгновение замолкает, а затем добавляет негромко и твёрдо: — Хороший он человек, Елена Алексеевна. Правда, хороший. Справедливый и добрый, и будет любить вас крепко — что ещё нужно?       — Ничего, — отвечает Лэйн, смотря на кофейную гущу, а за окном поднимается солнце, стирая ночные лужи.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Ближе к обеду Лэйн направляется в родительский дом. Не хочет сидеть в одиночестве, однако на ночь собирается вернуться, правда, пригласив на ночёвку Аню — ей она уже позвонила и получила согласие.       Галина Николаевна, завидев дочь на пороге, радостно бросается обнимать её, но с тревогой спрашивает, не случилось ли ссоры.       — Уехал в командировку, — коротко поясняет Лэйн. — А я хочу ещё вещи кое-какие забрать.       Они вместе обедают, Лэйн сухо отвечает на вопросы: как устроилась, как квартира, чем занимается, пока Бориса нет. Чуть более живо рассказывает о том, как ходила в «Берёзку», даже поднимается из-за стола и кружится, демонстрируя новое платье. Если коротко оценить пару дней семейной жизни: всё хорошо.       На ужин остаться отказывается — объясняет тем, что ждёт в гости Аню. Вещи и правда берёт: спрятанные на антресолях книги, которые в Союзе читать нельзя. Все они завёрнуты в газету, и Лэйн для надёжности дополнительно укручивает ещё и в свитер, затем убирает в сумку. Для вида добавляет ещё немного одежды и босоножки, прощается, едет обратно на Котельническую, вызвав такси.       Книги Лэйн прячет в ящик комода, под бельё. Там же лежат журналы — разумеется, она их не выбросила, как наказал Борис. Вспомнив о муже, она вдруг задумывается, как он добрался до Берлина — судя по времени, уже должен был сойти.       Затем Лэйн спускается в гастроном недалеко от дома и покупает «Прагу» — любимый Анин торт. Накрывает на стол и вскоре встречает подругу, которая принесла клубничную наливку отца.       Располагаются они прямо в зале, перенеся всё на ковёр. Лэйн достаёт два хрустальных бокала, а Аня, усевшись перед тумбой с проигрывателем, листает пластинки, выбирая, какую поставить.       — Сколько здесь всего! — восхищённо произносит она. — И советское, и зарубежное. Что ты хочешь?       — Выбери сама. — Лэйн открывает бутылку и аккуратно разливает наливку, боясь хоть каплю пролить и испортить покрытие. — Я их ещё не смотрела.       — Ты что?! — возмущается Аня, обернувшись. — Это же сокровище! Пусть будет Италия.       Лэйн, как хозяйка, подходит к проигрывателю и немного несмело касается кончиками пальцев лакированного деревянного корпуса. Открывает крышку, вдохнув ненавязчивый запах, и аккуратно вытаскивает из конверта пластинку — тонкий чёрный диск с едва различимыми бороздками занимает отведённое место.       Лэйн осторожно опускает иглу, тихий треск заполняет комнату, а затем хрупко звучит первый аккорд. Она регулирует громкость, убавляя её, чтобы не мешала соседям, и садится рядом с Аней, которая протягивает ей бокал.       Они говорят почти до рассвета — обо всём, о чём вздумается. Лэйн с тоской рассказывает, как отвернулась возле магазина Вера, но с детским счастьем показывает балерину, которую поставила на полку за стекло. Они листают журналы, читая вслух, — Аня принесла ещё пару штук и обещает оставить их подруге.       Делятся мечтами и планами: Аня шепчет, что Миша планирует весной пожениться, а Лэйн — что Борис будет брать её с собой в командировки за границу.       — Ты счастлива? — серьёзно спрашивает Аня, лёжа на полу и глядя на хрустальную люстру на потолке.       — Наверное. — Лэйн лежит рядом, наблюдая, как по подвескам скользит первый розовый свет.       — Ты его любишь, Лэйн?       Она честно отвечает:       — Нет. Но мама говорит, что слюбится.       — Но как ты с ним… — нерешительно начинает Аня, а Лэйн поднимается и притворно зевает.       — Пойдём спать? Утро уже.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Борис сходит с поезда на Белорусском вокзале в Москве ближе к субботнему вечеру; тот живёт своей обычной шумной жизнью. Поезда прибывают и отправляются, суетливо снуют носильщики, громко объявляют об изменениях в расписании. Едко пахнет креозотом, табаком и едой из палаток.       Встречает Бориса только шофёр — Гриша ждёт у дороги, разгадывая в газете кроссворд. Увидев Бориса, он выпрямляется, выскакивает на улицу и открывает заднюю дверцу, приветствуя.       — Сразу домой, — устало произносит Борис, перед этим кивнув; Гриша грузит его чемодан в багажник и спешит за руль.       «Волга» плавно трогается с места и выезжает на привокзальную площадь. Москва приветствует ещё не успевшими зажечься фонарями, потоком машин и спешащими по своим делам прохожими. Борис смотрит в окно и вместо работы размышляет о Лэйн.       Мимо мелькают витрины магазинов, кинотеатр с яркими афишами, толпа, ожидающая на остановке автобус, — Борис невидящим взглядом скользит по улицам города, не замечая ничего вокруг. Наверное, он просто жутко устал и вымотался: дорогая оказалась тяжёлой, задания сложными, встречи длинными.       Благо, путь пролетает быстро — вскоре Борис уже звенит связкой, отпирая замки. Лэйн не встречает, но из зала доносится музыка — опустив чемодан на пол, он следует на звук.       В лучах предзакатного солнца Лэйн — танцует, отодвинув в сторону ковёр. Розовое платье взмывает при каждом движении, обнажая колени и бёдра, босые ступни скользят по паркету, а веки опущены и ресницы дрожат. Распущенные волосы двигаются в такт, струясь золотистыми кудрями по плечам.       Своим молчанием Лэйн перекрикивает музыку; её танец заглушает старую мелодию, которая кажется Борису знакомой, но вспомнить сейчас он даже не пытается. В быстром ритме есть что-то сокровенное, личное, может, тоскливое и несбывшееся, за которым Борис словно подглядывает.       Но взгляд оторвать — выше сил. Лэйн кружится, такая свободная, такая пьянящая жизнью, страстью и юностью. Борис прислоняется плечом к дверному проёму, склоняет голову и любуется — как красиво скользят по полу её ноги, режа свет и бросая тени. И ему как-то очень тоскливо от того, что такая она — только без него.       Проигрыватель вдруг хрипит, Лэйн замирает, словно очнувшись от сна. Открывает глаза, оборачивается и видит Бориса, тут же ахая; он застал её врасплох — увидел настоящую и откровенную, а не ту, которую она обычно ему показывает.       Борис смотрит с каким-то странным выражением, в котором смешались удивление, восхищение и непонимание.       Музыка снова звучит ровно и складно.       Подойдя ближе, Борис приподнимает руку, без слов приглашая на танец, и Лэйн тут же тянется к нему пальцами. Оборот — юбка снова взмывает вверх; Борис прижимает Лэйн к себе, опуская ладонь на талию. И они продолжают танец вместе, нагоняя мелодию, следуя за ней до последней ноты.       — Ты очень красивая, — негромко говорит Борис, глядя на Лэйн сверху вниз.       Она удивлена его комплиментом и отвечает тихим «спасибо», а на щеках проступает румянец смущения. Борис же продолжает молча смотреть.       — Будешь ужинать? — спрашивает Лэйн и отступает назад, разрывая невидимые ниточки, что пытались связать их во что-то большее.       — Поел в поезде. Посмотришь, что привёз?       — Я же просила… — начинает Лэйн, но Борис прижимает к её губам указательный палец — а лучше бы прижался своими и узнал наконец её вкус.       Лэйн усаживается на диван, Борис приносит свой чемодан, который тут же открывает, извлекает покупки — дефицитные товары, в Союзе их не всегда достанешь, даже обладая деньгами. Печенье в красивой жестяной коробке, стеклянная банка с кофе, пара плиток шоколада в блестящей обёртке.       — А я в «Берёзке» купила, — улыбается Лэйн, кивая на кофе. — И шоколад тоже.       — Будет про запас, — отвечает Борис и достаёт две картонные упаковки, которые тут же протягивает: — Для тебя.       Положив их на колени, Лэйн разглядывает. В первой — пара нейлоновых чулок. Ах восхищения вырывается против воли, а кончики пальцев с восторгом гладят тонкую ткань.       — Нравится? — с удивительным для самого себя волнением спрашивает Борис.       — Конечно! — Лэйн спешит открыть и второй подарок и тут же широко улыбается, доставая невесомый платок из белого шёлка, усыпанный красными бутонами. — Цветочек аленький?       — Ты же хотела. — Уголки губ Бориса тоже тянутся вверх.       — Спасибо! — Лэйн порывисто его обнимает и снова чмокает в щёку, тут же смущаясь и отстраняясь, переводит тему: — Чайник поставлю?       — Поставь. — Борис наблюдает, как Лэйн собирает с дивана покупки и, порхая бабочкой, убегает на кухню.       А он всё смотрит вслед и не может забыть, как по-настоящему она танцевала.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Однако их танец не становится точкой сближения, ничего не меняется — в квартире на Котельнической почти всегда царит тишина. Завтрак, скупое прощание, ужин и ледяное молчание — вот и всё, что есть. Лэйн страшно к Борису тянуться, а Борису — боязно её оттолкнуть.       Оставаясь в одиночестве, Лэйн в основном читает: заканчивает первый том «Войны и мира», начинает второй, следя за заметками на полях. Иногда прерывается на Ремарка, доставая его из-под белья, а встретившись с Аней получает новую порцию журналов в ненастоящих обложках.       На глаза Борису с ними Лэйн больше не попадается. Его привычки и расписание становятся и её тоже: Борис всегда уезжает и возвращается в одно и то же время, в нём вообще всё, как по часам, даже курение на балконе вечером.       Статьи о близости вызывают в Лэйн странные чувства. Она закрывает глаза, откидывается на спинку кресла и представляет, как Борис мог бы к ней прикасаться. Но мысли ответов не дают — у неё не получается нафантазировать должным образом. Возможно, из-за отсутствия настоящих прикосновений жизнь кажется ещё более фальшивой, чем есть.       Обычно после такого читать больше не хочется, Лэйн закрывает журнал, уносит в спальню и прячет, ищет себе другие занятия. И так день за днём.       Лэйн иногда кажется, что она в клетке — дверца открыта, но улететь возможности нет, на ногу наброшена цепь. Из друзей осталась лишь Аня, из развлечений — только огромная квартира, пропахшая одиночеством: делай что хочешь, но ничего не делается.       Очередной пятничный вечер ничем не примечателен.       — Снова звонили и молчали, — произносит Борис, заходя в спальню, отбрасывает одеяло в сторону, чтобы лечь. — Третий раз за неделю.       — Угу. — Ответ у Лэйн короткий.       Лампа под абажуром, которую забыли выключить, отбрасывает на обои мягкий янтарный свет. Он подчёркивает высоту потолков, складки на тяжёлых портьерах, отрезающих спальню от уличного шума и вечерней суеты.       Время, проведённое под одной крышей и в одной постели, кажется Лэйн целой вечностью. Борис соблюдает дистанцию, сдерживая обещание не трогать её и отгораживаясь отдельным одеялом даже во сне. Но Лэйн за дни брака успела выучить, как он дышит, когда спит, как пробуждается, как ворочается.       Сейчас ворочается она сама — дрёма никак не идёт. И Борис не спит — она точно это знает, — просто лежит на спине, плотно зажмурив веки, размеренно вдыхая и выдыхая. Лэйн снова переворачивается на другой бок — шёлк ночной рубашки скользит по коже, слегка щекоча; бретель сползает с плеча, утягивая за собой кружево с одной груди. Раньше Лэйн никогда не замечала текстуру ткани — сейчас же всё кажется острее, ярче… приятнее.       Лэйн опять ощущает это новое чувство — желания. Неясно, чем оно подпитано: чтением сегодня днём или тёплой близостью Бориса — однако оно просится быть утолённым хоть как-то. Правда, Лэйн понятия не имеет, каково это — быть близкой с мужчиной. С Яном у неё были лишь поцелуи и мечты о светлом будущем, а с Борисом — две разные стороны постели с невидимой линией.       Однажды у них всё равно это случится? Борис станет первым, возможно, единственным? Каким вообще будет первый раз? Мысли образуют сложное переплетение любопытства и страха.       Лэйн приподнимается на локте, рассматривая Бориса, — знает, что он ни за что не прекратит свою игру в спящего. В полумраке его лицо кажется мягче обычного, черты не такие острые, губы — не тонкая линия, а расслабленные ресницы немного дрожат. Усталость лежит тенями под глазами. Лэйн нехотя признаёт, что её муж красив. Она думает, что, наверное, у него было достаточно женщин. Или даже много. Почему-то ей это не нравится.       Проходит минута. Или целых десять. Лэйн всё не спит, как и Борис, — и он тоже знает, что она бодрствует, чувствует её движения, а затем ускользающее тепло, когда её ступни опускаются на прохладный паркет. Лэйн накидывает на плечи шаль.       — Не можешь уснуть? — спрашивает Борис тихо, не открывая глаз.       — Душно. — Лэйн направляется к окну. — А ты?       Она приоткрывает створку, впуская в комнату ночную прохладу и немного шума редких машин, и оборачивается. За этот миг Борис успел сесть в постели и теперь смотрит на неё. Без осуждения — а ведь она мешает отдыхать ему перед очередным долгим днём. Без надежды — на чувства и будущее. Просто смотрит, а Лэйн стоит и не смеет двинуться. Так проходит минута. Или снова десять.       — Хочешь, чтобы я уговорил тебя вернуться в постель? — Голос Бориса немного хриплый, низкий, и от него у Лэйн бегут мурашки по спине.       — Хочу, — отвечает она, скрещивая на груди руки; шаль предательски скользит с плеч и падает на пол.       Лэйн не поднимает — даже не реагирует. Закусывает губу и чего-то ждёт, но сама не знает — чего именно.       Борис молчит, словно взвешивая свои действия. Опускает ноги с кровати, поднимается, неспешно идёт к окну. В каждом его движении — спокойствие и уверенность. Он останавливается в шаге, внимательно смотрит сверху вниз, изучая.       — Вернёшься? — Он замирает, говорит напряжённее, глуше.       Лэйн не отвечает — слегка приподнимает подбородок, без лишних слов предлагая себя, приоткрывает губы, готовые для поцелуя. Но хочет ли этого по-настоящему? Может, это всё очередная фальшь, которая вязким болотом сильнее затянет в бескрайнюю ложь?       Борис касается её щеки тыльной стороной ладони — нежно, словно боясь сломать — и, будто бы ожидая, что она отпрянет. Однако подобного не случается. Наклоняется и целует её осторожно, почти невесомо, бережно прижимает к себе. Лэйн поддаётся, несмело льнёт к нему, пробует губы на вкус — на них ярко ощущается крепкий табак.       Сдержанно — их синоним. Страшно. Окутано неизвестностью. Возможно, Лэйн хочется большего — она не уверена. Она не знает, как правильно; прочитанная теория выветривается из памяти, будто её никогда и не было. Словно чувствуя это, Борис становится настойчивее: раздвигает языком губы, проникает в рот, сжимает ладонями лицо у линии челюсти и заставляет немного запрокинуть голову.       Лэйн, оппонируя, ведёт кончиком пальца по его скуле, чувствуя жёсткую щетину — колется; его привычки тоже изучила: Борис всегда бреется утром. Прижимается ещё ближе, соприкасается грудью, и соски мгновенно твердеют — это пугает и смущает одновременно.       Борис словно только этого и ждал. В его глазах загорается пламя, сжигая до пепла границы приличий, вежливости и договорённостей. Он, целуя жадно и требовательно, скользит руками по хрупким плечам, спуская сорочку, которая падает под ноги, обнажая молочную кожу. Дальше всё происходит быстро — губы уже на шее, ключицах, груди.       Лэйн — позволяет, наблюдая за ним; однако в ней углями тлеет отстранённость и неуверенность. Чувства словно приглушены, как сквозь плотный слой ваты, лишь лёгкий трепет внизу живота шепчет о том, что она всё ещё живая и не стала льдиной.       Борис понимает, что Лэйн не испытывает к нему любви. Он также понимает, что её желания продиктованы чем-то абсолютно иным, совершенно не чувствами. Однако возможность обладать собственной женой перевешивает морализм. Он поднимает её на руки, несёт к кровати и осторожно кладёт. Опускается рядом, смотрит ей в глаза — в его же горит жажда; не любовь, а порочная похоть.       Лэйн не знает, что ей делать, — она замирает и почти не дышит. Ей хочется остановить всё, сбежать от Бориса и спрятаться, стыдливо опустив лицо. Но одновременно в ней есть острая необходимость доказать: себе и Яну, который об этом никогда не узнает, — что и она желанна, и она свободна хотя бы в своём праве выбрать сейчас. Только выбирает она то, что якобы правильно, а на деле совершенно не так; и просит едва различимо:       — Сделай всё сам. Я… не умею.       Конечно, не умеет — взгляд льдистых глаз становится нежнее — Лэйн же хорошая девочка. Она — только для него, совершенно её не достойного.       — Ты уверена? — Борис всё же остаётся в здравом уме, пусть тот быстро затмевает жадный голод до близости.       — Угу.       Лэйн закрывает глаза — они будут как все. Слышит шорох одежды Бориса, чувствует, как он избавляет её от последней преграды — белья, осторожно спуская ткань по бёдрам. Затем сам опускается сверху, но не ложится, вдавливая в матрас, лишь слегка прикасается грудью к груди. Ощущает его твёрдую плоть животом, а затем прикосновение между ног влажными пальцами.       Иррациональная связь интереса и недоверия — вот что бушует в ней. Хочется убрать руку Бориса и одновременно продолжения; стать по-настоящему взрослой и остаться навечно в своих наивных мечтах о равенстве и справедливости.       Поцелуи Бориса вновь настигают шею. Он скользит губами по нежной коже с упоением, пробует, дышит, вкушает. Наслаждается, будто деликатесным блюдом, которого обычным смертным никак не достать, и продолжает ласкать. Вот бы срывать с её губ стоны и крики, собственное имя и мольбы, смотреть на горящую в страстном пламени, мечущуюся, а потом разомлевшую, но, видимо, удастся получить разве что не тотальную тишину.       Борис видел разных женщин, с разными ложился в постель, иногда оставался даже до утра; но Лэйн — совершенно иная. Она влечёт своим льдом, отстранённостью, она как шарада, не дающая покоя, пока не разгадаешь, но с ней, чем дальше, тем сильнее путаешься.       — Лэйн, ты точно… — снова хочет спросить Борис.       — Если не перестанешь спрашивать, то я точно передумаю. — Она поднимает веки и смотрит ему прямиком в зрачки; её собственные расширились настолько, что вытеснили яркий изумрудный цвет радужек.       Разведя ноги Лэйн чуть шире, Борис наклоняется ближе. Снова целует её — в губы — и направляет себя между складками. Толкается осторожно и медленно, борется с узкостью и зажатостью, ощущая дрожь в её хрупком теле.       Тёплый августовский ветер скользит по их обнажённым телам и стыдливо прячется, чтобы не подглядывать.       Борис проникает всё глубже, Лэйн ахает, тихо скулит. Он замирает, смотрит на неё с беспокойством, готовый немедленно остановиться.       — Больно?       — Нормально. — Ответ краток и сух. — Продолжай. — Пауза, порождающая массу сомнений. — Пожалуйста.       Новое движение бёдрами и поцелуй — Лэйн совершенно не нужный. Она опять закрывает глаза, ищет то наслаждение, о котором читала когда-то в романе, однако находит только кроватный скрип. Он монотонный, почти как Борис. Такой же размеренный, будто бы даже выверенный; он правильный, как и жаждет система. Лэйн отныне ещё больше и прочнее её часть — не фиктивно.       Лэйн не смогла бы ответить, сколько это длится — она не отмеряет по счёту в секунду, складывая их в бесконечно долгие минуты; только пытается убедить себя, что ей хорошо, как завещано пожелтевшими страницами книг. Но дыхание Бориса становится чаще и жарче, движения — быстрее и резче; однако он всё равно остаётся сдержанным и страшится причинить лишнюю боль. Он целует с большей настойчивостью, закидывает ноги Лэйн на свои бёдра и через пару толчков финиширует, тихо и протяжно хрипя.       — Ты в порядке? — шепчет Борис через мгновение, убирая со лба Лэйн пару прилипших прядок. — В следующий раз будет легче и лучше...       Она закрывает глаза, выражая немое согласие: и со своим якобы нормальным состоянием, и со следующим разом — однако внутри всё изломано и разбито осознанием фатальной ошибки. Любопытство удовлетворено, но что дальше? Ничего. Зияющая амбразура, разве что — она его не полюбила.       И не хочет Лэйн ни второго раза, ни третьего, и Бориса рядом не хочет, а романы — это фантастика, потому что на деле случилась механика и полное отсутствие чувств. Она ждала книжного «удовольствия», «звёзд за веками» — получила только боль и тотальное уничтожение самой себя.       Отталкивая Бориса, перекатывающегося тут же на свободную сторону постели, Лэйн быстро вскакивает и убегает, оставив после себя только громкий хлопок двери. Она запирается в уборной, дрожащими руками крутит вентили, пуская воду, забирается в ванну и с остервенением пытается отмыть начисто кожу, но запах Бориса, кажется, въелся навечно, проник до самых костей.       Ей стыдно и больно — физически и морально. Душа разорвана на лоскуты случившейся близостью — она тоже парадоксально фальшивая, несмотря на свою реальность. Хрупкое юное сердце рассыпается мелкими щепками, а тонкая струйка крови ползёт вниз по ноге, смешавшись с вязким семенем.       Лэйн хочется выть. Кричать и рвать волосы, но слёз нет — в ней всё окончательно заиндевело и больше не дышит. Она сама делает выборы, шагая к мнимой свободе, и все они ошибочные, ведут исключительно в тупики. Эти решения не отменить, не стереть, не исправить — их можно только принять и нести камнем на собственной шее.       — Лэйн! — Борис стучит в дверь ванной, и в его голосе открыто читается волнение на грани испуга. — Лэйн, с тобой всё хорошо? Я могу тебе помочь?       Сил ответить нет. Лэйн онемела, губы не слушаются, только громко шумит вода, а сама она смотрит в одну точку, но взгляд не фокусируется.       — Лэйн! — повторяет Борис громче. — Лэйн, открой мне дверь! Ты слышишь?!       — Уходи! — с надрывом всё же произносит она. — Уходи, Борис!       Но уйти он не может — садится прямо на пол, упираясь локтями в колени, роняет в ладони голову. Это не жизнь — минное поле. Это вызов, который не преодолеть. Это невыносимость, возведённая в степень, в равной мере пагубная и желанная.       Щёлкает замок, и Борис поднимает взгляд. Лэйн выходит, укутанная в полотенце, потому что не взяла с собой ничего. Она тоже на него смотрит, но не видит.       — Лэйн, ты… — Борис резко поднимается на ноги, хочет ласково и успокаивающе коснуться плеча, на котором задержались капли, но застывает на месте, находя в огромных испуганных глазах пустоту.       — Я в порядке. — Лэйн предупреждает его вопрос и быстро направляется в спальню.       Вид у неё совершенно отстранённый и отсутствующий — ещё сильнее, чем обычно. Стесняться больше нечего или эмоция временно выключена — Лэйн просто убирает от груди полотенце, которое вешает на подлокотник кресла, и одевается, а затем ложится в постель, сложив руки на чуть ноющем животе.       Борис, застывший в пороге на миг, отмирает, идёт ближе, садится рядом и снова вглядывается в бледное лицо, на которое легла изломанная тень.       — Лэйн, тебе что-то нужно? — Он мягок, осторожен, боится оттолкнуть ещё дальше.       — Ничего. — Зрачки не двигаются, зафиксированы на темноте потолка. — Ложись спать. Спокойной ночи.       Хочется биться головой о стену, но Борис просто закрывает окно, возвращая в спальню тишину, гасит лампу — остаются лишь назойливые часы, отмеряющие длинными стрелками время, и тени, пробивающиеся сквозь щель между шторами. Затем он опускается рядом, укрывает ноги своим одеялом и тоже смотрит вверх.       Одна постель, но два диаметрально противоположных мира — они абсолютно чужие: ничего не изменилось.