Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      К огромному своему удивлению, Лэйн находит Бориса утром в постели. Он не спит, молча лежит, глядя в потолок, крутит между пальцами металлическую зажигалку, о чём-то думая — брови насуплены, сведены к переносице, губы сжаты в тонкую линию, морщины словно бы пролегли ещё глубже.       Едва услышав, что дыхание Лэйн изменилось, Борис поворачивается, внимательно смотрит, ожидая, когда она откроет глаза, затем желает доброго утра. Его голос тихий, аккуратный — страшно спугнуть прирученную птицу. Да и приручил ли?       — Почему ты не собираешься? — спрашивает Лэйн вместо приветствия; выходит довольно грубо, почти обвиняюще.       — Сегодня суббота.       Для Бориса на самом деле это не аргумент, но звучит складно и правильно.       — Тебя это обычно не останавливает. — Лэйн садится и кутается в одеяло, пусть спальня уже нагрета утренним солнцем.       — Почему ты у меня такая колючая, Лэйн? — Борис говорит мягко, осторожно заправляет ей за ухо светлую прядку, от чего по телу бежит лёгкая дрожь. — Такая холодная, как тебя отогреть?       — Нормальная, — резко отвечает она. — Не надо меня греть.       Пару мгновений тепла и света в их браке были не весной — просто короткой обманчивой оттепелью. Сейчас снова легли снега, намело так, что не пробраться, — только Борис не может понять, зачем Лэйн всё это ночью сделала, зачем отдалась ему. Да и самой ей пока невдомёк.       — Может, в театр вечером сходим? — предлагает Борис, поднимаясь. — Или на концерт.       — Если нужно, то сходим. — Лэйн нет совершенно никакой разницы, она тоже отбрасывает одеяло и опускает ноги на пол, скользит по паркету пальцами.       Тело будто налили свинцом, и голова тоже тяжёлая; внутри — чувство всеобъемлющей опустошённости. Ночь кажется смутным сном, реальность же полна неловкости и напряжения.       Лэйн несмело смотрит на Бориса, следя, как он берёт сигареты и направляется на балкон, — сердце сжимается от чувства одиночества. Она должна быть счастлива, но вместо этого чувствует лишь усталость и странное разочарование. Супружеский долг выполнен, и она теперь настоящая жена, но мечтала же совсем о другом: о беззаветной любви и страсти с обеих сторон. А она на самом деле ледышка.       Лэйн смущена, не знает, как смотреть Борису в глаза и с ним говорить. Впрочем, молчать они умеют отлично. Ещё Лэйн боится, что ему не понравилось. Она неопытная, тогда как Борис — очевидно, искушён женским вниманием.       «О чём я думаю? — задаётся вопросом Лэйн. — Мы чужие люди, и всё это в целом неправильно».       Лэйн спрашивает у себя, что же такое любовь. Когда у них с Борисом слюбится — и слюбится ли? Может, они так и останутся навечно чужими, просто соседями, не узнавшими друг о друге ничего важного?       — Ты как себя чувствуешь?       Лэйн так задумывается, что не замечает, как Борис возвращается в комнату. Он садится рядом, несмело касаясь её подбородка, приподнимает, чтобы посмотреть в глаза, — Лэйн заливается алым и опускает взгляд на свои колени.       — Болит?       — Нет. — Она шепчет одними губами.       — Сложно мне с тобой, Лэйн. — Борис вздыхает и убирает ладонь, нервно сжимает и разжимает кулак.       — Можно подумать, с тобой легко. — Она неловко поднимается, одёргивает подол сорочки.       Между ними вновь пролегает глубокая тишина, и дни продолжают бежать, и ничего почти не меняется.       Если бы Лэйн попросили описать свою жизнь, она бы назвала единственное слово: «однообразие». Редко когда она выходит из квартиры — разве что в гастроном или немного пройтись вдоль реки. Ещё едет за платьями, которые наконец сшили, забирает их и вешает в шкаф, не примерив, — нет настроения.       Так и живут они: просыпаются, расходятся, засыпают — и не знают, как можно иначе.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Время позднее: на Москву давно опустились сумерки, сгустились чернилами, окутали дворы и площади. Лэйн почти готова ко сну — сидит у трюмо, расчёсывая распущенные волосы, и слушает, как Борис курит, опираясь на перила балкона. Дым привычно проникает в комнату ненавязчивым запахом, неся с собой вечернюю свежесть с улицы. Кажется, собирается дождь.       Внезапно в размеренной тишине звенит телефон, и Лэйн оборачивается, глядя в проём, за которым зияет темнота коридора. Звонки её немного пугают: они довольно частые — и злят Бориса. В трубке молчат, будто ошиблись номером; Алину больше не спрашивают, как в тот раз, когда Лэйн ответила.       Однако сейчас отвечать Лэйн не спешит. Она опускает щётку у зеркала и поправляет кружево на пеньюаре.       — Да сколько это будет продолжаться?! — Борис возвращается в спальню, бросает зажигалку и пачку рядом с футляром, к которому Лэйн так и не прикоснулась за прошедшее время. — Невозможно!       Размашистым шагом он направляется дальше — в кабинет. Лэйн не двигается, только следит за тем, как удаляется его спина, не скрытая тканью одежды. Широкая, крепкая — а с другой стороны, на груди, огромный шрам. От этой мысли Лэйн невольно ёжится, хотя рубец Бориса ни капли не портит и не вызывает в ней ни малейшего отвращения.       — Слушаю! — говорит Борис так громко, что кажется, будто он находится рядом. — Говорите немедленно!       Пауза. Лэйн поднимается и делает несколько несмелых шагов в направлении двери, словно хочет подслушать беседу.       — Лэйн! — голос немного смягчается, но, заслышав своё имя, она ощущает между лопатками неприятный липкий холодок. — Лэйн, подойди, пожалуйста!       Идёт она, как на казнь, а коридор кажется длинным-длинным. Лэйн снова думает о том первом звонке, вспоминает звонившего, так сильно напомнившего ей тембром Яна. А вдруг это был действительно он? И сейчас он звонит, но что может хотеть? Становится страшно: что Борис на такое скажет и сделает?       — Тебя. — Он же просто протягивает трубку, стоит показаться Лэйн в комнате, однако замечает: — Но вообще поздно уже для звонков. Может что-то случилось.       Немного дрожащими пальцами Лэйн касается прохладного бакелита, прижимает его к уху и выдавливает едва различимое «алло», а Борис оставляет её одну, прикрыв дверь, но до конца не захлопнув.       — Лэйн! — говорит Аня шёпотом, сбивчиво. — Лэйн, я про Яна узнала! Я тебе всё сейчас расскажу!       — Анечка, — тоже шепчет ей Лэйн в ответ и не сводит глаз с прохода, — миленькая, ты мне с таким никогда не звони. Ещё и поздно так, Аня. Я замужем, не надо мне это знать.       Аня на секунду молчит, только дышит, потом произносит:       — Прости. Вот я глупая. Увидимся завтра? В обед, может, прогуляемся, у меня же хорошо возле работы. Приедешь?       — Приеду, — коротко отвечает Лэйн, берёт с подставки ручку и находит глазами листок, который тут же к себе притягивает. — Диктуй адрес.       Они скоро прощаются, и Лэйн возвращается в спальню, где Борис уже лёг в постель, не став гасить свет. Она делает это сама и ложится рядом, скинув пеньюар.       — Что случилось? — спрашивает Борис.       — Ничего, Аня завтра гулять позвала.       Лэйн не лжёт, однако сердце бьётся так сильно — того гляди из груди вырвется. И она решает, что нужно исправить то, что неправильно делала, быть ему хорошей женой, не вспоминать про Яна никогда больше — но завтра всё равно узнать, что же такое стало известно Ане. Выбор она свой уже сделала, надев на безымянный палец кольцо, оставила в прошлом друзей, которые вычеркнули из своих жизней из-за брака с человеком-частью системы. Теперь уже нельзя оглядываться: на двух стульях не усидеть, а из одной колоды не поиграешь сразу и с богом, и с дьяволом.       — До утра подождать не могла? — Борис говорит с лёгким раздражением; не хочет делить Лэйн ни с кем, пусть и ему она совсем не принадлежит.       — Рано звонить не хотела, она же работает.       — Пойдёшь? — Он тянется к зажигалке, но не берёт, возвращает руку на место.       Они, как и всегда, лежат под разными одеялами и смотрят в потолок. Беседуют, будто чужие совсем, будто нет им друг до друга никакой разницы — а расстояние, оно не в сантиметрах, а в целой пропасти, глубины которой не видно.       — Сходила бы. Если ты не против. В обед.       — Не против, — отвечает Борис. — Жакет надень, по радио утром говорили, что похолодает.       Лэйн переворачивается на бок, несмело дотрагивается до его плеча пальцами и легко поглаживает. В ней нет никакой уверенности — она поддаётся своим ощущениям правильного. Борис хороший, правда, хороший. Он не ругает её, хотя есть за что, балует, окружает заботой — какой умеет, но всё же. Ничего не просит, не требует — лишь даёт и принимает то, что Лэйн готова дать.       — Приласкать тебя? — мягко спрашивает Борис, поймав хрупкое запястье, подносит его к своим губам и целует ладонь.       — Приласкай. — Лэйн пытается улыбнуться, но губы не слушаются; внутри всё замирает.       Борис отбрасывает одеяла — сначала своё, затем её. Нависает скалой, целует щёки, шею и плечи, но от каждого касания ощущает дрожь. Хочет снять сорочку, но Лэйн от этого ещё сильнее сжимается, и он не настаивает, оставляет её на месте, только приподнимает до точёной талии гладкую ткань.       — Не бойся. — Борис оставляет поцелуй на кончике её носа. — Я тебя не обижу, Лэйн. Веришь мне?       Она моргает, обнимает его осторожно — верит. Верит, но знает, что поступает неправильно: нельзя любить без любви.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      К бюро переводов на Чистых прудах Лэйн подходит ровно в двенадцать — Аня на крыльцо выбегает через минуту. На улице действительно стало прохладнее: ветер треплет волосы, норовит распахнуть жакет — в воздухе впервые за этот год пахнет осенью, пусть впереди ещё две недели лета.       Лэйн сжимает ручки ситцевой сумки в мелкий цветочек, в которой, аккуратно обёрнутые газетной бумагой, лежат все журналы. Утром, стоило Борису уйти, она шустро достала иностранную прессу, оставив в полке комода лишь привезённые из дома книги и надежду, что муж те никогда не найдёт.       Для себя Лэйн признала, что все эти статьи — сущие глупости. Им с Борисом не нужна страсть и пылкость — им достаточно тихой, спокойной уверенности. Она станет хорошей женой, у которой все рубашки идеально выглажены и накрахмалены, а брюки ровно висят на перекладинах плечиков; она будет ждать с тёплым ужином и в постели ластиться — может, не сразу, но точно со временем. Мечты о любви не сбываются — не у неё; пусть будет, как есть, а после они уедут, и в этом найдётся своё счастье.       Обо всём этом она думала ночью, слушая, как Борис размеренно дышит, уснув. К самой же сон не шёл совершенно. Она представляла счастливые семьи, которые когда-то встречала, понимая, что им такой никогда не стать. Их брак — просто картинка, фальшивая, исключительно видимость.       Аня, шустро сбежав по ступенькам, порывисто обнимает подругу и зябко кутается в плащ. Они неспешно идут в сторону пруда, начиная беседу.       — Твой Борис… такой строгий. — Аня качает головой.       — Он хороший, — отрезает Лэйн. — Просто уже поздно было, а ещё нам трезвонят в последнее время по ночам и в трубку молчат — вот и злится. Что ты хотела рассказать?       Как раз добираются до свободной скамейки, на которую присаживаются.       — Вера Яну звонила, — говорит Аня негромко. — В Архангельск. Рассказала ребятам, а Миша потом уже мне.       — Вот как… — Лэйн задумчиво поправляет на шее платок, тот самый, который привёз Борис из Берлина; смотрит на рябь на воде.       — Он рассказал, что уехал не просто так — заставили. Угрожал кто-то. — Голос становится ещё тише, едва-едва шелестит. — Сказали, что если не вернётся домой, то будет статья за агитацию. Как у Славки. Ему, кстати, шесть месяцев дали.       Они недолго молчат, каждая думая о своём. Мысли вслух первой произносит Аня:       — А не может быть, что это твой…       — Аня! — Лэйн, подумавшая ровно о том же, резко прерывает подругу. — Перестань, пожалуйста.       — А тебе самой не кажется это всё… подозрительным? Откуда твой Борис так быстро взялся?       — Не кажется. Мы познакомились после того, как Ян меня бросил. А если всё так, как он говорит, то… — Она набирает в грудь побольше воздуха. — То Ян просто трус, вот кто! Не поговорил со мной, а просто сбежал. Записку свою дурацкую оставил.       — Зачем ты так говоришь? — Аня смотрит, широко распахнув глаза. — Ты же так сильно его любила. И Ян тебя. И я уверена, что до…       — А ты зачем? И не важно это всё — я замужем. Даже если бы Ян захотел всё вернуть — я не могу. И вот, — она кладёт сумку Ане на колени, — забери это. И не приноси больше, пожалуйста, Борис ругается.       — А дышать тебе твой Борис разрешает? — бросает Аня в сердцах и поднимается. — То он злится, то ругается. В башню свою посадил, а ты и радуешься. Не узнаю я тебя, Лэйн, совсем не узнаю.       И она уходит. Развернувшись на каблуках и прижав сумку к груди, спешит прочь, оставляя подругу в растерянности и одиночестве. Лэйн продолжает смотреть на воду — там медленно плавают утки. Она не знает, что делать, и просто чего-то ждёт — чего-то, что не происходит.       Лишь накрапывающий дождь приводит в чувства. Накрыв голову сумочкой, Лэйн бежит до остановки, едва успевая заскочить в последнюю дверь троллейбуса, который вскоре доставляет её к дому. Капли к этому времени обращаются в ливень, и в квартиру Лэйн заходит промокшей до нитки. Стягивая мокрый жакет, она дрожит от холода, громко стучит зубами и не сразу замечает Бориса, который выходит в коридор.       — Зонт почему не взяла, беда? — спрашивает он, протягивая полотенце.       Лэйн испуганно ойкает, принимаясь тут же промакивать влажные волосы, бурчит:       — Откуда ты здесь?       — Дома? — Борис улыбается и выгибает бровь; не получив ответа, говорит: — Рядом был, на обед заехал. Чайник сейчас поставлю, а ты иди в ванную и снимай мокрое. Принесу что-нибудь.       С минуту Лэйн смотрит на него снизу вверх, смешно насупившись, а потом порывисто делает шаг, обвивает за талию, прижимается, не волнуясь о том, что намочит рубашку. Кроме родителей, Борис остался у неё один — все отвернулись и бросили.       Лёд между ними трещит, а полотенце падает. Борис осторожно запускает пальцы в спутанные волосы, сильнее прижимает ледышку к себе — невольно улыбается; ему на удивление хорошо.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Следующее утро начинается со звонка ещё до будильника. Сонная Лэйн, укутанная в своё одеяло, накрывает голову подушкой, чтобы заглушить звук, а Борис идёт отвечать. Он знает: в такое время не звонят просто так, и игнорировать недопустимо. На разговор уходит полторы минуты, после чего он возвращается в спальню, достаёт с антресоли чемодан, стараясь не сильно шуметь.       — Ты куда? — Лэйн садится на постели, потирая глаза.       — В Куйбышев, самолёт через два часа. Вернусь, скорее всего, в четверг.       — Я жила в Куйбышеве, — произносит Лэйн, и Борис оборачивается, внимательно слушая; всё же не часто от неё услышишь что-то не по делу. — Нас в сорок первом эвакуировали, и мы вернулись уже после войны.       Правда, город она помнит смутно — была слишком мала. Скорее на уровне ощущений: постоянный страх, голод, теснота. Там не стреляли, но беспрестанно обсуждали вести с фронта, и от слов, произносимых тихим шёпотом, было страшнее всего.       — А ты?.. — спрашивает Лэйн, придвигаясь ближе на постели, садится на колени у раскрытого чемодана и задумчиво гладит металлическую застёжку.       — В первые дни записался добровольцем. Отец был кадровым военным, хотел, чтобы он гордился, — Уголок губ Бориса приподнимается в печальной улыбке. — В первые месяцы находился в московском ополчении, потом, из-за знания языков, отправили в разведку.       Повисает тяжёлая пауза, полная воспоминаний и мыслей. След остался на каждом, опалил огнём войны края.       — Успеешь позавтракать? — Лэйн нарушает молчание, переводя тему, и поднимается, поправляя бретели сорочки.       — Нет, скоро приедет шофёр.       Они смотрят друг другу в глаза, но коснуться так и не решаются — расходятся в разные стороны и вскоре снова на несколько дней прощаются, оба наполняясь странной тоской. Порознь уже непривычно, будто неправильно.       В этот раз Лэйн проще остаться одной. Нет того жуткого волнения, но замки вечером она проверяет несколько раз. Хочется позвонить Ане и помириться — без неё грустно совсем, на душе скребут кошки. Но рядом с ними затаилась ещё и обида: как бы там ни было — Борис её муж, и не хочется слышать о нём хоть что-то плохое.       В постель Лэйн укладывается рано, укрываясь — случайно или намеренно — одеялом, под которым обычно спит Борис. Смешно и странно, что, несмотря на то, что близость у них теперь вполне настоящая, выбирают всё равно каждый своё, будто прячась друг от друга.       Сон не идёт: из открытого окна тянет свежим воздухом, и Лэйн берёт книгу — хочет закончить второй том «Войны и мира». Невольно улыбается, проводя подушечкой пальца по полям с заметками, — у них с Борисом тоже нечто между войной и миром, размытая граница, на которой они стоят.       Лэйн понимает, что её вины в этом куда больше, чем вины Бориса, но она не может ничего с собой поделать; не выходит просто принимать его со всеми правилами, размеренностью, службой идеальному советскому миру. Хочется от него эмоций — настоящих и ярких, — и тогда, может, что-то колыхнётся внутри.       Телефонный звонок пугает — Лэйн вздрагивает. Закрывает книгу, спускает ноги с постели — звонят ещё. Что-то внутри подсказывает, что отвечать не нужно: вновь в трубке будет свистеть тишина. Однако Лэйн думает: вдруг это Борис звонит из гостиницы — и, не накидывая пеньюар или шаль, направляется в кабинет.       — Алло. — Она снимает трубку, зайдя за стол; в окно за спиной подглядывает серебристый лунный свет. — Алло, я вас слушаю.       — Лэйн…       Голос на том конце провода звучит тихим и ласковым шёпотом, он разливается реками нежности, он заставляет сердце сжаться, пропустить удар. Он знакомый, и теперь настолько далёкий — он даже больше, чем тысячи километров; он прерывается не шуршащими помехами на линии — он разрублен острым тесаком под названием «брак».       — Ян. — Коротко произносит Лэйн и опускается в кресло, пальцами свободной руки впивается в ребро столешницы.       Сомнений быть не может — это он тогда звонил. Звонил и струсил, попросил позвать Алину, которой не существует. И потом звонил и молчал, потому что трубку снимал Борис.       — Лэйн, мне нужно столько тебе сказать, столько…       — Не звони сюда больше, — холодно произносит она.       — Лэйн, ты не можешь говорить? Он рядом? Я возьму биле…       — Не звони! — повторяет Лэйн. — Не звони сюда. Никогда.       Она опускает трубку на рычаг, комната наполняется коротким «дзынь», и всё затихает — даже на улице, кажется, всё молчит. Но через минуту снова раздаётся звонок — Лэйн снимает трубку и вновь опускает её. Поднимается и медленно, будто нетрезвая, возвращается в спальню, держась за стену. Во рту привкус чего-то кислого — разочарования? Злости? Тоски?       Тело будто принадлежит кому-то другому, не слушается; Лэйн падает в постель, ощущая внутри ледяные пустоты. Зачем Ян явился и ковырнул незажившую рану? Зачем воскресил то, что она закопала слоями решений, названных правильными?       Пустота начинает ныть — как больной зуб, неприятно, навязчиво. И почти сразу болеть — остро, осколком, входящим в плоть. Хочется плакать — лучше даже выть, — но Лэйн не может. Она ни слезы не проронила с того дня, как прочла записку, которую измяла, разорвала на мелкие клочки и выбросила. Ни от какой боли не плачет: ни моральной, ни физической, будто соль просто впитывается в сердце.       Лэйн засыпает, сама того не заметив и не выключив свет.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Как и обещал, Борис возвращается в четверг. Уставший, почти измученный, уже в кабине лифта начинает ослаблять чёртов галстук. «Деликатные поручения» — так называются эти поездки в узких кругах; в этот раз необходимо было разрешить неприятный инцидент с иностранным специалистом оборонного предприятия — подобные задачи ставятся исключительно устно и требуют не просто конфиденциальности, а строгой секретности.       Лэйн встречает его не танцем в зале — выходит в прихожую, едва услышав, как в замке поворачивается ключ. Она уже готова ложиться, одета в сорочку, и приди Борис минут на десять позже, то наверняка бы спала.       — Здравствуй. — Он вымученно улыбается и опускает на пол чемодан.       — Ужин погреть? — Лэйн обхватывает себя руками за плечи, но не от холода, будто закрывает то, что он сейчас больше всего на свете желает видеть.       — Не хочу.       — Спать пойдём?       — Пойдём. — Борис кивает и снимает пиджак, который аккуратно вешает.       Лэйн молча разворачивается, готовая сделать шаг в сторону спальни, но Борис ловит её за руку, разворачивает и тянет к себе, прижимая к груди. Вдыхает, уткнувшись носом в волосы, — она пахнет домом. Его домом. Их домом. Так привычно, знакомо, словно она всегда здесь была.       — Куда ты бежишь? — шепчет он, сжимая её подбородок, приподнимает, чтобы смотреть в глаза — два изумрудных осколка. — Ласки твоей хочу, Лэйн. Знать, что ждала и скучала, что думала обо мне. Не могу просто смотреть, понимаешь? Не могу.       Она только приоткрывает губы, не зная, что сказать. Вся дрожит от неожиданного напора и его пьяняще-пугающей близости.       — Встречаешь, такая красивая, и бежишь, снова бежишь. Не чужой я тебе.       — Не бегу. — Лэйн упирается ему ладонями в грудь, отстраняется. — Полотенце тебе принесу. И переодеться.       Борис вздыхает и отпускает — с ней, как с ветром бороться, толку не будет, только больше запутаешься. Лэйн рядом, в его руках, но далеко. Сердцем, своим разбитым сердцем — Борис точно знает, что разбито, — она не с ним. В глазах почти всегда пустота, отрешённость и безразличие.       «А сам я лучше? — задаётся вопросом мысленно. — Загнал её в клетку, а теперь удивляюсь, что не поёт».       Лэйн подобна Сибири, заметённой снегами и скованной льдом: никакого огня не хватит, чтобы растопить, — помогут лишь весна да солнце, а у Бориса нет ни того, ни другого. Ему остаётся только следить, как она удаляется, а после направиться в ванную, расстёгивая пуговицы рубашки на ходу. Он измотан: хочется смыть с себя эту усталость, тоску и поскорее забыться во сне.       — Вот, — бормочет Лэйн, действительно протягивая полотенце, аккуратно сложенное, и одежду; избегает смотреть в глаза. — Ещё что-то нужно?       «Ты. Настоящая».       — Не нужно, спасибо.       Опять она убегает, прячется под одеялом, натянув его до шеи, словно возводит стену. Но когда Борис возвращается и ложится рядом, выглядывает. Гладит его по плечу — снова робко и боязливо, — припадает губами к губам — неуверенно и стеснительно.       — Ласки хотел? — шепчет, льнёт, обнимает. Старается. Она же хорошая девочка.       Борис понимает, что он не прав, он давит, он — эгоист. Он хочет от неё сразу и всё. Потому просто гладит Лэйн по щеке, очерчивает большим пальцем острую скулу и осторожно отстраняет от себя.       — Спи. — В голосе тонна усталости и будто что-то ещё, почти незаметное, затаённое… нежность?       Но Лэйн настроена решительно — быть хорошей женой. Стягивает тонкие бретели, оголяя в полумраке грудь, — молочная кожа будто написана лучшим художником. Перекидывает ногу через бёдра Бориса, садится, упираясь ладонями в плечи. Только что делать дальше, не знает, и смотрит, как маленький затравленный зверёк. Об этом она читала в журналах, которые вернула и просила больше не приносить, — там всё было так просто и складно, но как должно быть на деле — представить себе не может.       А Борис соблазняется — не может противиться. Злится, что не в состоянии с собой совладать, что бросается, как голодный на хлеб. Но такая Лэйн красивая и такая желанная, такая хорошая и такая сейчас ласковая, будто кошка домашняя. Он гладит упругие груди, сжимает их; наклоняет её, как тростинку, к себе, целует полушария, втягивая в рот затвердевшие мигом горошины: сначала одну, следом другую, обводит их языком, играючи. Укладывает Лэйн на подушки и пылко берёт, а она покорно обнимает за шею и закрывает глаза. Но её сердце — оно почти из-за рёбер выпрыгивает; что она со своей жизнью и честью делает?       После Лэйн долго не спится — она смотрит на тени, которые ползают по потолку, и слушает, как ходят часы: тик-так, тик-так, тик-так. Борис же сразу уснул — она думает, что, наверное, и вправду устал. Только в этот раз он не сопит, как обычно, размеренно, его вдохи рваные, а выдохи очень длинные и тяжёлые — он вертится, мечется, не может найти себе места. Что-то бормочет — совершенно невнятное, Лэйн даже не прислушивается, пока не улавливает отчётливое:       — Нина!       Резко поворачивается.       — Нина! — повторяет Борис во сне. — Документы! Нина!       Лэйн не выдерживает и толкает его в бок — никакой реакции, он только ещё раз зовёт неизвестную.       Лэйн становится до жути обидно: он только что ей отдавал супружеский долг, а сейчас зовёт другую. И снова она одинокая-одинокая, ненужная, брошенная и никем не любимая.       — Да проснись же! — Она толкает Бориса сильнее, звонко шлёпнув ладонью по плечу.       И он распахивает глаза, резко садясь. Оглядывается, будто ищет — что-то или кого-то.       — Спать мешаешь! — Лэйн соскакивает с кровати, схватив подушку и одеяло; злится, что в его голове не единственная, а может и в жизни тоже.       — Ты куда? — Борис совершенно ничего не понимает, только моргает. — Лэйн!       — Невозможно! — кричит из коридора она.       — Вот ненормальная, — бормочет Борис под нос, но тоже поднимается, захватив сигареты, и выходит на балкон.       Ночь встречает свежестью и приятной тишиной. Закуривая, он смотрит вниз, на фонари-точки, а затем, выпуская первый дым, — на небо, оно звёздное-звёздное. Вспоминает свой сон — его отголоски — и прошлое. Затягивается — думает — затягивается — думает. Достаёт из пачки вторую и тоже прикуривает, пряча робкий огонёк от порыва ветра широкой ладонью.       Скоро от сигареты остаётся лишь фильтр, и Борис, ткнув тот в пепельницу на подоконнике, возвращается, но не ложится. Выходит из спальни, направляясь в зал — там Лэйн устроилась на диване, свернулась калачиком, и уже сопит. Оставить её в таком неудобстве он не может — осторожно поднимает на руки, слушает неразборчивое ворчание и несёт назад.       — Боишься, утром Люба увидит, что не с тобой сплю? — бурчит Лэйн, тянет под голову подушку со стороны Бориса, стоит оказаться в постели.       — Глупая ты, Лэйн. — Он вздыхает. — Спи, я не буду мешать.       — Вернись, — требовательно произносит она, приподнявшись на локте, осоловело смотрит в полумрак, пытаясь различить силуэт. — Или к тебе приду.       — Невыносимая. — Борис ложится рядом, получая от подушки лишь самый край, обнимает Лэйн и натягивает на них двоих одеяло.       — Не хуже тебя.       Лэйн опускает веки и, прежде чем снова уснуть, думает о том, что утром сделает вид, что ничего не помнит: ни как приказала остаться, ни как прильнула к груди, позволив обнять. Но имя — Нина — чернильным пятном въедается в память, не вытравить.