Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Борис просыпается резко — словно от удара в поддых. Хватает ртом воздух, садится в постели, а в ушах что-то звенит: взрывы или выстрелы, или просто бьётся стекло. Сна не помнит — лишь липкое чувство тревоги, отголоски прошлого, которые каплями ледяного пота скользят по спине.       На движение реагирует Лэйн, которая до этого лежала в его объятиях, — она ворочается, ресницы трепещут. Борис тут же наклоняется и гладит её по волосам, шепча, чтобы ещё спала. Она тёплая и уже такая знакомая; вновь думается, что была с ним всегда.       Однако в кровати Борис не остаётся — поднимается, проводит ладонями по лицу, будто желая снять маску, измять и выбросить. Тихо выходит в ванную, где, обрушив на себя пригоршню ледяной воды, смотрит на своё уставшее отражение.       Он — постарел. Седины на висках стало больше, глаза уже не такие яркие, морщины углубились, облепив глаза и рот. Это же не происходит в момент — нужны месяцы, даже годы, но Борис словно бы не замечал изменений, а сегодня открыл глаза.       «И что ты от молодой девчонки-то хочешь? — спрашивает он сам себя. — Чтобы любила тебя? Надо ей это?»       И сам же отвечает, что нет. Да только он не может перестать о ней думать, не может не желать — и что делать с этим, совершенно не знает.       В прихожей слышится возня — значит, Любаша пришла, время бежит, и нужно отбросить свои размышления и собираться. Так Борис и делает: совершенно бесшумно достаёт идеально выглаженные вещи из шкафа. Перед зеркалом завязывает ненавистный галстук, поправляет волосы — он всегда должен выглядеть безукоризненно.       Лэйн просыпается, когда Борис уже готов выходить. Она осматривается, прищурившись, глядит на часы, прислушивается к негромкому разговору и, на ходу накинув на плечи пеньюар, направляется на звук. Замечает Бориса у порога, он держится за дверную ручку; окликает его, спеша ближе.       — Доброе утро. — Борис вполне бодро и искренне улыбается. — Как спалось?       Лэйн цокает, но краснеет — сначала бегала по квартире, злясь из-за сна, потом жалась к нему изо всех сил в бессознательности. А до этого и вовсе соблазняла, оголив груди и усевшись сверху. Румянец на щеках становится ещё ярче — к удовольствию Бориса.       — Вечером мы идём в ресторан, — говорит он, — у коллеги юбилей. Будь готова к пяти.       — Это обязательно? — Лэйн прислоняется плечом к стене, возвращая свой привычный вид и тон. — Раньше сказать нельзя было?       — Я забыл, — честно признается Борис. — Вспомнил минут десять назад. Подарок сам куплю, тебе только собраться.       Тяжёлый вздох вырывается из груди. Лэйн совершенно не хочется снова ступать в этот мир лицемерия, тянуть лживые улыбки, соприкасаться с фальшью и конформизмом. Но она понимает, что светские мероприятия — тоже часть жизни Бориса и его образа, обязанность, где не отдыхаешь, а работаешь, заводя новые высокопоставленные знакомства и слушая обрывки фраз, которые в будущем можно будет разыграть в удачной партии.       — Ладно. — Лэйн пожимает плечами, смиряясь с судьбой. — До вечера.       Борису хочется поцеловать её на прощание — всего-то нужно сделать шаг и обхватить ладонями за талию или плечи, или просто опустить пальцы на острые скулы. Но он ничего из этого не делает, и Лэйн тоже стоит неподвижно — на том и расходятся.       Лэйн лениво завтракает, вяло переговариваясь с Любой, затем разбирает чемодан Бориса, который с вечера так и остался стоять в прихожей. На дне лежит потрёпанная временем записная книжка в чёрной обложке, и Лэйн открывает её, присев на край постели.       Страницы негромко шелестят, а звуки в квартире, которые до этого были приглушёнными и неразборчивыми, абсолютно ничего не значащими, теперь гремят, как барабан на параде. Лэйн чудится, что Борис возвращается, застаёт её за подглядыванием в его жизнь и злится, как чёрт. Но на деле она здесь до сих пор одна: на кухне что-то делает Люба, а в блокноте нет ничего примечательного — Лэйн кладёт его на комод.       Однако желание узнать, кто же такая Нина, не утихает и толкает её в кабинет. Плотно прикрыв двери, Лэйн садится за стол и внимательно осматривает поверхность: всё, как и было. Телефон, печатная машинка, пресс-папье, ручка в подставке, ровная стопка бумаг — ничего примечательного. Лэйн заглядывает в ящики, где всё разложено будто под линейку, находит уже знакомый телефонный справочник и алфавитную книжку.       Сначала Лэйн смотрит справочник — там сделаны пометки на форзаце и нахзаце, но в них ничего интересного. В книжке — добротной, с обложкой из плотного коричневого кожзаменителя — много номеров и адресов. Почти на каждой странице есть записи, и имена, благо, написаны полностью, а не инициалами. Но ни одной Нины нет.       Вздохнув — разочарованно или облегчённо, Лэйн сама не понимает, — убирает всё на свои места. Можно, конечно, прямо спросить у Бориса, но тогда она будет выглядеть совсем уж ревнивицей — а она не ревнует, ни капельки. Взяв уже третий том «Войны и мира», Лэйн отправляется на балкон, расположенный в зале.       Там, устроившись на стуле и упершись ступнями в ограду, она коротает время, ловя ещё тёплые лучи солнца и наслаждаясь Москвой. Иногда, отвлекаясь от книги, думает, что ей повезло: никаких забот, хлопот или трудностей, она сама себе предоставлена, делами не обременена. Как в подтверждение, на балкон заглядывает Люба, которая принесла морс и кусок пирога.       — Спасибо, Люба. — Лэйн улыбается и снова погружается в чтение, однако скоро опять отвлекается.       Слова Ани неожиданно всплывают в памяти: «В башню свою посадил, а ты и радуешься. Не узнаю я тебя, Лэйн, совсем не узнаю».       Квартира Бориса — их дом — и впрямь может сойти за башню; но больше похожа на крепость. Здесь Лэйн знает, что находится под надёжной защитой, сюда не доберутся крючковатые пальцы системных работников, жаждущих выслуги. Таких, как Борис, уважают, а если не уважают, то точно боятся. Он явно на хорошем счету, раз ничем не обделён и имеет доступ к тому, чего другим не достать. На таких не падают тени сомнений.       А что до человеческих качеств — разве плохо Лэйн с ним? Разве обижает? Ничуть. В который раз она убеждается, что Борис по-своему о ней заботится: взять пусть ночь, когда не позволил спать на неудобном диване. Румянец снова проступает на щеках, потому что мысли идут не в ту сторону, и Лэйн думает, что ко всему он ещё и красив. С таким куда-то выйти — одно удовольствие; соберёшь все взгляды, полные зависти. На удовольствиях размышления ещё сильнее ответвляются, и щёки алеют, как маки: в постели он тоже прекрасный любовник, пусть других Лэйн не знает. Целует её и ласкает, прикосновениями плавит кожу.       Прерывая саму себя, Лэйн захлопывает книгу, забыв оставить закладку. Увлеклась порочными мыслями. А может, Аня права? И она, правда, изменилась за прошедший месяц? Лэйн приказывает себе не размышлять об этом, но думы покоя давать не собираются — она возвращается к последней встрече с подругой, когда защищала Бориса от теней сомнений. Вдруг слова Ани — не просто предположения, а настоящая правда, и Борис как-то причастен к тому, что уехал Ян. Вдруг именно он всё подстроил — что тогда делать?       «Глупости!» — Лэйн возвращается в зал, бросает книгу на кресло и идёт собираться, но сомнения уже грызут изнутри.       Платья, которые шили, так и висят неношеные — теперь настало их время. Выбирает Лэйн небесное, с рукавами-фонариками и лёгкой юбкой по щиколотку. Крутит локоны, обрамляющие лицо, — затем смотрит, понимает, что не нравится, и закалывает пряди на затылке, оставаясь в этот раз довольной. Рисует аккуратные стрелки на веках, наносит на губы помаду — нежно-розовую, которую купила в «Берёзке», — добавляет немного румян на скулы.       Лэйн действительно стала другой — видит в отражении зеркала. Словно повзрослела и потеряла что-то во взгляде: радость? Задор? Юность? Может быть, непосредственность? Или утратила где-то мечту? Она печально улыбается и делает шаг назад, обувает туфли, вновь оценивает — как раз открывается дверь, впуская Бориса.       Он невольно замирает на месте, внимательно изучая жену.       Взгляд цепко скользит по её образу — как по картине. Его глаза останавливаются на плавных изгибах талии, поднимаются к острым плечам, мягкому излому шеи; задерживаются на тонких пальцах, вкалывающих в волосы шпильку.       Лэйн оборачивается и смущённо улыбается и негромко спрашивает:       — Так хорошо? Или нужно наряднее?       — Ты прекрасна, — так же тихо отвечает Борис, делая шаг по направлению к ней; и это слишком мягко сказано.       Лэйн сильнее смущается, отводит глаза в сторону — а Борис, напротив, не отрывается. В этот момент ей кажется, что, может быть, всё не так уж и плохо — действительно у них слюбится, станет по-настоящему. Внутри будет теплее и снаружи перестанет его вечно колоть словами и взглядами.       Однако Борис вынужден отвлечься от неё и отправиться переодеваться. Лэйн об этом побеспокоилась, заранее достала костюм на свой вкус, рубашку из шкафа перегладила, чтобы точно не было ни единой складки. Ожидать она остаётся в прихожей, присев на банкетку у зеркала.       Борис возвращается скоро, поправляя лацканы пиджака, протягивает руку, и Лэйн, не раздумывая, кладёт в неё свою, поднимаясь.       — Ну что, пойдём? — спрашивает он, но зовёт будто не на праздник, а на всю жизнь.       — Пойдём. — Она подхватывает сумочку и плавно скользит за ним.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Начальник валютно-финансового управления МИД отмечает пятидесятилетний юбилей в ресторане «Арагви». Гостей встречает табличка на двери: «Закрыто на спецобслуживание»; в воздухе витает запах мясных горячих блюд, звучит музыка и приятная прохлада от вентиляторов.       Лэйн держит Бориса под руку и украдкой осматривается: люди вокруг старше её, и кажется, будто первоклассница забрела к выпускникам. Мужчины в костюмах и с галстуками, женщины — в элегантных платьях и с причёсками, щедро политыми лаком. Лэйн очень старается держаться уверенно, словно всё именно так и задумано, но пальцы чуть нервно теребят ткань на сгибе локтя супруга.       Они находят именинника — круглолицого и румяного, с густыми бровями и сединой, несмотря на всего лишь половину века. Борис поздравляет его, желая всего наилучшего, и вручает подарок и букет красных гвоздик. Затем они проходят к своим местам за длинным столом, укрытым белой скатертью, накрахмаленной так, что едва слышно хрустит. Ужин богат: салаты, заливное, бутерброды с икрой и балык; бутылки с грузинским коньяком и молдавскими винами, графины с водкой, конфеты в хрустальных вазах, манящие красивыми обёртками.       — Что будешь пить? — негромко спрашивает Борис, наклонившись к Лэйн, почти касаясь губами мочки её уха. В его лёгкие проникает, оседая на стенках, запах её духов.       — Вино. — Но на деле Лэйн не особенно чего-то хочется, разве что уйти поскорее.       Алый напиток касается стенок бокала, а себе Борис наливает коньяк — янтарный блеск отражается в свете люстры.       За столом звучат разговоры; все друг другу знакомы и обсуждают что-то: ГДР, Франция, Англия. Лэйн лишь скучающе скользит взглядом по нарядам гостей. Борис тоже ведёт беседу с сидящим рядом мужчиной, перед этим, правда, представив её:       — Супруга моя, Елена.       Лэйн улыбается, но имени коллеги Бориса не запоминает. Она слушает их разговор вполуха, водит по тарелке вилкой и думает о звонке Яна, который вновь разбередил душу, и о неизвестной Нине, чьё имя не даёт о себе ни на секунду забыть. Лэйн почти готова перезнакомиться со всеми женщинами на празднике, чтобы разыскать нужную. Но что потом с ней делать? Приказать её мужу не сниться?       — Борис, поухаживаешь? — раздаётся справа, и Лэйн оборачивается, окидывая женщину внимательным взглядом.       Она весьма приятной наружности: каштановые волосы собраны на затылке, глубокое декольте наверняка привлекает внимание. На шее блестит колье, в ушах серьги с крупным камнем — вся она из себя элегантная и притягательная. Возраст у неё примерно такой же, как у Бориса, может, немного старше... Или злую шутку сыграл макияж — слой «Балета» и помада ярко-алого цвета. На безымянном пальце кольца нет.       — Конечно, Мария. — Борис отзывается с вежливой улыбкой, а Лэйн бросает на него долгий взгляд.       — Что пьёшь?       — Водку. — Она указательным пальцем двигает рюмку на тонкой ножке.       Борис берётся за графин и наливает напиток. Лэйн почему-то очень хочется случайно опрокинуть его и по возможности испортить соседке чёрное платье, будто чрезмерно узкое.       — Милая, — произносит он, — это моя коллега Мария, начальник отдела кадров. Мария — моя жена, Елена.       — Очень приятно, — говорит Мария с улыбкой, но Лэйн не может ответить тем же.       Звучит очередной тост за именинника, удачно избавляя от необходимой лжи, и все выпивают. Лэйн в этот раз опрокидывает бокал до дна, под слегка удивлённый взгляд Бориса.       — Закусывай, — шепчет он и сам накалывает на вилку сначала пару ломтиков сыра, а затем рулет. — Салат подать? Горячее?       — Не надо, — шикает Лэйн, — я не маленькая.       Борис едва заметно качает головой, берёт стакан с соком, чтобы сделать глоток, но его прерывает новый вопрос от Марии:       — Может, мы потанцуем, Борис Владимирович?       Лэйн едва не давится сыром, со звоном опускает приборы на стол и выхватывает из руки Бориса стакан, который гулко опускает, расплескав пару вишневых капель на скатерть.       — Мы уже танцуем! — бросает она. — Мария-как-вас-там!       Борис удивляется ещё сильнее неожиданной ревности, а Лэйн уже подскакивает и выразительно смотрит на него, не оставляя шансов остаться на месте.       — Да, — Борис кивает и поднимается, придерживая полы пиджака, — обещал танцевать только с женой.       И они удаляются, сопровождаемые заинтересованными взглядами: юная девочка, вчерашняя выпускница, с заядлым холостяком — интересный и внезапный союз, его никто не мог предположить.       — Ты в отдел кадров свидетельство о браке не занёс или что? — шипит Лэйн, пока идут в центр зала, где уже танцуют несколько других пар.       — Какая ты, оказывается, ревнивая. — Борис улыбается и мгновенно прижимает Лэйн к себе, начиная вести под плавную музыку; их тела мягко соприкасаются. — Неожиданно.       — Вот ещё, ревновать! — Лэйн фыркает, её рука жестко скользит по его плечу, словно пытается удержать или контролировать. — Но если будешь меня позорить, гуляя со всякими мымрами…       Она делает драматичную паузу, отклонившись немного назад, и смотрит колко, не скрывая своего раздражения; Борис лишь с лёгкой насмешкой выгибает бровь — он доволен, чертовски доволен, словно сытый и согретый кот.       — Подушкой задушу.       Они останавливаются, Борис помогает Лэйн сделать плавный оборот — её юбка скользит в такт, задевая его колени. Снова оказавшись рядом, он весело уточняет:       — Той, которую ночью у меня отняла?       Лэйн тут же пытается вырваться, но оказывается ещё сильнее прижатой к широкой груди.       — Даже не пытайся, — беззаботно говорит Борис, нажимая на талию, чтобы стать ещё ближе, хотя между ними и так нет расстояния, — а если начинаешь что-то, то иди до конца.       — До конца, говоришь? — Она смело смотрит в глаза, перемещает ладонь с плеча Бориса на его скулу и, встав на мыски, прижимается губами к его, прерывая танец.       Они замирают в жесте, абсолютно неправильном и недопустимом, но Лэйн быстро понимает, что ставит Бориса в неудобное положение и провоцирует почти скандал в приличном обществе. Поэтому она тут же отстраняется, неловко потупив взгляд.       — Я, конечно, другое имел в виду, — ничуть не смущаясь, произносит Борис, — но мне очень понравилось. Дома повторим.       — Обойдёшься.       На них обращается несколько взглядов, и ситуацию нужно исправлять: Борис сжимает локоть Лэйн и уводит её в сторону, окликая одного из коллег — Валентина Семёновича. Они обмениваются рукопожатиями и представляют жён, но Лэйн, правда, не слишком интересна Раиса Фёдоровна, которой, судя по всему, лет так под сорок.       Все вместе они выходят из зала, минуют просторный холл и оказываются на улице, где дневной зной спал, уступив место приятной вечерней свежести. Ветер скользит по открытой коже, перебирает волосы, и Борис мигом снимает пиджак, заботливо укрывая плечи Лэйн, но тут же просит достать ему сигареты.       Лэйн нащупывает во внутреннем кармане портсигар и тяжёлую зажигалку, аккуратно достаёт их, протягивает, и Борис прикуривает, как и Валентин Семёнович.       — Как семейная жизнь? — спрашивает последний, затем затягивается и выпускает дым.       Лэйн думает, что ему ближе к пятидесяти: видимо, в МИД так заведено — в жёны выбирать помоложе.       — Замечательно, — отвечает Борис, приобнимая жену за плечо и прижимая к боку, одновременно обхватывая сигарету губами. Лэйн почему-то задерживает на этом взгляд. — Не могу нарадоваться.       — Мы вот с Раисочкой на выходные к озеру Сенеж ездили, — говорит Валентин Семёнович, по примеру стягивая пиджак, чтобы отдать супруге. — Благодать, сплошная благодать. Сосны, причалы, беседки…       — И пляж, — добавляет Раиса. — Очень рекомендуем и вам посетить.       — Не-пре-мен-но! Для молодоженов это необходимо.       — Обязательно, — кивает Борис, и они дальше обсуждают переговоры с Венгрией, продолжая курить, но Лэйн он не отпускает из объятий.       А через неделю, в четверг вечером, Борис приносит домой две путёвки в тот самый дом отдыха. Кладёт их у зеркала и говорит:       — Завтра вечером поедем. В воскресенье вернёмся обратно.       — Зачем? — Лэйн изгибает брови, прислонившись плечом к стене; к этой её позе Борис уже привык.       Она вновь холодна и безразлична, будто не было тех моментов оттепели, когда выглядывало солнце и топило глыбы льда. Лэйн сложно объяснить самой себе, а про Бориса и говорить нечего. Ей страшно от этой близости, страшно поверить, привыкнуть, а потом обжечься, поэтому она выбирает отгородиться собственной холодностью и вторым одеялом. Но будет ли оно в доме отдыха?       — Рекомендовали очень, — отвечает Борис. — Так сильно, что похлопотали о путёвках, а отказываться… невежливо.       — Аргумент. Ужинать будешь?       — Буду.       — Разогрею.       После войны Борис полюбил тишину — с Лэйн возненавидел. Её молчание звучит так громко, что перекрикивает звуки взрывов в памяти, вопли боли и надрывный плач. В её бессловестности нет покоя — только вой холодных ветров.       Лэйн — воплощение парадоксов. Какой ласковой может быть, такой же и безразличной; какой ревнивой, такой и заиндевевшей; какой яркой, счастливой, радостной, такой же и закрытой от мира и, главное, от него. Ему до ужаса боязно даже пытаться сблизиться — он предпочитает зеркалить то, что она готова дать; так хотя бы не оттолкнёт.       Сейчас Борис может только следить, как Лэйн уходит на кухню, а через минуту слушать, как негромко звенит посуда. Он думает, что лучше бы Лэйн не оттаивала, не давала ему ощущения призрачного счастья — тогда было бы проще не надеяться ни на что.       — Борис! — зовёт она, заставляя его отмереть, сжать кулак в жесте успокоения и сделать шаг.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      До дома отдыха, расположенного на живописном берегу озера Сенеж, ехать примерно два часа. Положив в багажник чемодан — один на двоих, — Борис сам садится за руль, предварительно открыв дверь для Лэйн. Он включает радио, заводит мотор, который приятно урчит, и устремляет машину к выезду из Москвы.       Самое время вести разговоры, но они не говорят: смотрят на дорогу, а музыка — фон их молчания.       Дорога тянется длинной нитью, уводя всё дальше от города, и в тишине ощущается какая-то особая тягость — смесь тоски по несбыточному и лёгкое напряжение. Борис крепко и уверенно держит руль; сейчас это единственное, что он может сполна контролировать.       Мелькают редкие серые здания, деревья, пролетают мимо поля, а они всё молчат — слова не особенно нужны. Лэйн сжимает и разжимает пальцы на платье в районе колен — на ткани уже образовались неаккуратные складки. Губы беззвучно шевелятся под музыку второй песни: «…и между строчек синий платочек…».       Однако Борис вдруг выкручивает звук на минимум, убирая хоть какие-то немеханические звуки.       — Военные песни в мирное время — это лишнее, — комментирует он, а перед глазами Лэйн живо рисуется шрам на груди.       Она кивает и вновь сжимает юбку — жёлтую в мелкий горох. Последние недели августа тёплые, и все выходные обещают быть такими. Лэйн предпочла бы провести их на балконе в одиночестве, закинув ноги на ограждение. Бориса всё равно бы не было дома — он прячется от неё за работой, закрывшись в кабинете или просто отсутствуя. Но, наверное, так даже лучше — до тех пор, пока Лэйн не вспоминает про неизвестную Нину и нахальную Марию. Что его связывает с этими женщинами? Как часто он думает о них? А о ней?       — В конце сентября американцы приезжают, — вновь подаёт голос Борис, стараясь заполнить разговором хотя бы последние километры, — будет большой приём. Платье сошьёшь новое, ткани в ателье на следующей неделе привезут.       — Всё, что ты раньше давал, — негромко произносит Лэйн, — я уже потратила.       Она чувствует себя неловко, прося, хотя на деле ей это платье совершенно не нужно.       — Как вернёмся, покажу, где у нас деньги хранятся. Возьмёшь. Не жалей, рублей двести точно можешь потратить; для такого дела не нужно скупиться.       «Волга» притормаживает у ворот; сторож их открывает, наполняя округу лёгким скрипом.       На территории сосновый лес и трёхэтажные корпуса с балконами. Щебечут птицы, ветер колышет листву, а народ прогуливается — в основном это семьи с детьми. Они улыбаются и даже не подозревают, сколько лжи и лицемерия скрыто там, куда им вход закрыт. И, наверное, не догадываются, что из машины выходит девушка, которая в скором времени наденет платье стоимостью в две их зарплаты.       Селят их в номере с видом на озеро — вода искрится на солнце, которое уже клонится к горизонту; время близко к закату. Борис открывает чемодан, чтобы разобрать вещи; Лэйн открывает дверь на балкон, впуская в просторную комнату хвойный запах.       — Красивый костюм, — говорит Борис, доставая светло-зелёный жакет и плиссированную юбку, чтобы повесить на плечики. — Наденешь на ужин?       Лэйн оборачивается и молча кивает — ей безразлично, в чём идти.       — Тогда не буду убирать в шкаф.       — Не убирай, — отвечает она и ускользает на улицу, к оранжевым лучам пока ещё тёплого солнца.       Борис хочет встряхнуть её за плечи, чтобы она ожила, вернулась из мира своих мыслей в реальную жизнь. Чтобы взглянула не глазами за мутной пленкой, а ясно увидела, что он готов на многое, если она откроет сердце. Его любовь нерастраченная, и он бы отдал её всю без остатка, только их отношения — это каждый раз шаг вперёд и два назад. И хуже всего, что он знает, о ком Лэйн думает — с самой первой их встречи он знал.       Столовая расположена в соседнем корпусе, к ней ведёт тропинка среди шершавых стволов. Борис и Лэйн идут медленно; их почти все обгоняют. Внутри они сразу замечают стол с номером своей комнаты и направляются к раздаче, где ставят тарелки на один поднос.       — Вина тебе заказать? — спрашивает Борис, когда еда уже расставлена на столешнице с бордовой скатертью.       — Закажи, — отвечает Лэйн, придерживая юбку, чтобы не помялась, и тут же переводит взгляд на окно.       Из него тоже виднеется озеро Сенеж и пристань, по которой медленно проходит пара человек. И как только Борис возвращается с двумя бокалами, она говорит:       — Потом прогуляемся?       — Обязательно. — Он немного неловко улыбается. — В очереди слышал, что вечером будут танцы.       — Не хочу.       Лэйн натанцевалась на юбилее — до сих пор ей стыдно за тот собственнический поцелуй, который так и не повторяли: ни дома, ни где-либо ещё.       — Кино можно посмотреть, — продолжает Борис. — Там афиша висит: «Весна на Заречной улице».       — Я смотрела. — Лэйн переводит взгляд на мужа; понимает, что неправа: он же не желает ей зла, а просто пытается развлечь, как царевну Несмеяну. — Но ещё раз посмотрю. Хорошее.       — И я смотрел. Так что, если не хочешь…       — Хочу, — перебивает Лэйн, — сходим.       Дальше они едят в молчании, иногда поглядывая на улицу или на снующих туда-сюда постояльцев. Когда с ужином покончено, а бокалы опустошены, Борис спрашивает про десерт.       — Буду, — с неожиданным для обоих энтузиазмом отвечает Лэйн. — Я видела желе, молочное; его бы съела.       — Я на него тоже глаз положил, — говорит Борис, поднимаясь из-за стола. — Сейчас принесу.       Лэйн смотрит на широкую спину, стремительно удаляющуюся, подперев щёку ладонью. И почему она не любит Бориса? С любовью было бы проще, да и любить его по сути совершенно не сложно — точно есть за что. Но разве прикажешь дурному сердцу? Разве заставишь его, непокорное?       «Глупая, — ругает себя мысленно Лэйн, — какая ты глупая. Кому ещё так повезёт?»       Борис возвращается быстро с двумя тарелками: перед Лэйн ставит желе, а себе — пирожное «Картошка».       — Передумал?       — Больше не было, — говорит он, усаживаясь на место. — Тебе последнее забрал.       — Давай поделимся, и то, и то пополам, — предлагает Лэйн.       — Я могу принести тебе ещё «Картошку». Или эту отдать.       — Пополам хочу, — упрямо повторяет Лэйн, уже надрезая белоснежный десерт. — Дели своё пирожное.       — Тренируешь равенство и коллективную собственность? — насмешливо произносит Борис, однако слушается и разделяет поровну.       — Ты же понимаешь, что это иллюзия? — Лэйн отвечает серьёзно, чуть понизив голос, и качает головой. — Ты же умный, Борис. Не бывает такого, и мы — яркое тому доказательство.       — Но у нас есть шанс увидеть, как бывает иначе, Лэйн. — Борис тоже говорит тише, едва ощутимо сжимая её пальцы. — Главное — не делай глупостей.       — Я не делаю. И всё вернула, как ты и хотел.       — Умница. — Уголки его губ с нежностью тянутся вверх. — Забирай свою половину, жена, а мне отдавай мою.       Лэйн накалывает пирожное с тарелки Бориса на вилку и наконец-то искренне улыбается. Ей будто кажется, что скорлупа системы чуть треснула и на свет появился настоящий человек.       После, как и планировали, они неспешно прогуливаются — но недолго: с приходом сумерек холодает, и нужно успеть к началу кино. Крутят фильм в большом зале с мягкими креслами. Народу собралось немного, место можно выбрать почти любое, и Борис предлагает сесть прямо по центру — Лэйн соглашается.       «Многоточие ставится в конце предложения или целого рассказа, когда он не закончен и многое ещё осталось впереди…» — отвечает на экзаменационный билет герой фильма Савченко, а Борис и Лэйн невольно задаются вопросами, что же ожидает их.       Они даже поворачиваются друг к другу на секунду, находя взгляды в полумраке, но ничего не говорят — только Борис сжимает пальцы Лэйн, покоящиеся на подлокотнике. Она в ответ не отталкивает, сидит неподвижно и всматривается в слово на экране:       «Конец…»       — Поздно уже, — произносит Борис в момент, когда зажигают свет; за плотными шторами на больших окнах действительно стемнело. — Пойдём в номер?       — Пойдём.       И очень скоро они входят в комнату — пустую и тихую. Лэйн скидывает босоножки и останавливается у зеркала, разглядывая своё тёмное отражение. За спиной мелькает тень — Борис. Он опускает ладони на её плечи и скользит тёплым дыханием по виску; Лэйн окутывает запах его одеколона, сигарет и чуть-чуть вина.       — Иди ко мне, — шепчет он, касаясь губами кожи на шее, с наслаждением ею дышит.       Лэйн вздрагивает от неожиданности — прикосновения одновременно пугают и манят; они неправильные и самые верные, как запретный плод.       — Борис… — тихо произносит Лэйн, пытаясь отодвинуться, но он не отпускает, крепко держит, не давая ей сдвинуться с места.       — Ну что ты такая пугливая? — Борис целует изгиб её шеи, цепляет пальцами подол юбки, подводя его вверх. — Обижал кто тебя? Не бойся, я же обещал, что не обижу. Я просто хочу быть с тобой, по-настоящему.       Лэйн чувствует, как её тело начинает предательски откликаться на ласки. Она хочет противиться и отталкивать, но прикосновения Бориса слишком сильны и чересчур соблазнительны. Он разворачивает Лэйн к себе лицом и смотрит ей в глаза — полумрак не помеха. В его взгляде смешиваются желание и какая-то странная, необъяснимая тоска.       — Ты такая красивая, — произносит Борис тихим шёпотом, гладя её по щеке. — Такая желанная.       Лэйн молчит, завороженная его глазами, словами и образом. Она никогда не видела Бориса таким — он обычно сдержанный и строгий, сейчас же кажется совсем другим человеком. Виной всему алкоголь? Или он действительно так чувствует? Пил же совсем немного.       — Я соскучился, Лэйн, — говорит он, притягивая её ещё ближе, снова забирается ладонью под юбку, но уже откровеннее, гладя ягодицы, отодвинув бельё. — А ты только гонишь меня. Сначала целуешь, а потом убегаешь, невозможная.       Губы уверенные и настойчивые находят её — мягкие и податливые. Лэйн отвечает на поцелуй — несмело, робко, даже скорее позволяет себя целовать. Она опускает веки, сжимает тонкими пальцами пиджак Бориса в районе локтей. Вкус вина ощущается ещё отчётливее, пьянит её сильнее.       Борис углубляет поцелуй, одной рукой прижимая Лэйн, а другой продолжая неспешно ласкать. Она чувствует его горячее дыхание — трепет пробегает по телу, обращаясь мурашками. Лэйн понимает, что он не остановится, и сама, если по правде, не особо желает, чтобы он прекращал. Ей нравится, эгоистично нравится, ощущать себя желанной и нужной.       Руки Бориса уже скользят по бёдрам, заставляя её вздрагивать. Лэйн немного отстраняется, пытаясь что-то сказать, но он не даёт ей вымолвить ни слова — снова целует, на этот раз ещё более страстно и настойчиво, расстёгивает её жакет и стягивает прочь, оставляя только в тонкой шёлковой майке.       Лэйн просит саму себя Бориса полюбить — правда, хочет. Чтобы по-настоящему всё, чтобы не клеткой его ощущать, а той самой свободой. А он тем временем подхватывает её на руки, несёт в темноте на постель и бережно опускает, затем снимает свой пиджак и с неприсущей ему небрежностью бросает его на спинку стула.       Приподнявшись на локтях, Лэйн наблюдает за силуэтом Бориса: вот он расстёгивает пуговицы на манжетах рубашки, а затем пару у горла, стягивая её через голову и отправляя в сторону. Звенит пряжка ремня, и вскоре на нём останется совсем мало одежды.       Даже в полумраке его шрам виден отчетливо, и Лэйн вдруг хочется до него дотронуться, разделить эту ношу, как они делили недавно десерты и фильм. Однако она не решается, а Борис тянет молнию на её боку и аккуратно спускает юбку по бёдрам.       — Можно? — спрашивает он, касаясь края майки; помнит, как недавно Лэйн запретила ему снимать сорочку, пусть после этого и сама спускала бретели вниз.       — Угу.       Шёлк невесомо скользит по коже, затем оседает где-то с другими вещами.       Борис ложится рядом с Лэйн, гладит её по щеке, подбородку и шее, снова целует, прижимает ближе. Касается плавных изгибов и шепчет ей слова восхищения, а она только молчит и повторяет про себя: «Полюби. Полюби. Полюби», хотя внутри всё заиндевевшее. Её однажды предали — она боится снова открыться душой.       Может, проще было бы, если бы они с Борисом начали правильно: с обычного знакомства, простых встреч, разговоров о незначительном, но очень важном. Без поспешной женитьбы, без близости, равной обязательству, без мыслей о том, как должен смотреться их брак перед другими.       Эти размышления проявляются внешней холодностью. Пока Борис целует Лэйн, она смотрит будто сквозь него, уставившись куда-то в потолок. Её пальцы застывают на его плечах, как примёрзшие, а лицо становится маской, полной безразличия.       — Я так не могу! — Борис невольно повышает голос, отпрянув, ложится на спину и тоже смотрит вверх. — Не могу, Лэйн! Я не прошу тебя любить, но твоё молчание невыносимо!       Она поворачивается в его сторону, глядит на него прямо и холодно, снова ничего не говорит.       — Ты не здесь! Не со мной! Всегда не со мной! Так противен я тебе или что?       — Не противен, — Лэйн неловко ведёт плечом. — Просто чужой.       — А как не чужим стать, Лэйн? Как? Если ты не подпускаешь. Стишки тебе тоже писать? Песни петь?       Борис резко осекается и замолкает, а Лэйн садится, притянув колени к обнажённой груди. Он выдыхает, встаёт, отбрасывает волосы со лба и идёт к пиджаку, чтобы взять сигареты, на ходу подхватив штаны и сразу же надев.       Лэйн тяжело сглатывает, находя подтверждение всем своим подозрениям: единственный, кто писал ей стихи, — это Ян. Но откуда это Борису знать? Она никогда не рассказывала ему. И просто угадать он не мог — она чувствует это сердцем.       — Где Ян? — спрашивает она прямо, пытаясь говорить спокойно, но голос предательски дрожит. — Борис, где Ян? — повторяет она, не получив ответа.       — В Архангельске, — отвечает Борис, доставая портсигар и вертя между пальцами холодный металл; злится — Лэйн заставляет его эмоции брать верх над разумом. — С ним всё хорошо, не переживай. — И добавляет с плохо скрываемой горечью: — Хоть за кого-то ты переживаешь.       В нём скулит обида. Длинные пальцы извлекают сигарету, а Лэйн, насупившись, следит за этим в полумраке. Она также следит за тем, как Борис идёт к двери на балкон и нажимает на ручку. Затем она выкрикивает:       — Кто сказал, что я переживаю?! Мне вообще всё равно! Я же за тобой замужем, если вдруг забыл! За тобой, а не за ним!       Но в её словах столько боли и надрыва, будто изломано всё, рассыпано мелкими осколками по полу. Она вскакивает, не заботясь о наготе, направляется к столу, дрожащими руками наливает из графина воду, расплескав немного, и жадно пьёт.       Борис всё это время стоит на месте, наблюдая за её нервным мельтешением. Он передумывает курить, возвращается к постели, на край которой садится, сжимая и разжимая кулак.       — Что ж вы все за меня решаете? — шепчет Лэйн, ставит стакан на место и обхватывает себя ладонями за плечи, прячась. — Откуда вы знаете, что нужно?       — Хотел бы я знать, что тебе нужно. — Борис качает головой. — Обязательно бы сделал, но ты как шкатулка с замком — ничего не понять. Иди сюда. — Он хлопает рядом, и Лэйн несмело приближается, однако не садится; затем Борис подаёт ей сорочку.       — А ты? — Лэйн, быстро натянув на себя исподнее, снова смотрит прямо, уверенно, но говорит тихо-тихо. — Ты бы тоже сбежал? Бросил меня и сбежал, если бы так сложилось, если бы тебе сказали выбирать?       Знать наверняка Лэйн не может — действует наугад. Она припоминает, что про Яна Аня рассказывала, а узнала от Миши, а тот якобы — от Веры, будто бы говорившей с Яном лично — настоящий испорченный телефон.       Борис осторожно сжимает запястье Лэйн, тянет к себе и усаживает на колено, а она не сопротивляется, двигаясь, как тряпичная кукла.       — Не сбежал бы, — шепчет ей на ухо, гладя волосы и прижимая к себе, — конечно, не сбежал. Как от тебя можно сбежать? Дураком нужно быть.       Лэйн опускает голову на плечо Бориса и закрывает глаза. Слушает, какая она хорошая, какая красивая, как он хотел бы, чтобы всё сложилось иначе. Но отвечать она не торопится и ни о чём не думает — на это не осталось сил. Голос Бориса негромкий и успокаивающий, он нагоняет сон. Веки наливаются тяжестью, сознание ускользает куда-то в сторону, и становится немного легче.       — Спать давай, — прерывает Лэйн и неловко перелезает на кровать.       Она укладывается, отворачиваясь, ощущает, как Борис её укрывает, а затем обнимает и целует в макушку. Она не вырывается — ей сейчас очень нужны объятия и человек, который обещает не бросать.       Однако сон не идёт — Лэйн слушает, как дыхание Бориса успокаивается, как ветер шелестит за окном. Как и в их первую встречу, ей вдруг кажется, что кто-то наблюдает, следит через стекло из ночной темени. Тени, будто человеческие, ползают по потолку, извиваются, они чем-то похожи на змей, но Лэйн уверяет себя, что это просто игра воображения. Закрывает глаза, но затем тут же поднимает веки — когда не видишь, становится страшнее.       Лэйн невольно прижимается к Борису сильнее, чувствует его грудь спиной, а его объятие становится крепче. Ей действительно радостно, что они сегодня под одним одеялом, делят тепло пополам. Постепенно чужое тепло расслабляет её, позволяя к рассвету забыться беспокойным и чутким сном.