Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Утро медленно пробивается сквозь занавески, окрашивая комнату мягким желтоватым светом. Борис просыпается первым, лежит неподвижно, наблюдая за тем, как ленивые лучи касаются лица Лэйн — она на это смешно хмурится, а потом и вовсе утыкается носом в его плечо. Сейчас она прижимается крепко, словно боясь отпустить хрупкую нить покоя, что связала их на преступно короткий срок.       Уже начавшая заливаться красным румянцем листва негромко шелестит за окнами, скромно напоминая, что скоро осень, но сегодня ещё тепло, и можно наслаждаться ускользающим летом. Может, им нужна была эта поездка подальше от города, хотя бы для того, чтобы хоть что-то сказать честно?       Борис всё время думал, что должен хранить тайну, связанную с Яном Мальцевым, будто, узнай Лэйн, что именно он причастен к её разрыву с возлюбленным, — брак прекратился бы немедленно. Однако ничего подобного не произошло — напротив, будто они ближе стали.       «Я же за тобой замужем, если вдруг забыл! За тобой, а не за ним!» — кричала вчера Лэйн, но Борис, конечно, не забывал; такое не забудешь. Он невольно усмехается и убирает со лба жены непослушную прядку, заводя назад. Но пальцы сразу не убирает, проводит по её волосам — золотистый шёлк. Лэйн вся будто соткана из тепла и света, но при этом парадоксально холодна внутри.       Затем Борис думает о её надломленном голосе, когда спрашивала, оставил бы её он, окажись на месте Мальцева. Сколько в словах было беспросветной тоски, сколько боли и глубокой печали — как только носит это за своими хрупкими плечами?       Борис ощущает себя подонком: он стал причиной, по которой разбили нежное сердце. Он толкнул на это, не думая, какую рану нанесёт этой чистой и нежной девочке. Освободил себе место, занял его, пользуясь её отчаянием. Разыграл, как партию в шахматах, а теперь требует чувств.       — Не спишь? — бормочет Лэйн и ворочается; проснулась.       — Не сплю.       Она неловко садится на постели, щурится от солнца и натягивает одеяло до шеи. Прикусывает щёку изнутри, недолго думая, на выдохе произносит:       — Прости.       — За что? — Борис удивлённо приподнимает брови.       — За вчерашнее. И вообще.       От её извинений Борису становится хуже — до тошноты от собственных решений и поступков. Ему будто внутренности стягивают в узел, потому что виноват только он — Лэйн лишь зеркалит его ошибки и относится к нему так, как он заслуживает.       — Это я должен перед тобой извиняться, Лэйн. — Он тоже садится, несмело гладит костяшками её щёку. — Я не имею права от тебя ничего требовать: ни любви, ни ласки.       Они немного молчат, глядя друг на друга, — и впервые это молчание не тяготит. Затем Борис разворачивается, спуская ноги на пол, и говорит:       — Пойду покурю.       — Боренька, — шепчет Лэйн, отбрасывая одеяло в сторону, порывисто обнимает его со спины, скользит по груди ладонями, прижимается щекой к плечу; не отпускает. — Ты хороший, а я…       — Мне радостно и страшно, когда ты… такая, — честно признаётся Борис, оборачивается и целует её в висок. — Сейчас обнимаешь, а через минуту даже не смотришь. Как тебя понять, Лэйн? Как разгадать?       — Я сама не понимаю. Но я буду стараться, честное слово.       В Лэйн будто перевернулось всё за ночь, а обещание её не бросать становится самым важным — сильнее любых признаний. Пусть между ними нет любви — есть что-то иное, но названия этому Лэйн не может найти. И ей страшно отпустить Бориса с его теплом, согревающим ледяное сердце.       — Не нужно стараться для меня, Лэйн. Просто не играй. Не притворяйся. Если что-то не так — говори прямо. Я не мальчишка и не провидец. Но и не железный, ты пойми.       — Полежи со мной чуть-чуть, — просит Лэйн и от неловкости краснеет. — Не хочу вставать, спала плохо.       — Разве что чуть-чуть. — Борис послушно укладывается, тянет одеяло, Лэйн прижимается к его боку; такая ласковая, но надолго ли? — Иначе нам в столовой десертов не достанется.       — В воскресенье заедем в гастроном, я желе приготовлю. Будешь? — В её голосе проступает что-то, похожее на надежду.       — А может, лучше пирожки? — с ухмылкой предлагает Борис, за что Лэйн толкает его в плечо и смеётся — звонко, заливисто; и в этот момент они почти счастливы.       Так и проходит суббота: немного лениво, с прогулками по хвойному лесу и снова просмотром кино. А воскресенье, вопреки прогнозам синоптиков, выдаётся дождливым. Тёмные тучи ползут со всех сторон, устилают небо, сливаясь в плотные стаи, и ранним утром проливаются ливнем — сильным, холодным, по-настоящему осенним. Крупные капли барабанят по подоконнику, стучатся в стёкла и просят приюта, но впускать их не намерены.       Лэйн льнёт к Борису, сильнее прижимается к боку, прячет нос, уткнувшись в изгиб шеи. С ним тепло. С ним спокойно. С ним хорошо. И она, правда, начала стараться — всю субботу искала, чем заполнить молчание. Но сейчас говорить ни к чему — Борис гладит её бедро, после находит губами губы, и Лэйн это очень нравится. С ним хорошо — по-другому хорошо, но думать о таком неприлично.       До обеда решают не задерживаться — заняться особо нечем; поэтому сразу после завтрака покидают дом отдыха. Из-за дождя не прогулялись даже последний раз к озеру. Потоки воды спешат по лобовому стеклу, застилая обзор, и Борис сосредоточенно следит за лентой дороги, что пролегла между высокими стволами.       Лэйн, сидящая рядом, ощущает в нём напряжение, даже что-то нервное. Смотрит, как пальцы до побелевших костяшек сжимают руль, как глаза иногда поднимаются к зеркалу заднего вида. Борис едет то быстрее, то медленнее, резко тормозя, — это почему-то вселяет тревогу.       — Всё в порядке? — спрашивает Лэйн и интуитивно оглядывается.       — Сиди ровно, — командует Борис. — И держись, пожалуйста. Дорога скользкая.       Лэйн замолкает и, ухватившись за выступ на дверце, внимательно смотрит вперёд: там всего пара машин и хлесткие капли стеной. Влажный воздух проникает в салон через щель опущенного стекла, наполняя пространство приятной прохладой и запахом свежести.       Каждый новый поворот, каждый следующий виток — всё несёт с собой увеличивающееся напряжение. Борис словно борется с чем-то невидимым, его челюсти сжаты, а дыхание кажется слишком громким. Он тянется ко внутреннему карману пиджака за сигаретами, но быстро одёргивает руку, возвращая на руль.       Наконец показывается Москва, а вскоре и знак, обозначающий, что черта города пересечена. Но Борис не расслабляется — напротив, мрачнеет сильнее.       Сердце Лэйн стучит в унисон с дождевыми каплями, продолжающими быстро стекать по стеклам. Она смотрит на Бориса, и от его мрачного вида сама нервничает ещё больше.       — Боря… — начинает она тихо и нерешительно.       Но он не отвечает, лишь крепче сжимает руль. Лэйн решает не настаивать, снова оглядывается, пытаясь в серых размытых силуэтах машин, мчащихся по мокрой дороге, найти ответ или хотя бы подсказку.       — Держись крепче, — почти приказывает Борис и резко разворачивается посреди шоссе, собирая праведные гудки и ругань.       Лэйн только ахает, а он уже поворачивает, уходя с основной дороги в узкий переулок, ведущий во двор. Лэйн вжимается в сиденье — сердце громко колотится. Она не понимает, что происходит, но чувствует — ничего хорошего. Вновь возникает то самое ощущение чужих глаз, прожигающих спину, забирающихся прямо под кожу, — они с Борисом не одни, кто-то следует за ними в потоке дождевых капель и цепко следит.       — Борис! — шепчет она, нервно кусая губы. — Куда мы…       — Не спрашивай, просто держись, — повторяет он холодно и решительно, вновь выворачивает руль; шины натужно скрипят.       Продолжая маневрировать и стараясь сохранить скорость, Борис минует двор за двором, в итоге оказываясь в тупике. Он ругается сквозь зубы, браня проклятый дождь, из-за которого ни черта не видно, отворачивается и, опустив руку на сиденье, сдаёт назад, тормозя едва ли не в сантиметре от другой машины.       Мысли Лэйн мечутся между предположениями — одно страшнее другого. Пальцы дрожат, глаза ищут угрозу, но не находят.       Борис тем временем делает очередной поворот, проезжает под арку, оставляет позади лабиринты дворов и выезжает к Белорусскому вокзалу, где наконец останавливается. Он устало сжимает и разжимает кулаки, глядя перед собой; выдыхает.       — Борис? — несмело зовёт Лэйн и касается его локтя. — Борис, что происходит?       — Хотел бы я знать. — Он качает головой, поворачивается, привлекает Лэйн к себе, заключая в объятия, и целует в макушку. — Испугалась?       — Немного, — честно отвечает Лэйн. — Зачем нам на вокзал?       — Позвоню. Пойдём со мной.       Лэйн не спорит и выбирается под проливной дождь. Они вместе бегут к главному входу, чтобы оказаться в вестибюле, и сразу же направляются к кабинкам таксофонов, в одну из которых входят вдвоём. Борис, не теряя времени, опускает десять копеек в монетоприёмник и по памяти набирает номер.       В телефонной будке места мало, оттого они стоят, прижавшись друг к другу, но сейчас так даже лучше: её страх медленно сходит на нет, а ему — не нужно бояться за то, что оставил одну.       — Иван Сергеевич, добрый день. Романов беспокоит.       Борис лаконично и чётко излагает суть: недалеко от дома отдыха он заметил машину, которая двигалась точно за ними, повторяя скоростной режим и повороты. И если до Москвы ещё мог быть один маршрут, то в городе сомнений не осталось — неизвестный даже аналогичным образом развернулся на шоссе и тоже свернул.       Повисает недолгая тишина — Борис внимательно слушает, машинально обнимая Лэйн за плечи и прислоняя к своей груди. Затем говорит:       — Да, ушёл закоулками. «Москвич», белый. Номера не разобрал.       Снова пауза, затем короткое «вас понял» и громкий «дзынь», оповещающий, что трубка опущена на рычаг.       — Лэйн, — Борис обращается к ней серьёзно, внимательно глядя в глаза, — постарайся из дома лишний раз не выходить. Если куда-то нужно — бери такси. И по телефону ничего важного не обсуждай, на всякий случай.       Она не задаёт лишних вопросов — только послушно кивает, а внутри вновь расцветает тёмным бутоном страх. В какие игры играет муж?       — Поехали домой. — Борис открывает дверь и пропускает Лэйн вперёд, стараясь развеять тревогу: — Кто-то мне желе обещал.       — Приготовлю, — шепчет она в ответ, сжимая его локоть и смотря на сосредоточенный профиль: — Но ты за это уберёшь своё одеяло на антресоль.       Борис слабо улыбается, однако рад — устал спать с ней через черту.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Живёт Борис в постоянном страхе, оглядываясь и ища слежку. Однако боится не за себя или цели, на которые потратил много сил и времени, — за Лэйн. Он втянул эту девочку в свою жизнь и не может стать причиной, по которой кто-то недобрый может причинить ей вред.       То, что случилось по дороге от дома отдыха, больше не повторяется — Борис иногда даже думает, что он всё выдумал, но факты — упрямая вещь. Иван Сергеевич через свои связи узнал, что владельцы белых «Москвичей» отдыхали одновременно с ними, но в тот день ни один из них территорию не покидал. Больше никаких нитей, которые привели бы к разгадке, нет — Иван Сергеевич рекомендует жить, как жил, но стать ещё внимательнее и не допускать ни малейшей оплошности.       Следующие недели, как по заказу, богаты на светскую жизнь: там и пара праздников в Доме приёмов МИД, и поход в театр с семьями таких же советников, и ужин с итальянской промышленной делегацией. Лэйн безропотно сопровождает Бориса везде: наряжается, фальшиво улыбается, но наблюдает за людьми, словно за насекомыми под стеклом. Ей всё это радости не приносит, однако она упорно пытается быть хорошей женой.       Дома Лэйн, как и обещала, старается: провожает и встречает Бориса в прихожей неловким поцелуем в щёку, встав на мыски, крахмалит воротники, греет ужины, а по ночам ластится и жмётся к его крепкой груди. И Борису такая жизнь нравится: ещё недавно о чём-то подобном он даже мечтать не мог. Но иногда задаётся вопросом: а счастлива ли Лэйн? Она покорная, но того огня, который пылал в хвойных чащобах её глаз в день знакомства, больше нет. Неужели именно он потушил пожар?       Очередное утро ничем не отличается от других. Лэйн у двери подаёт Борису дипломат, тянется к щеке, оставляет на ней едва ощутимый поцелуй, сдержанно улыбается.       — До вечера. — Он проводит ладонью по её светлым локонам и, вспомнив, добавляет: — В пятницу приезжают американцы.       Лэйн кивает, отходя на шаг:       — Не забыла. Сегодня еду за платьем.       — Вызывай такси, сама не езди, — не без тревоги наставляет Борис и тянется за кошельком, чтобы оставить деньги, но Лэйн его прерывает.       — Не нужно, у меня остались.       — Вдруг ещё что-то захочешь.       — Я не буду никуда заходить, сразу домой.       Но купюры всё равно занимают место у зеркала.       Свободного времени до поездки в ателье у Лэйн достаточно, поэтому она неспешно идёт в кабинет, чтобы выбрать, что почитать: последний том «Войны и мира» она закончила накануне. Натыкаясь на телефон, с тоской вспоминает об Ане — после той глупой ссоры они так и не разговаривали, и Лэйн жутко скучает, но первой делать шаг не намерена. Трубка так и остаётся не снятой, слова — не промолвленными.       Библиотека у Бориса обширная, однако Лэйн так ничего и не выбирает. Да и сидеть на балконе с книгой уже довольно холодно — всё же сентябрь клонится к своему завершению, а листва, раскрашенная в золотой и багряный, отрывается от ветвей. Природа медленно увядает, готовится к холодам и зиме, хотя на клумбах ещё продолжают цвести хризантемы, астры и георгины.       Подойдя к окну, Лэйн отводит тонкий тюль в сторону и смотрит на реку — на душе тоска сильнее обычного, и какое-то совершенно недоброе предчувствие. И в сон тянет, хотя, кажется, только недавно спала и уставать ей особо не от чего. В последнее время она вообще какая-то вялая, но Борису пытается этого не показывать; не хочет лишний раз беспокоить.       Лэйн коротает время за бездельем, а ровно в четыре вечера выходит из такси у здания Дома быта, перед которым раскинулось высокое и широкое крыльцо — на нём курит пара девушек со свежими завивками.       Ателье МИДа занимает добрую половину первого из трёх этажей и расположено справа от входа. Там пахнет нафталином, всегда шумят швейные машинки, а портнихи в синих халатах беспрестанно обсуждают последние новости.       Платье — вышло в целых сто восемьдесят рублей, что делает Лэйн почти стыдно: готово в срок, как и было оговорено. Оно даже на манекене — воплощение красоты и элегантности; изумрудная ткань струится, блестит в свете ламп, притягивая к себе внимание. Лэйн страшно до него дотронуться, а портниха командует идти примерять. Одевается она с особой осторожностью — нежная ткань приятно соприкасается с кожей, облегает силуэт, ещё сильнее выделяя фигуру «песочные часы».       — С молнией я помогу! — предупреждает портниха, Тамара Станиславовна, и Лэйн, не пытаясь дотянуться до застёжки, отвешивает шторку и поворачивается спиной.       Портниха кряхтит и что-то ворчит — бегунок останавливается примерно на середине пути.       — Вас с Борисом Владимировичем поздравить можно? — спрашивает она, оставив попытки застегнуть платье, встречается с Лэйн взглядами в зеркале.       — С чем?       — Как с чем? С беременностью. Платье-то того, не сходится.       Лэйн издаёт нервный смешок, а глаза расширяются от ужаса. Простое словно — беременность — вселяет неподдельный страх.       — Не-е-ет, — тянет она неуверенно. — В мерках, наверное, ошибка. Этого не может быть.       Но она понимает: ещё как может. Сколько ночей они вместе провели — со счёту давно сбилась.       — Поверьте моему глазу, милочка, я столько повидала — не сосчитать. Лучше любого врача вам говорю: беременная. К гадалке не ходи.       — А с платьем что делать? — совершенно не к месту спрашивает Лэйн, продолжая неотрывно смотреть на своё, вроде бы, ни капли не изменившееся отражение.       — К пятнице нужно? Я вставку сделаю, утром можно будет забирать. Ну что вы застыли? — Она расстёгивает молнию. — Снимайте. У меня там уже следующая пришла.       Лэйн рассеянно стягивает платье, надевает свой костюм и выходит из примерочной. Бездумно накидывает плащ и направляется к таксофону на улице, чтобы вызвать такси. Но едет не домой — просит отвезти её в поликлинику. Всю дорогу смотрит в окно, кусает губы и нервно теребит юбку. Слова портнихи звучат в голове, подобно потревоженному улею, а тошнота подбирается к горлу. Дрожащими пальцами она открывает застёжку на сумке, находит карманный календарь и смотрит на последнюю обведённую дату: с того момента прошло почти два месяца. Факты играют не на её стороне.       Вскоре Лэйн входит в типовое здание с большими окнами, через которые в коридор проникает тусклый дневной свет. Пахнет свежей краской — видимо, только сделали ремонт, — смесью дезинфицирующего раствора, старой бумаги и медицинского спирта. Шаги громко отбиваются от кафельного пола, приглушённо звучат голоса пациентов в очередях.       Лэйн смотрит на расписание, занимающее всю стену, находит фамилию нужного ей врача и направляется к регистратуре — там, за стеклянным окошком с мелкими трещинами, сидит женщина в белом халате, устало перебирая записи в деревянном ящике.       — Можно талончик к Абрамовой? — просит Лэйн.       — Только на завтра, — звучит ответ, а регистратор даже не поднимает глаз.       — Мне очень срочно нужно. — Лэйн уходить без ответов не намерена.       — По живой очереди ждать будете?       — Да.       Лэйн сообщает свои данные, протягивает паспорт и в ответ получает талон и коротко брошенное: «третий этаж, кабинет триста четвёртый».       По лестнице, где витает запах хлорки и помытого бетона, который ещё не успел высохнуть, Лэйн поднимается медленно, на негнущихся ногах. Сердце громко ухает, стучится о рёбра, внутри нарастает тревога от неизвестности.       Коридор длинный, а нужный кабинет в самом конце; вдоль рядов деревянных дверей гудят разговоры о бытовых мелочах, а в другом конце громко ругаются, выясняя, кто будет заходить следующей.       Невидящим взглядом Лэйн скользит по стенам — там наклеены плакаты с лозунгами о здоровье и профилактике болезней; они яркие, но уже успевшие немного выцвести. Наконец она натыкается на искомый номер и спрашивает, кто последний к доктору.       — За мной будете, — отзывается женщина, которая стоит, облокотившись на подоконник, и читает книгу.       Лэйн кивает и садится на металлический стул с жёстким сиденьем. Она не слушает чужие разговоры, не подглядывает в пожелтевший журнал рядом сидящей девушки, лишь бросает иногда взгляд на часы, считая, сколько времени здесь провела: десять минут, двадцать, тридцать, час, полтора. Из автомата с водой, стоящего в углу, громко вырываются и разбиваются холодные капли — по ним, наверное, можно было отмерять секунды.       Наконец настаёт очередь — Лэйн несмело протискивается в приоткрытую дверь, из-за которой доносится шелест бумаг и голоса. У обшарпанного деревянного стола сидят двое: врач средних лет в белом халате, которая даже не отрывает взгляд от письма, и пожилая медсестра.       Глаза цепляются за настенный календарь с изображением довольного пухлощёкого пупса. Потолочная лампа, включённая, несмотря на ещё не позднее время, монотонно гудит. Атмосфера какая-то гнетущая, заставляет повести плечами.       — Фамилия, имя, отчество, — сразу же звучит абсолютно бесстрастное, будто бы зачитываемое из инструкции. — Сколько полных лет?       — Романова Елена Алексеевна, — отвечает Лэйн и ставит сумочку на край кушетки. — Двадцать два года.       — Нет такой, — говорит медсестра, шурша медицинскими картами.       — Где карточка? — Врач наконец отрывается от письма.       — Я не…       — Валя, иди за картой, — не став слушать, врач демонстративно вздыхает и быстро скользит безразличным взглядом по одной из сотни, проходящих через кабинет за день: — Чего стоим? Раздеваемся и на кресло, руки на грудь.       — А… ага. — Лэйн юркает за ширму, снимает плащ, расстёгивает молнию юбки, кое-как забирается на неудобное скрипящее кресло и смотрит в потолок.       — Половой жизнью живём? — звучит вопрос у самого уха; врач проходит к умывальнику в углу и пускает воду, тут же подставляя под неё ладони.       — Угу.       — Руки на грудь, я просила, — не без раздражения напоминает Абрамова, усаживаясь рядом на стул и звеня инструментами на металлическом столе. — На что жалуемся?       — Задержка… Ай.       — Не дёргаемся!       Хлопает дверь, впуская сквозняк, — Лэйн невольно ёжится.       — Валя?       — А?       — Записывай. Сколько было половых партнёров?       — Один. — Лэйн снова сосредотачивает свой взгляд на потолке со свежей побелкой.       — Беременности, аборты, выкидыши?       — Не было.       — Дата последней менструации?       — Двадцать восьмого июля началась.       Осмотр продолжается: Лэйн закусывает губу, морщится — ощущения не из приятных. Но длится не долго, пара минут — и она получает разрешение одеваться. Неловко слезает на пол, спешит натянуть на себя бельё и юбку. Ступни покалывает прохладой от кафеля, и она торопливо обувается. Затем выходит и садится на стул перед доктором, сложив руки на коленях.       — Замужем? — Получает новый вопрос.       Лэйн кивает, медсестра отвечает вместо неё:       — Замужем, потому с карточкой ерунда. Орловой она была. Надо бы сообщать, — добавляет с укором, — чтобы я не бегала.       — Место работы? — продолжает Абрамова, что-то пишет на справке, царапая пером по листу.       — Не работаю. Домо… — Голос предательски дрожит и сипит от волнения, приходится кашлянуть. — Домохозяйка.       — Ты погляди, — медсестра фыркает. — Придумают же!       — Беременность сохранять планируете?       В ушах — белый шум. До сознания смысл доходит очень медленно, никак не укладывается в голове. Лэйн молчит и пару раз моргает, уставившись на врача.       — Домохозяйка, беременность сохраняем? — повторяет последняя, дышит на печать и громко шлёпает на листок поверх подписи.       — Ч-ч-что?       — Срок, — она протягивает справку, — примерно шесть недель. Решить нужно до двенадцати.       — С… спасибо, — одними губами шепчет Лэйн, сжимает листок и выскальзывает из кабинета, будто тень.       Новость — как гром среди ясного неба, совершенно выбивает её из колеи. Почему-то она даже не думала о подобных последствиях, хотя не маленькая, и прекрасно знает, чем чреваты такие близкие отношения, как у неё с Борисом.       Но Лэйн не готова становиться матерью, тем более ребёнку от нелюбимого; пусть Борис — человек хороший, надёжный — с таким только семью и строить. А сам он обрадуется? Вдруг становится страшно за возможную реакцию: насколько её беременность вписывается в его далеко идущие американские планы?       От поликлиники до высотки на Котельнической Лэйн ехать полчаса: сначала на метро, а затем на троллейбусе — на такси и того быстрее. Однако сейчас она в таком раздрае, что просто бредёт вперёд, не разбирая пути. Позади остаются ГУМ и длинная очередь у его дверей, Кремль, возвышающийся во всей своей важности, и мосты через Москву-реку.       Лэйн сама не понимает, как оказывается у дома, смотрит вверх на громадину, которая может придавить. На улице уже бродят сумерки, а ноги жутко гудят — она это осознаёт лишь в момент, когда входит в просторный холл.       — Доброго вечера, Елена Алексеевна! — едва завидев её, тянет консьерж; Лэйн только кивает ему и спешит к лифту, продолжая сжимать в руке справку, которую так и не убрала.       Квартира встречает включённым светом и торопливыми шагами, а Лэйн стоит у порога и не двигается, наблюдая, как Борис приближается к ней.       — Лэйн! — Он обхватывает её за плечи, внимательно смотрит в глаза. — Где ты была?! Я чуть с ума не сошёл!       Она в состоянии только открыть и закрыть рот, ничего не ответив.       — С тобой всё хорошо? — Голос становится тише, в нём проступает искренняя тревога на грани со страхом. — Лэйн, ты слышишь? Что случилось?       — Что случилось?! — Вдруг выкрикивает она, отталкивает Бориса и впечатывает в его грудь медицинскую справку. — Вот что!       Он растерянно подхватывает листок, а Лэйн усаживается на банкетку и скидывает туфли. На четыре слова будто ушли все силы, и теперь она может только смотреть перед собой.       — Ты?.. — Борис разворачивается, аккуратно кладёт справку у зеркала и присаживается перед молчащей Лэйн. — Ты беременна? У врача была? Почему мне ничего не сказала? Я бы сам отвёз.       В ответ — тишина и невидящий взгляд.       — Лэйн, — Борис сжимает её холодные пальцы и целует, — родная моя! Моя милая! Я так рад! Ты бы знала, как я рад!       Лэйн же просто смотрит, широко распахнув глаза, и продолжает молчать: язык прилип к нёбу, а горло стало пустыней.       — Иди на кухню, я сейчас позвоню твоим родителям, они тоже переживают, не знают, куда ты пропала. — Борис со счастливой улыбкой смотрит снизу вверх. — Иди, моя хорошая, подожди, я тебя покормлю. Вас покормлю.       Он поднимается, целует её в лоб и направляется в кабинет, а Лэйн продолжает молчать и смотреть вслед. Так она и сидит, прислонившись спиной к стенке, пока Борис говорит по телефону, сообщая её отцу, что всё хорошо. О беременности не говорит — наверное, оставляет право самой сообщить эту новость.       — Лэйн?       На имя она реагирует не сразу — Борису приходится повторить три раза и тронуть её за плечо.       — Почему ты до сих пор здесь сидишь? Пойдём, замёрзла, наверное.       Лэйн поддаётся без сопротивления. Позволяет снять с себя плащ и провести на кухню. Разве что на стул не усаживается — разворачивается и смотрит глазами, полными злости — она вновь ненадолго выходит из ступора.       — Это ты виноват! Ненавижу! — Лэйн бросает на пол пустую чашку, и та со звоном разлетается на три почти равных осколка, а тонкая ручка скачет под стол.       — Между прочим, чехословацкий фарфор, — спокойно замечает Борис, не реагируя на её выпад. — Кажется, сервиз секретарь райкома на свадьбу подарил.       — Нет больше сервиза! — Под ноги отправляется ещё и изящное блюдце; оно бьётся напополам.       Такой Лэйн ещё не была — и Борису несколько страшно за неё же саму.       — Отчего же? Ещё целых пять чайных пар. Лэйн, — на свой страх и риск сделав к ней шаг, он сжимает трясущиеся руки, — милая, тебе нельзя волноваться. Понимаю, это неожиданно, но только подумай, мы теперь будем настоящей семьёй.       И Борис согласен, чтобы она перебила хоть всю посуду в квартире. Он по-настоящему счастлив, пусть и умеет проявлять свою радость исключительно сдержанно, как правильно.       — Я тебя не люблю! — выкрикивает Лэйн и вырывается. — Не люблю! Неужели не понимаешь?! Не могу заставить себя любить!       Вот она — истинная цена её согласия. Но готова ли платить?       Лица Бориса касается улыбка, наполненная беспросветной тоской. Он делает новый шаг, опускает ладони на её скулы, смотрит в глаза — там бушует не просто страх, а настоящий ужас перед будущей неизвестностью.       — Ничего, — ласково произносит Борис. — Ничего, Лэйн. Я смогу любить за двоих.