Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Лэйн не понимает, как могла Бориса не любить. Как говорила слова обидные, как отталкивала его, как больно своим молчанием делала. Сейчас она сидит одна в полумраке больничного коридора, смотрит перед собой и ощущает, что лишилась дома.       Борис давно для неё — больше, чем просто мужчина. Он друг, он советник, он проводник. Он знает ответы на каждый вопрос; он — стена из надёжного камня и зонт, способный от любой бури спасти. Он — её нежность и страсть, он якорь, что на месте удержит, и маяк, что путь осветит. Борис — тот, кто показал ей любовь — настоящую, сильную, бескорыстную, взаимности не требующую. Любовь, которая всё прощает, всё переносит, любовь, которую Лэйн даже сейчас назвала бы вечной, потому что её вечность без Бориса окончится. Он — руки, её обнявшие и собравшие после худших дней; но знала ли тогда, что эти руки вдруг опустятся и не будут держать?       Лэйн подносит ладони к лицу и растирает его, прогоняя страшные мысли. Борис не из тех, кто обещания не сдерживает, а он ей обещал: и что дети у них будут, и что на море летом поедут, и что машину научит водить. Обещал, что на даче клубнику посадят, что весной купят кусты роз. Больно не делать, в конце концов, обещал, но делает, как же сейчас больно ей делает, душу разрывая на сотни мелких частей. Она сжимает ткань юбки на коленях — пытается удержать реальность на месте и не обезуметь.       Время тянется тяжело: отголоски шагов за дверью заставляют вздрагивать, а нескончаемое пиканье с силой давит на гудящие виски. Иногда Лэйн проваливается в сон, но тут же просыпается, вздрагивая, мотает головой, разгоняя дрёму, трёт болящие красные глаза.       После очередного такого падения в бессознательное, Лэйн вздрагивает и видит, что дверь в операционную открывается, выходит усталый врач, следом показывается край каталки, знакомые пшеничные волосы на бледно-зелёной простыне — Лэйн подскакивает на ноги. Колёса скрипят по плитке, и это заглушает все остальные звуки — даже зашедшееся галопом сердце.       В ноздри ударяет сильный запах антисептика и металла — голова кружится, и Лэйн упирается в холодную стену рукой.       — Боренька, — шепчет она одними губами, — Боренька…       Каталка оказывается совсем рядом: лицо Бориса бледное, веки опущены, в рот завёрнута какая-то трубка, что подсоединена к пищащему аппарату. Щёки немного припухшие, под глазницами пролегли тёмные тени, волосы влажные от крови и пота — чтобы не кричать от страха и ужаса, Лэйн зажимает ладонью рот. Тело его до пояса укрыто простынёй, на груди — широкая повязка, под которую заведён дренаж. Стоит капельница — медсестра поправляет мешок — и этот булькающий звук почему-то слишком сильно врезается в сознание Лэйн.       Первый доктор, лишь кивнув, проходит в палату, за ним везут каталку, и Лэйн хочет рвануть следом, но её удерживает на месте вышедший последним врач.       — Вы супруга?       — Д-д-да… — Она медленно оборачивается.       — Мы завершили операцию. Извлекли пулю и удалили скопившуюся кровь. Состояние вашего мужа стабильное, но он всё ещё в критическом состоянии и будет находиться под нашим наблюдением, поэтому в ближайшие часы или дни останется в реанимации.       Лэйн растерянно кивает, не до конца понимая всё сказанное: «стабильное» звучит хорошо, «тяжёлое» — очень плохо, равно как и «дни в реанимации».       — Шансы на восстановление мы оцениваем как высокие и со своей стороны сделаем всё возможное; ваш супруг крепкий мужчина и должен справиться.       Лэйн выдыхает, испытав хотя бы толику облегчения, — в первый раз за в последние часы. Даже задаёт вопрос:       — А что будет дальше? Когда он придёт в себя?       — К сожалению, я не могу дать однозначный ответ. Нужно ждать и наблюдать.       — А я… а мне… я могу зайти к нему?       — Буквально на несколько минут и немного позже, сейчас необходимо подключить аппараты жизнеобеспечения. Вас пригласят.       На том он делает пару шагов и открывает дверь — на пару мгновений Лэйн удаётся заглянуть: там белый холодный свет, одно койко-место, громоздкая аппаратура; хлюпают дренажи, пищат медицинские приборы. И посреди всего этого Борис — её Борис, всегда сильный и смелый, с улыбкой говорящий «курага». Борис, которому, кажется, всё по плечу. Но сейчас он молчаливый и беспомощный, он не здесь — где-то там, в месте, которому Лэйн не знает названия. Она снова беззвучно просит: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», ведь без него и её не станет.       Дыхание рвётся, снова катятся горькие слёзы — Лэйн садится на край лавки, впивается ногтями в ладони до боли, чтобы себя на месте удержать. На закрытую дверь смотрит, и весь мир уместился в негромкий писк. Затем замечает движение: с той стороны палаты отводят в сторону штору, открывая окно для наблюдения, — теперь она тоже может видеть, как вокруг Бориса снуют люди в белых халатах.       Лэйн не знает, сколько проходит времени, прежде, чем её зовут. Подают маску, показывают, где можно помыть и обработать руки. Медсестра строго рассказывает правила: нельзя прикасаться к трубкам и лицу, максимум — тронуть пальцы; говорить исключительно шёпотом, рядом не садиться и ни на одну лишнюю секунду не задерживаться.       Тело бьёт дрожь, но Лэйн делает всё, как сказано: переобувается, тянется за мылом, трёт руки до покраснения, надевает тугую маску из марли. Ноги едва держат, когда она входит в палату, — но ступать старается осторожно, беззвучно, чтобы не нарушить покой.       Белые простыни, множество пугающих аппаратов, звуки которых сливаются в монотонный гул; провода и трубки — они как руки, держащие сейчас жизнь. Небольшой экран отображает зелёными линиями сердечный ритм. Страшно.       Лэйн подходит ближе и замирает: ей невыносимо видеть Бориса таким — неподвижным, обессиленным. Она тянется к его пальцам своими, но замирает, вопросительно смотрит на медсестру и только после кивка той несмело дотрагивается — холодные.       — Боренька, — шепчет Лэйн и снова плачет, хотя обещала себе не делать этого в палате. — Любимый мой, Боренька. Любимый…       Однако он живой — и это главное. Есть надежда, и вместе они не могут не справиться. В какой-то момент Лэйн даже кажется, что Борис отвечает на её прикосновение. Её глаза шире распахиваются, взгляд с бледного лица перемещается на руку, но, кажется, что ничего не изменилось.       Сколько эти стены видели слёз и горя и сколько увидят ещё — не Лэйн первая и не она последняя. Только сейчас ей видится, что эта боль — самая сильная, которую когда-либо в мире испытывали.       — Ты выберешься, — едва различимо говорит она, — обязательно выберешься. Ты у меня самый сильный и смелый, Боренька.       — Всё. — Медсестра мягко берёт Лэйн за плечо и кивает в сторону выхода.       Хочется попросить ещё хотя бы секундочку, но Лэйн понимает, что может этим навредить. Она не имеет права рисковать его здоровьем и жизнью ради своих желаний.       — Люблю, — говорит напоследок и отпускает бледные пальцы.       В коридоре воздух кажется холоднее; в горле застревает ком. Лэйн садится так, чтобы глядеть в смотровое окно, и не собирается уходить, пусть ей предлагают поехать до утра домой. Но смысл, если глаз всё равно не сомкнёт, если изведётся только сильнее от неизвестности? Лучше так — хотя бы сквозь стекло наблюдать и знать, что он через бездушные трубки дышит.       Борис ненадолго приходит в себя ближе к утру. Лэйн к нему не пускают, она только беспомощно смотрит, как в палату заходят врачи. Потом подрывается на ноги, спрашивает, как он, когда войти можно, но доктор снова советует поехать домой и поспать.       — Да какой может быть сейчас сон? — спрашивает Лэйн едва различимо.       Когда уже за окном рассвело, к Лэйн подходит медсестра. Говорит, что приехали из милиции, нужно выйти, на вопросы ответить. Лэйн устало кивает, поднимается, бросает в смотровое окно долгий взгляд — словно без слов обещает скоро вернуться и снова рядышком преданно ждать.       Следователь представляется капитаном Морозовым, Матвеем Игнатьевичем. Они с Лэйн занимают небольшую комнату с деревянным столом и тройкой стульев. Он обещает не занять много времени, но говорит, что задать вопросы обязан. Проверяет её паспорт, что-то себе записывает.       — Я понимаю. — Лэйн тем временем присаживается на указанное место, натягивает на ладони рукава. — Только не знаю, чем смогу вам помочь.       — Для начала подпишите акт о получении вещей вашего супруга, они здесь, — произносит Морозов и, придвинув лист ближе, хлопает ладонью по двум бумажным кулькам. — Изучите, пожалуйста, проверьте, всё ли на месте.       Лэйн растерянно кивает, разворачивает меньший: в нём часы, кольцо, кошелёк, документы, виденные ею сотни раз портсигар и тяжёлая зажигалка.       — Внимательно осмотрите. Ничего не пропало?       Неуверенно раскрыв кошелёк, Лэйн в него заглядывает — там деньги, пара каких-то листков; она те достаёт, разворачивает. Первый оказывается запиской с каким-то названием и датой, второй — её справкой о беременности, выданной ещё в сентябре; внутри что-то ёкает, а затем замирает.       — Вот об этом я тоже хочу спросить, — кивает Морозов. — Справка, судя по всему, выдана вам? Вы… в положении?       Лэйн поднимает на него глаза — она сейчас могла бы быть на седьмом месяце и выглядеть совершенно иначе.       — Я… — В горле вмиг становится сухо. — Мне… Нет. Нет, у меня осенью случился выкидыш. Наверное, Борис просто забыл выбросить справку. Или оставил. Не знаю. Какое это имеет отношение к тому, что случилось?       — Сейчас всё может иметь отношение. Где вы были во время нападения на вашего мужа? Как узнали о случившемся?       — На работе. В издательстве. — Лэйн крутит между пальцами обручальное кольцо Бориса, потом сжимает в кулак, словно пряча, на всякий случай добавляет: — Издательстве «Прогресс». Мне позвонили из больницы и попросили приехать.       — Хорошо, — говорит Морозов, записывает. — Всё на месте? Может, деньги попали или ещё что-то?       — Нет… — растерянно тянет Лэйн. — Наверное, нет. Я… я не знаю, какая у Бориса была сумма. Остальное на месте. А… одежду я могу не смотреть?       Перед глазами живо встаёт окровавленная разорванная ткань, и Лэйн начинает мутить.       — Не смотрите. Продолжим.       Морозов задаёт вопросы о семейных взаимоотношениях, о друзьях Бориса, врагах, родственниках. Лэйн не сильно вникает в суть, мысли её на другом этаже, прикрытые дверью реанимации. Но отвечать старается всё равно точно, подробно, как есть на деле: что любит мужа и он её тоже, о том, что друзей у него особо нет, только товарищи по работе, врагов не знает — человек Борис уважаемый и достойный, герой.       — А родных нет. — Она качает головой. — Только я.       — Может, он рассказывал о проблемах на работе? Конфликтах с кем-либо?       — Нет. Борис редко говорит что-то о работе. Почти никогда.       Морозов ещё немного расспрашивает — Лэйн даже непонятно, какое это может иметь отношение ко всему, однако ответы даёт, стараясь не упустить ничего. В конце шепчет:       — Вы же… Вы же найдете того, кто это сделал? Накажите?       — Дело о покушении на вашего супруга находится на личном контроле министра. Поверьте, кто бы это не сделал, будет найден и предстанет перед судом.       — Спасибо. — Держась за ребро стола, Лэйн кое-как поднимается, сгребает в охапку кульки. — Я могу идти?       — Разумеется. — Морозов тоже встаёт, затем записывает на вырванном из своего блокнота листке телефонный номер. — Если вспомните ещё что-нибудь, позвоните.       Выйдя в коридор, Лэйн встречает родителей — они только приехали, успели лишь накинуть халаты.       — Доченька.       Алексей Петрович сразу увлекает её в объятия, прижимает к груди, Галина Николаевна рядом гладит по волосам.       — Не спала совсем, девочка? — шепчет она. — Ласточка моя, домой тебе надо, хотя бы на часик, умыться и чаю попить, съесть что-нибудь.       — Всё правильно, Галинушка. Поезжайте, а я здесь подежурю. — Алексей Петрович протягивает жене ключ от машины. — Слышишь, дочка? На час всего.       Лэйн настолько устала, что только кивает и не сопротивляется — разговор вытянул остатки сил.       — Там наверху сумка осталась. — Она неопределенно машет в сторону лестницы. — С вещами для Бори.       — Я всё проверю, посмотрю, передам, — обещает Алексей Петрович. — Ступайте, ступайте.       Постоянно оглядываясь, Лэйн идёт за матерью. Натягивает в гардеробе пальто, прячет маленький свёрток в сумочку, вскоре выходит на серую улицу — первый день марта совершенно не милостив.       «Москвич» Орловых стоит сразу за воротами, у проходной. Вместе выходят — Галина Николаевна придерживает дочь за локоть, забирает вещи из её рук. Спрашивает, куда ехать — на Арбат или на Котельническую, — однако Лэйн не слышит и ответа не даёт, полностью поглощённая тяжёлыми мыслями.       Они выходят за высокую калитку, Галина Николаевна открывает автомобиль, но Лэйн окликают — на это она тоже не реагирует, — и только материнское прикосновение к щеке заставляет её вернуться в реальность.       Лэйн оборачивается и с удивлением замечает Ноа; поражёно выгибает брови, смотрит вопросительно, ничего не говоря. Он здоровается, идёт ближе, потирая руки в перчатках одна о другую, на ходу поясняет:       — Товарищи с работы отправили, проведать, узнать, как дела. Внутрь меня не пустили, уже уходить думал…       — Садись, мама, — говорит Лэйн, — я быстро.       Та согласно кивает, смерив молодого человека долгим подозрительным взглядом, в салон прячется, сразу заводя ещё не успевший остыть мотор.       — Как вы, Лена?       — Нормально, — отвечает она весьма грубо, прячет руки в карманы пальто.       — Если помощь какая-то нужна, вы не стесняйтесь, говорите, мы чем сможем.       — Мне не нужна никакая помощь, — отрезает Лэйн. — На работу я заеду и оформлю все документы.       — Михаил Наумович уже всё сделал.       — Хорошо. — Лэйн кивает, сжимает дверную ручку. — Хорошо. До свидания.       — Лена, подождите. Я знаю, что вам это не понравится, но я должен вам сказать.       — Ноахим! — Она повышает голос. — У меня муж в реанимации! Что вы от меня хотите-то?! Что?!       — Хочу, чтобы вы знали, что ваш супруг — не тот, за кого себя выдает. Во время войны из-за него погибли люди, ни в чём не виноватые люди! Но отец — генерал — тогда всё решил. Все его награды — это фикция, ничто, пыль. А сейчас, почему вы думаете, он так быстро продвигается по службе? Потому что связан с опасными людьми. Возможно даже, что это иностранцы, и…       — Замолчи! Замолчи! Замолчи! — кричит на всю улицу Лэйн. — Заткнись! — Она с силой, на какую только сейчас способна, толкает Ноа в грудь. — Заткнись и не смей!       — Вы можете помочь себе и ему! Смягчить наказание! Просто рассказать всё. Но для начала — выслушать меня. Я могу помо…       — Лена! — Галина Николаевна выскакивает из машины. — Лена, что произошло?!       — Гражданка Романова! — Из своей будки выбегает и дежурный. — Вам помощь нужна?!       — Убирайся! — продолжает кричать она. — Убирайся прочь!       Ноа ретируется — быстро, незаметно, словно растворяясь в шуме проспекта. Можно даже подумать, что его здесь вовсе не было, но слова продолжают громко звенеть в ушах Лэйн, заставляя кровь приливать к щекам.       — Леночка, кто это был? — Мамины руки нежно обхватывают её плечи. — Что ему нужно?       — Поехали, — устало выдыхает Лэйн, трёт воспаленные глаза. — Домой, а потом мне нужно в МИД.       Галина Николаевна сама выбирает поехать на Арбат — там ей привычнее. Чай заваривает, на стол завтрак ставит, но Лэйн кусок в горло не лезет. Пьёт она быстро, обжигая язык и горло, в ванной ополаскивается, будто может вода стереть её горе, страхи и боль, смыть запах больничных стен и неизвестности, что приклеилась к коже. Затем быстро переодевается, отыскав в своём старом шкафу юбку и свитер — как из прошлой жизни вещи.       — Мама, а ты знаешь фамилию этого Ивана Сергеевича? — спрашивает Лэйн у порога.       — Беляев, кажется. Зачем он тебе, дочка?       — Поговорить нужно, — коротко отвечает она и сама открывает дверь.       Смоленская-Сенная совсем рядом, буквально в паре минут езды. Сказав матери ждать, Лэйн быстро направляется к высокому зданию — Галина Николаевна наблюдает за хрупкой фигуркой, опять думая, какой взрослой и самостоятельной стала её девочка.       Лэйн же уверенно тянет на себя тяжёлую дверь и решительно направляется прямиком к дежурному — в этот раз ориентируется она уже быстро и без проблем.       — Здравствуйте! — Лэйн сразу кладёт свой паспорт для проверки. — Мне нужно поговорить с Беляевым Иваном Сергеевичем.       — По какому вопросу? — звучит равнодушное.       — Личному.       — Приём по всем вопросам осуществляется один ра…       — Нет, вы не поняли! — прерывает Лэйн громко, чем привлекает внимание пары посетителей. — Мне нужно поговорить с ним прямо сейчас.       — Гражданка, не положено. Покиньте, пожалуйста, здание.       — Немедленно позвоните Ивану Сергеевичу! — продолжает требовать Лэйн. — Скажите, что его хочет видеть жена Бориса Владимировича Романова!       На лице дежурного на секунду мелькает сомнение, и Лэйн припечатывает:       — И поверьте, когда он узнает — а он узнает, — что я приходила, а вы не сообщили, то «спасибо» вы явно не услышите!       Проходит ещё несколько секунд в размышлениях — для Лэйн оно часами ощущаются, — и дежурный всё же тянется к телефонной трубке. Набирает номер, приветствует некую Надежду Александровну, коротко докладывает. Молчит, слушая, затем сообщает:       — Ждите. Сейчас спустится.       Подавив желание бросить «то-то же», Лэйн отходит чуть в сторону, чтобы не мешать. Вертит головой, осматриваясь, — при свете дня холл МИДа выглядит совершенно иначе. Невольно вспоминается прошлый приезд — Лэйн думает, какой же была глупой, как неверность Бориса себе придумала. А сейчас за то, чтобы он сам дышал, всё на свете бы отдала.       Ивана Сергеевича Лэйн признает сразу, пусть видела вечно один раз и то мельком. У него седые волосы, на лице морщины; идёт шустро и бодро, машет руками в такт, но едва заметно прихрамывает.       — Пропусти, — командует он тут же дежурному, и Лэйн беспрепятственно минует проходную, коротко приветствуя.       Иван Сергеевич жестом говорит идти за ним, на ходу справляется о состоянии Бориса.       — Утром пришёл в себя ненадолго, но меня не пустили.       Иван Сергеевич кивает, застёгивает на чёрном пальто пуговицы и, открыв неприметную дверь в конце коридора, пропускает Лэйн вперёд. Они выходят во внутренний двор, обнесённый высоким, неприступным забором — со стороны улицы в жизни не подумаешь, что за ним что-то подобное есть.       Посаженные вдоль дорожки кусты ещё голые, на ветвях застыли заледенелые капли, ветер шумит где-то над головой. В самом конце тройка сотрудников курит, о чем-то живо беседуя и иногда прерываясь на смех, — для Лэйн сейчас этот звук кажется чем-то ненастоящим, неправильным, хочется умолять замолчать.       — Что стряслось? — сразу спрашивает Иван Сергеевич, не любящий, несмотря на должность, долгие разговоры ни о чём.       Лэйн делает глубокий вдох и начинает рассказывать об утреннем инциденте с Ноа, стараясь не упустить ни единого слова. Всё это видится странным до того, что даже нелепо.       — Борис доверяет вам как себе, — завершает Лэйн. — Поэтому я тоже… решила.       — Это ты правильно, девочка, сделала, что ко мне пришла. — Иван Сергеевич достаёт из кармана пачку сигарет и зажигалку, прикуривает, остановившись ненадолго; затем они снова неспешно идут. — Что ещё о нём знаешь? Как полное имя?       — Ноахим Иосифович Коган. Пришёл работать как и я, первого декабря. Ничего особо о нём не знаю — как все. Недавно мне какую-то ерунду говорил, правда… — Лэйн нервно потирает ручки своей сумки. — Что несчастная я и Борису как галстук. А сегодня… вот.       — Коган, Коган, Коган, — бормочет сам себе Иван Сергеевич, будто перекатывая фамилию на языке, во время пауз крепко затягивается. — Нет, не знаю таких. Но найду — и как минимум за клевету и оскорбление героя войны к ногтю прижму.       Последнюю фразу он почти выплёвывает, со злостью, с ненавистью, будто готов в действительности вершить наказание своими руками. Не удержавшись, Лэйн спрашивает:       — Вы хорошо Бориса знаете?              — Мягко сказано. Он мне, Лена, как сын, — отвечает Иван Сергеевич, — как сын. Своих-то детей нет и не было никогда.       Они проходят ещё пару метров, почти достигая забора, разворачиваются, направляясь обратно, — Иван Сергеевич опять закуривает и говорит:       — Мы с отцом его, Владимиром Николаевичем, служили вместе. Вот как перевели его, так двадцать лет и служили, бок о бок. Не человек он был — человечище, Владимир Николаевич. И воевать меня научил, и жить. — Он немного молчит, втягивая в лёгкие дым. — А как случилось с ним та беда, в одной машине были. Борис рассказывал, как он погиб?       — Да, — кивает Лэйн, ёжится не то от очередного порыва ветра, не то от беседы, — рассказывал, что на мине подорвался.       — Вдвоём мы ехали. И солдат. Они не выжили, а я теперь — деревянная нога от колена.       Иван Сергеевич постукивает себя по бедру, и Лэйн вдруг осознаёт, что его хромота, вероятнее всего, следствие ампутации и установки протеза. Тут же мелькает мысль о силе человеческой воли — трость он не использует, ходит так, будто просто оступился и это скоро пройдёт,       — Владимир Николаевич почти сразу погиб, — продолжает меж тем Иван Сергеевич, — только напоследок заставил меня поклясться, что Бориса не брошу; юнцом он тогда совсем был. Любил, конечно, Бориса он сильно. А как ждал! Как радовался! Как гордился! Сколько ж мы водки тогда выпили, когда Софья Михайловна родила, не счесть! — Иван Сергеевич тепло посмеивается, останавливается у деревянной лавочки: — Присядем? Тяжело мне на ногах долго.       — Конечно! — слишком резко восклицает Лэйн, тут же осекается, неловко садится, ставя на колени сумку.       — Так вот, — опять говорит Иван Сергеевич, туша сигарету о край урны, — война кончилась. Я со своей ногой на службу уже вернуться не мог — в МИД позвали. И ребят сказали толковых приводить, если есть, я первым делом про Бориса подумал. Нашёл его — оказалось, в Ленинград уехал сразу после победы, в ЛГУ поступил, тоже военным хотел быть, да только…       Он машет рукой, снова закуривает и какое-то время не роняет ни слова, а Лэйн места себе не находит, нервно ёрзает: с одной стороны ей скорее в больницу нужно, с другой — узнать про Бориса тоже хочется, слова все эти о нём ей сейчас как мазь на рану.       — Сам он тебе это вряд ли расскажет, так что меня не выдавай. — Иван Сергеевич по-доброму посмеивается, но почти сразу голос его приобретает серьёзность: — Незадолго до конца войны, группа, которой Борис командовал, почти вся погибла. Он выжил, и ещё один, фамилию уж не вспомню.       «Соколов», — думает Лэйн, но перебивать не решается, внимательно слушает.       — Борис считает, что отдал неверный приказ, да только выбора там не было; разве что вообще не ходить, но тогда бы всех к стенке поставили. Награду за то дело не признаёт до сих пор, простить себя не может уже почти шестнадцать лет. А тогда… тогда уж он совсем в вину свою закапывался: пил страшно, жизнью свою на полку положил.       Лэйн кусает губу, сильнее сжимая пальцы на кожаных ручках. Думает, как Борис это всё перенёс — ведь лишился тогда он почти всего: и товарищей, и той, что любил, и даже отца не застал по возвращению.       — Сказал мне, что не нужен ему никакой МИД и никакое МГИМО, мол и так хорошо. Ещё бы, каждый вечер водку глушить да мысли свои закуривать. Пришлось хорошенько тряхнуть за шкирку. Уговорил его, в общем, в память об отце и за спокойствие матери — Софья Михайловна вообще извелась за те месяцы, что его в Москве не было; мужа похоронила, а сын сам себя песком засыпал. Вот такая вот у нас история, Лена. Сильно позже уже за советом стал ко мне обращаться, что-то рассказывать — сначала, конечно, я был только начальником. Не отец ему, понятно, что не отец, но старший товарищ. Иногда, знаю, Борис злился на меня то за одно, то за другое; да и что в голове у него знаю, наверняка ни раз думал, что тогда не Владимир Николаевич погибнуть должен был…       — Что вы такое… — выпаливает Лэйн, но Иван Сергеевич жестом дает ей понять, что не стоит продолжать.       — В глаза-то он мне этого не говорил, но такие вещи и говорить не нужно. Я и сам-то сколько раз об этом думал. Солдат на фельдмаршалов не меняют, это ещё Иосиф Виссарионович сказал. Полковников на генералов тоже — но там выбор никто не делал. Как вышло.       Опять пролегает тишина — бросили наземь тяжёлые воспоминания. Из здания ещё люди выходят, кивают, мимо проходя.       — Он справится, — произносит Иван Сергеевич уверенно и поднимается. — Ради тебя, Лена, справится. Вот увидишь.       Лэйн вымученно улыбается, тоже встаёт, поправляя полы пальто.       — А папу вы откуда знаете? — Вопросом она заполняет путь к дверям.       — Война познакомила. Правда, знакомство это как-то мимо прошло, потом уже, сильно позже случайно на рынке встретились, разговорились, приятельствовать начали.       — Выходит, он не знает родителей Бориса? — Лэйн шустро входит в тёплый и светлый холл.       — Не выдалось, к сожалению. Но ты бы им понравилась, я уверен; хорошие были люди, честные и справедливые. Побольше бы таких.       — Спасибо, что рассказали. — Остановившись возле дежурного, Лэйн оборачивается; понимает, что время пролетело быстро, и теперь хочется скорее вернуться в больницу. — Борис действительно не любит говорить о прошлом.       — Вот что я тебе скажу, девочка, — понижает голос Иван Сергеевич, — раньше он этим прошлым жил. Долго жил. Отпускать не хотел, держал изо всех сил. А с тобой теперь хочет будущего. Ты молодец, что мне все рассказала, молодец. Я разберусь. А ты держись. — Он по-отечески треплет её плечо. — Не сдавайся. Сильной теперь надо за двоих быть, но я точно уверен, что справишься.       Лэйн улыбается, благодарит и спешит на улицу, находя вдруг в себе какую-то точку опоры. Она не может объяснить, откуда та взялась неожиданно, но сомнений в том, что с Борисом всё будет в порядке, больше нет.       Галина Николаевна ждёт в машине, нервно барабаня по рулю. Стоит Лэйн усесться в салон — с тревогой спрашивает, зачем ей был Иван Сергеевич, и получает честный ответ.       — Он обещал всё решить, — добавляет Лэйн и своим мыслям о том, что поступила правильно, кивает. — Борис не предатель, он герой, и я никому не позволю его имя порочить.       Она немного молчит, глядит через лобовое стекло на людей возле высокого серого здания, а потом, словно маленькая девочка, к маме льнёт. В объятия её тёплые прячется, руки на волосах и щеках чувствует. Ещё недавно Лэйн злилась на родителей, что Яна не приняли, что на замужестве настаивали, а сейчас думает, как же правы были, что толкнули её прямиком в руки судьбе.       — Поедем? — утирая очередные слёзы, отстраняется Лэйн. — Вдруг он уже проснулся, а меня нет.       Галина Николаевна смахивает с её кожи оставшиеся капельки, в лоб целует, смотрит с тёплом и безграничной нежностью.       В такое время машин на московских дорогах совершенно немного — и уже очень скоро они возвращаются к воротам больницы. Лэйн оглядывается, ища сумасшедшего Ноа, но в этот раз рядом нет никого. А войдя за ограду все мысли и вовсе выветривается из головы — там остаётся только Борис.       К огромному ужасу Лэйн, он всё ещё лежит без сознания, и она снова преданно садится у палаты — ждать. Время для неё течёт совершенно иначе — оно словно вязкое и какое-то ненастоящее, очень медленное, но при этом неумолимое. Лэйн не хочется ни пить, ни есть — как бы не уговаривали родители, она не идёт в столовую, только крошечными глотками пьёт из термоса остывший за сутки чай, налитый Любой. И продолжает ждать.       За день Борис пару раз приходит в себя — это очень короткие, беспорядочные эпизоды и, как объясняет доктор, совершенно неполноценные. Называет это своеобразной переходной фазой, когда человек ещё не совсем в сознании, и Лэйн не пускает в палату, несмотря на её слабую, но полную надежды просьбу дать побыть рядом с мужем хотя бы пару секунд.       — Ваш супруг, — говорит он, что-то параллельно записывая в журнал, — всё ещё дезориентирован, плохо воспринимает происходящее. Ему нужен только покой. Как только состояние изменится — мы сразу же позволим вам зайти.       Лэйн снова садится и смотрит через стекло. Коридор огромный — она против него совсем крошечная. Родители находятся рядом до момента, пока не просят остаться кого-то одного — Алексей Петрович вновь вызывается дежурить, но Лэйн непреклонна.       — Ты всю прошлую ночь не спала, Еленушка, — мягко говорит он, — нужно отдохнуть хотя бы немного. Подремать, что-нибудь съесть. Что ты с собой делаешь? Этим никак не поможешь.       — Не могу, — качает она головой, — не могу. Пожалуйста…       В комнату ожидания для родственников она тоже идти отказывается — там не выйдет наблюдать, ей же необходимо постоянно следить.       Ближе к десяти вечера Борис вновь открывает глаза — доктора занимают палату, заслоняют его своими спинами, а Лэйн стоит, почти прилипнув к стеклу, и пытается хоть что-то увидеть; слёзы быстро бегут по щекам — от страха и робкой надежды.       — Можно?.. — с надеждой шепчет вышедшей медсестре, но та отрицательно качает головой и, как и остальные, советует поехать домой и вернуться утром.       Однако Лэйн, конечно, и в этот раз уезжать никуда не собирается. Она сидит на лавке, прижавшись затылком к прохладной стене. Прошло больше суток, усталость берёт своё — в голове пусто, будто бы все мысли вынули, и робкие молитвы, полные смущения, тоже, и просьбы к высшим силам, в существовании которых она не уверена. Иногда Лэйн раскачивается из стороны в сторону, иногда замирает как изваяние — а под утро и вовсе проваливается в хрупкий и беспокойный сон, уронив голову на плечо. В своём сознании бесконечно бегает, спотыкается, падает, Бориса зовёт из последних сил, но только силуэты его видит и всё никак не может руками ухватиться.       Будит Лэйн негромкий хлопок закрытой двери — снова пришли доктора, снова заслонили собой койку, снова утро не принесло ничего, кроме новой порции неизвестности. Предыдущие осмотры казались Лэйн довольно длительными, и она, решив, что есть время, плетётся в больничный туалет, чтобы умыть лицо. Тело ноет от неудобной позы, сил в нём почти не осталось, а голова кружится, в глазах с каждым новым шагом темнеет — приходится держаться за стену. Однако до уборной она всё же добирается, обрушивает на лицо пригоршню холодной воды, заново собирает волосы в небрежный хвост.       Умом Лэйн понимает, что надо бы что-то съесть, чаю выпить — но от мыслей о еде начинает беспощадно мутить, как было во время беременности. Предположением этим вдруг пронзает, подобно иглам, ладонь машинально опускается на живот. Но Лэйн сразу от такого отмахивается — вряд ли; она просто вымоталась и нервы сдают.       Обратно до отделения реанимации Лэйн не доходит, её перенимает медсестра и сообщает, что снова приехал следователь, — приходится направиться в уже знакомое помещение. В этот раз допрос ведут из комитета госбезопасности, коротко пояснив, что покушение на жизнь дипломата может иметь не только бытовую подоплеёку, но и куда более серьёзную, уровня государственной важности.       Вопросы почти те же, что задавали вчера, разве что в этот раз мужчина по фамилии Буняк задаёт их по несколько раз, строя предложение то так, то эдак, будто пытаясь запутать, вытащить правду — но Лэйн подобного не замечает, отвечает прямо, если бы и хотела, не в силах была бы юлить. И донос о фиктивности брака следователь стороной не обходит, расспрашивает, кто мог тот написать.       — Я не знаю, — совершенно честно отвечает Лэйн. — Почему вы спрашиваете? Неужели и сейчас думаете, что мы женаты не по-настоящему?       — Гражданка Романова, мы ищем преступника. Всё может иметь значение.       Лэйн думает секунду, то сплетая в замок, то разжимая пальцы, а потом рассказывает про Ноахима — его странное поведение, вчерашние слова; правда, умалчивает о том, что он бредил какими-то связями с иностранцами.       Следователь делает запись в свой ежедневник, чуть хмурит брови, отчего его острые скулы становятся ещё более выраженными.       — Ещё что-то сказал?       Она мотает головой и на всякий случай бормочет:       — Наверное, нет. Я… я очень плохо помню. Простите.       — Разберёмся. — Следователь закрывает ежедневник с негромким хлопком. — Можете быть свободны.       Лэйн возвращается обратно, к ставшему привычным ей стеклу. Там уже сидят родители, глядят на неё с тревогой, сочувствием, несмело предлагают поесть, получая отказ. Тогда мама достаёт термос с чаем — горячим, ароматным, его Лэйн делает жадный глоток. Сегодня она просит их уйти через пару часов — нет смысла всем вместе ждать, да и от их беспокойства ей легче не становится, к тому же отцу наверняка на работу нужно.       День снова проходит незаметно и мимо. Он наполнен всё такими же короткими пробуждениями Бориса, которые приносят Лэйн не то радость, не то ещё сильнейшее беспокойство. Однако этим вечером ей позволяют зайти и даже не на минуту. Снова можно трогать лишь пальцы, но Лэйн и этого в данный момент достаточно, несмело их сжав, она шепчет, как любит, как ждёт, как надеется.       Поразительно, как в такие моменты теряется всякая значимость внешней жизненной суеты. Нет никакой разницы, какие шторы на окнах, сколько платье стоит, что поставить на стол. Те вещи, что занимали мысли, растворяются, блекнут, перестают иметь всякий смысл, а в пяти минутах рука об руку заключено вдруг сразу всё.       Эта ночь тоже ничем не отличается от двух предыдущих — Лэйн всё также отказывается ехать домой, коротко дремлет на больничной лавке, но в момент, когда рассвет неуверенно царапает окна, её сон нарушают: Борис уже полноценно приходит в себя, и вокруг него собирается медицинский персонал.       Лэйн через стекло наблюдает, как ему проверяют пульс и измеряют давление, что‑то спрашивают, делают записи в большую тетрадь. У времени снова нет никакой формы и длительности: для Лэйн, что долго, что коротко — сейчас всё одно. Однако для себя замечает, что солнце встаёт, наступает очередной пасмурный день.       Наконец-то доктора заканчивают все необходимые манипуляции, и Лэйн получает разрешение войти. У койки теперь стоит стул, нет трубок, приборы, кажется, меньше пищат. Шаги Лэйн неуверенные, тихие, она боится помешать, сделать хуже своим появлением, но слабый голос меняет всё:       — Лен… Леночка…       На этом Лэйн не сдерживается, бросается к Борису изо всех сил — откуда они только берутся, ведь казалось, что уже совершенно иссякли. Её ледяные пальцы ложатся в ладонь — ещё слабую, но сегодня тёплую, такую живую.       — Боренька, — шепчет Лэйн с жаром, с неистовой радостью, как при встрече после долгой разлуки, а слёзы быстро бегут по щекам, — любимый мой Боренька…       Глаза его будто мутные, неясные, однако даже так там затаилась нежность. Ответ на касание — слабый совсем, будто бы призрачный даже, но Лэйн бы его не променяла ни на что.       — Настоящая, — Борис дрожащей рукой тянется к щеке Лэйн, вытирает слезинку, — настоящая, Леночка.       — Конечно настоящая, конечно настоящая, любимый, — заверяет Лэйн, поворачивается, порывисто целует его пальцы, костяшки, ладонь; если это сон, она бы предпочла не просыпаться.       — Пи… пить, — просит Борис, хочет сесть, но стоящая чуть поодаль медсестра тут же оказывается рядом и удерживает на месте.       — Вам нельзя делать лишних движений.       Она берёт в руки стакан с тумбочки, но тот сразу же забирает Лэйн. Осторожно и бережно подносит Борису к губам, помогает сделать глоток, немного ждёт, затем ещё пару. Гладит его спутанные волосы, несмело щёку щетинистую трогает — никогда таким не видела; но он всё равно ей самый родной.       Насидеться рядом вдоволь не позволяют — впрочем, Лэйн всего времени мира было бы мало, — Борис ещё слишком слаб, сознание его путанное, нечёткое; капельница и дренаж остаются на месте. Лэйн столько хочется спросить, но при этом молчать, обнять его крепко-крепко, прижаться, дышать, в шею уткнувшись, но страшно причинить боль.       Прерывает всё врач. Говорит, что пациенту необходим покой и отдых, рассказывает о контрольных снимках, будущих процедурах, переводе в обычную палату в скором времени — но на данном этапе нужен непрерывный мониторинг состояния.       — И вам нужно домой наконец, — добавляет он. — Следующего посещения раньше, чем через сутки точно не будет.       — Ты… Дома… Не… Была?.. — Борис не без труда произносит по слову.       — Была, — бормочет Лэйн и почти не лжёт, правда ведь ездила два раза.       Однако попытаться сложить кусочки воспоминаний в мысли почти невозможно — для Лэйн все прошедшие дни ощущаются как под колпаком.       — Отдохни, — слабо просит Борис. — Мне… спокойнее.       — Хорошо, Боренька, хорошо. — Лэйн наклоняется, поправляет подушку. — Всё, как ты скажешь сделаю.       Ей дают ещё пару минут — всё это время они с Борисом держатся за руки, молчат, друга на друга смотрят, но веки Бориса то и дело опускаются, а взгляд надолго не фокусируется. Сознание его сейчас похоже на топь, мысли, как куски мха, по болоту плавают. Он помнит момент выстрела и что тому предшествовало, помнит свой странный сон, где были родители, Нина, мальчишка, которого своим сыном считал. И Лэйн, которая вытаскивала оттуда, не позволив остаться.       Борис не верил никогда ни в бога, ни в другие высшие силы — но чем это было тогда? Объяснить не может, только где-то на подкорке знает, что вернулся лишь из-за Лэйн. Её не было бы — смысла жить тоже никакого не нашлось бы. Но она есть, она рядом, такая усталая, но ему всё равно самая на свете красивая — даже вот так, едва пришедший в сознание, он на свою любимую наглядеться не в силах.       — Домой, — повторяет он слабо, — поспи… Леночка.       — Я поеду, поеду домой. — Лэйн снова целует костяшки его пальцев. — Но скоро вернусь к тебе, обещаю.       Время выходит.       Уходить сейчас — как кусок плоти от себя отрывать, однако Лэйн знает, что это Борису во благо. Да и ей нужно вернуться с новыми силами, чтобы дать ему заботу и поддержку сполна.       В коридоре она говорит с врачом — тот подробнее поясняет, что сейчас сделать предстоит, как должна развиваться ситуация со здоровьем Бориса; строит оптимистичный прогноз. От сердца отлегает немного, в лучшее уже проще верится, страх не так сильно сжимает горло. Это ещё одна точка опоры для Лэйн.       Оставив сумку с вещами Бориса у дежурной медсестры и захватив пустой термос, Лэйн спускается вниз. Вместе с облегчением на плечи легла и новая порция усталости, давит теперь ещё сильнее прежнего, и Лэйн думает, как бы ей в такси не уснуть. Она надевает пальто в гардеробе, поправляет у зеркала шарф, глядя, какая сама всё-таки бледная — даже почти серая, и насколько огромны под заплаканными глазами круги. Нет, такой перед Борисом в следующий раз появляться нельзя — не потому что разлюбит, просто нужно давать ему эмоции хорошие, а не демонстрировать страх.       Лэйн уже подходит к таксофонам, зажав между пальцев монету, когда её окликает мама. Она сегодня одна, снова принесла чай и бумажный свёрток — Лэйн подозревает, что привезла какую-то еду.       — Очнулся! — восклицает Лэйн, так и не тронув трубку. — Он очнулся, мамочка!       Галина Николаевна заключает её в крепкие объятия, разделяя радость. Лэйн коротко рассказывает, что в палату пока нельзя и что собирается поехать домой.       — А папа где? — спрашивает она, когда они вдвоём идут к выходу.       — На работу уехал, а я к тебе. Куда тебя отвезти?       — Домой, — отвечает Лэйн, и сразу ясно, что дом для неё теперь там, где живёт с Борисом.       Правда, без него квартира совсем пустая и безжизненная, очень холодная, словно кто-то запустил в комнаты саму зиму. Оставив пальто и сапоги в прихожей, Лэйн медленно идёт по коридору в сторону спальни и строит в своей голове нехитрый план: вот сейчас возьмёт вещи, смоет с себя запах больницы и липкий страх, затем позвонит Михаилу Наумовичу и узнает на всякий случай, не уволили ли её за прогулы, потом пообедает — пахнет свежим борщом, явно приходила недавно Люба. И мама что-то отдала — бумажный кулёк остался у зеркала.       Да только Лэйн даже первый пункт не выполняет — ложится на подушку Бориса на минутку, утыкается в неё лицом, запах в лёгкие втягивает, представляет, что рядом он, сейчас обнимет в ответ. Но обнимает её только дрёма, которая почти сразу становится крепким сном. Жуткая усталость сама сделала выбор.       Лэйн так спит почти до вечера — не ворочается, снов не смотрит. Её будто выключил кто-то, нажав на кнопку, и это было самое верное решение. Когда открывает глаза, за окном уже неспешно гуляют сумерки, над рекой дымка стелется, начинают зажигать фонари. Какое-то время Лэйн смотрит на Москву, обхватив себя руками за плечи, про Бориса думает, вспоминает, как привёз он её сюда летним днём — подумать только, ещё несколько месяцев и год со дня свадьбы будет! — как комнаты показывал, как спрашивал, нравится ли вид. Каким тогда казался непонятным и страшным, далёким, холодным, чужим — теперь же самый родной.       Постояв ещё пару минут, Лэйн решает больше не тратить время. Захватив из шкафа одежду, она первым делом заходит в кабинет — мама просила позвонить, когда отдохнёт. Трубку снимает отец, но говорят они довольно коротко — Лэйн сама завершает беседу, заметив рядом с телефоном аккуратный список всех звонивших за прошедшие дни.       Звонков не сильно много — лишь пять, но знакомый номер только один, Анин; Лэйн сразу же его набирает и через минутку слышит голос подруги.       — Как ты, Лэйн? — спрашивает Аня. — Как Борис?       — Сегодня пришёл в себя, — отвечает Лэйн и в очередной раз ощущает, как с души камень падает.       — Замечательно! Я очень рада! Мне тётя Галя рассказала — ужас такой. Папа звонил в ту больницу, предлагал помощь, но сказали, что ничего не требуется.       — Передай ему от меня спасибо. — Лэйн слабо улыбается и покручивает провод. — Но там, наверное, и правда врачи хорошие, мне сказали, что лучшие в стране.       — Папа мне тоже так сказал, — со знанием дела подтверждает Аня. — И не с таким помогали. Я хотела зайти, но можно только по пропускам, поэтому тревожить не стала.       — Я только вернулась домой и поспала, — признаётся Лэйн. — Не могла его одного оставить. У тебя какие новости?       — Ой, это всё потом, — отмахивается Аня. — Ты лучше отдыхай, а если будет помощь нужна — говори.       — Ничего не нужно, Анечка, спасибо большое.       Сразу после этого они прощаются, и Лэйн опускает трубку на рычаг. Смотрит с минуту на телефон, а потом вдруг думает, что кошелёк Бориса вместе с остальными вещами остался у неё. Подрывается с места, готовая мчаться в больницу, — он ведь даже позвонить не сможет, если захочет, — но почти сразу понимает, что в текущем состоянии не до походов к таксофонам на первом этаже.       — Всё хорошо, всё хорошо, — бормочет себе под нос Лэйн, пытаясь успокоить стук сердца, отзывающийся и в ушах, и в горле, и везде. — Всё хорошо.       Она выходит из-за стола, добирается наконец-то до ванной, но долго там не задерживается — сразу идёт на кухню, забрав то, что приготовила мама, оказывается, внутри бутерброды и кусок пирога.       Лэйн ставит чайник и, пока закипает вода, берёт чашку — любимую. Она совсем недавно осознала, что такая у неё появилась — раньше совершенно о подобном не задумывалась. В тот день Борис доставал посуду утром — это была суббота после его очередной командировки, — и Лэйн попросила взять для неё конкретную чашку. Кажется, в ней нет ничего особенного — тонкий белый фарфор с цветочной росписью в виде красных пионов, золотой ободок, такая же изящная ручка, блюдце в комплект, — но так она приглянулась Лэйн, даже пить из неё всегда вкуснее.       «Знаешь, — сказал тогда Борис, ставя чашку на стол, — мама тоже всегда пила из неё. Я из первых командировок ей в подарок привёз, уже и не вспомню, откуда именно». — Он даже перевернул, чтобы поверить надпись на дне, но та давно стёрлась временем и водой.       В моменте Лэйн почему-то стало неловко, будто она чужую память пальцами тронула, посягнула на то, на что посягать нельзя, но Борис, наливая заварку, так улыбнулся — аж защемило за ребрами. Лэйн промолчала, обняла его со спины, постояли так тихо немного — и с тех пор Борис неизменно берёт для неё эту чашку, всегда улыбаясь.       Теперь улыбается Лэйн, проводя пальцем по золотистой ручке. Она заваривает чай, садится за стол, достаёт бутерброд, который тут же надкусывает, осознавая, как всё-таки голодна. Неспешно жуёт и думает, что теперь опора её уверенная — но не в чьих-то словах заключённая, она состоит из веры, надежды и огромной любви.       А потом Лэйн убирает волосы под платок и достаёт банку с мукой — несмотря на поздние время она собирается печь пирожки. С вишнёвым вареньем — как Борису нравится.