Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Бориса переводят в обычную палату утром следующего дня — состояние его стабилизировалось, ушла зависимость от интенсивной медицинской помощи. Там светлые стены, большое окно, в которое проникает тусклый свет с туманной улицы, одна койка с жёстким матрасом и тумба — ничего лишнего. Рядом — стойка для капельницы, на которую установлен флакон.       Находится Борис в полусидячем положении — под спиной подушка, которая, кажется, только мешает; дренаж раздражает, состояние беспомощности — угнетает до ужаса. На лице его лежит усталость, боль отпечаталась — она всё ещё прорывается через действие препаратов, но уже не такая острая. Однако ощущение, что он жив, — перекрывает всё; это кажется настоящим чудом.       Благодаря позаботившейся обо всех мелочах Лэйн, Борис одет в свою домашнюю пижаму, и это словно даже сил придаёт — осознание странное, но какое есть. Одеяло укрыло ноги, а бинтовая повязка туго обхватила грудь, спрятав свежую рану.       Первым посетителем стал следователь из милиции, вторым — из КГБ. Оба приехали сразу же после того, как Бориса перевели из реанимации, поочерёдно задали практически идентичный список вопросов. Несмотря на то что некая заторможенность сознания никуда не ушла, Борис уже способен мыслить здраво. И, признаться, к подобным посещениям он был готов с момента, как только пришёл в себя. Сколько бодрствовал, столько и взвешивал он свои будущие действия, совершенно не зная, как правильно поступить.       Первым порывом Бориса было не выдавать Соколова. Они слишком многое прошли вместе, ещё юными мальчишками попав в адскую машину войны. Сколько раз прикрывали друг друга, руку протягивали, делили всё поровну: от хлеба до трофейных «Вальтеров», на курок одного из которых Соколов и нажал. Однако очень быстро пришло осознание, что попытку Соколов может повторить и попасть уже точно в цель. Что будет с Лэйн? В сознании Бориса живо и ярко отпечаталось её осунувшееся лицо, стеклянный взгляд, слёзы. Походка стала шаткой, неровной, хотелось вскочить и придержать. А следом и холодным потом прошибло от мысли, что Лэйн тоже может стать жертвой и инструментом мести — ею рисковать нельзя ни в коем случае.       И Борис всё рассказал следователям, указывая на виновного, правда, отчего-то внутри поселилось ощущение, что он сам — последний подонок.       — И ещё один вопрос, Борис Владимирович, — говорит следователь по фамилии Буняк; он из КГБ. — Товарищ Коган Ноахим Иосифович вам знаком?       — Коган? — переспрашивает Борис. — Нет, не припомню. А кто это?       Однако на подкорке нечто скребётся — какая-то мысль или воспоминание, будто всё-таки знает он человека с таким именем. Но вспомнить — никак.       Следователь ответа не даёт, поднимается, коротко и сухо благодарит за беседу и удаляется; его заменяет медсестра, которой необходимо в очередной раз измерить давление и проверить повязку.       А потом наконец-то приходит Лэйн — Борису дышать легче становится. Сегодня она уже не такая усталая, улыбается, спешит к койке, сжимая ручку корзинки, укрытой белым полотенцем, ставит её на тумбочку.       — Боренька, — шепчет она, усаживаясь на стул, сжимает его руку, целует костяшки, — я так рада тебя видеть, Боренька! Так по тебе соскучилась, родной мой.       — И я по тебе, любимая. — Борис смотрит на неё с безграничной нежностью и готов сворачивать горы.       Они какое-то время просто молча друг на друга глядят. Сказать много нужно — но слова сейчас абсолютно лишние. За прошедшие дни, которые были наполнены удушающей неизвестностью, двое стали ближе, роднее, важнее один одному. Страх подкрепил любовь, расширил её размеры: Борис только ради неё выжил, Лэйн — без него не жила бы совсем.       — Как ты себя чувствуешь? Чем тебе помочь? — Она нарушает тишину первая.       — Ничем, Леночка, я в порядке.       — Ну в каком же ты порядке, Борь? — Лэйн качает головой и негромко цокает, тянется к лицу Бориса, осторожно гладит щёку, убирает со лба волосы. — Что-нибудь принести, может, нужно? Что-то купить?       — Разве что книгу какую, — жмёт плечами Борис. — Газету. Но я надеюсь, что меня скоро выпишут.       Лэйн хмурится: ранение пугает её не на шутку, воспоминания о долгих часах на операционном столе и сутках в реанимации слишком живы в памяти. Даже загадывать насчёт выписки нельзя — так сказал доктор сегодня, когда она только пришла; однако оптимизм Бориса даже вселяет надежду, что период восстановления не займёт много времени, и всё быстро станет как прежде.       — А вещи мои у тебя? — продолжает Борис. — Сказали, что милиция должна была передать.       — Да. — Лэйн утвердительно кивает, затем открывает сумочку, которую до этого повесила на спинку стула.       Сегодня утром она всё тщательно проверила и подготовила, и сейчас кладёт рядом с корзинкой документы, наручные часы, отдаёт в руки Борису обручальное кольцо, которое он тут же бережно надевает на палец.       — Без него уже непривычно. — Борис улыбается, и уголки губ Лэйн тоже приподнимаются.       — И кошелёк, — завершает она, — я там денег ещё положила, мало ли.       — Спасибо, родная. Что бы я без тебя делал?       — Не за что меня благодарить. — Лэйн вновь сжимает его пальцы. — Ботинки в следующий раз привезу. А пальто и одежду, если ты не против, выброшу. Они… Они в крови, наверное. Я… не смогу почистить.       — Сделай, как считаешь правильным. Там в шкафу старое пальто есть, его можешь взять.       Лэйн кивает и снова невольно плачет — столько чувств в ней сейчас, попросту не умещаются. Борис тянется к её скулам, нежно утирает солёные капельки, шепчет, чтобы перестала, — ему невмоготу видеть её такой и знать, что стал причиной душевных ран. А Лэйн не может успокоиться, хотя и пытается, чтобы Бориса не расстраивать, — и так ей хочется крепко его обнимать, прижиматься с силой, целовать отчаянно, но это всё под запретом, чтобы из-за лишних и неосторожных движений швы не разошлись.       — Расскажи лучше, что принесла. — Борис пробует отвлечь, однако в его сознании вдруг крутится что-то важное и совершенно неуловимое.       Пока Лэйн тянется к корзинке и снимает с той полотенце, он пытается ухватиться за неясное ощущение — то появилось в момент, когда в палату открылась дверь. Лэйн принесла это странное чувство с собой, но радость от встречи заглушила его. Только ничего не выходит, Борис не может понять, о чём кричит его интуиция, и это до ужаса злит.       — Пирожки, — говорит тем временем Лэйн и достаёт один, аккуратно протягивая Борису. — С вишней, как ты любишь.       Но, тут же спохватившись, убирает назад.       — А тебе можно вообще пирожки?       — С вишней — конечно! — заверяет Борис с чрезмерным энтузиазмом, закашливается, отчего лицо его, бледное, резко краснеет.       Лэйн становится страшно, она подскакивает с места, готовая броситься звать на помощь, но Борис сжимает её руку и качает головой. Кашель успокаивается быстро, и зашедшееся было в безумном стуке сердце Лэйн тоже приходит в норму.       Однако следующие действия от внимания Лэйн не ускользают и вселяют тревогу: Борис кладёт руку в районе груди, снова кашляет, морщится — пусть и пытается это скрыть. Теперь, оставив безмерное счастье от встречи, Лэйн подмечает детали: дыхание Бориса затруднённое, на ладони, которую прижимал к губам, несколько капель крови.       — Я позову доктора, — решительно говорит Лэйн.       — Не нужно, — хрипит Борис. — Это пугает, но… так и должно быть. Всё в порядке.       Лэйн несмело возвращается на краешек стула. Ей пока очень страшно, неясно — что и как дальше будет, насколько действительно всё серьёзно в долгосрочной перспективе. Нет, она ни за что, конечно, не оставит Бориса ни при каких обстоятельствах — даже при самых страшных исходах, мысли о которых не пускает в голову, — но тревогу изгнать не в силах.       — Нужно измерить давление и температуру. — В палате уже который раз за утро появляется медсестра, и Борис тяжело вздыхает, хоть и знает, что подобное необходимо. — А это что? — Она замечает пирожки. — Уберите немедленно! Сейчас только диета.       — Извините, — испуганно шепчет Лэйн, спешно накрывает корзинку полотенцем. — Возьмёте себе? К чаю.       — Несправедливо, — бурчит Борис, пытаясь за этим скрыть, что рана опять разнылась.       — Отчего ж не взять. — Лицо женщины становится мягче. — Спасибо. А вы ещё успеете пирожков наесться. Давайте руку.       Лэйн встаёт, отходит чуть в сторону, чтобы не мешать, а вскоре они с Борисом снова остаются вдвоём — только без пирожков.       — Вот так всегда, — продолжает он шутливо сетовать. — Но теперь я хотя бы знаю: чтобы получить пирожки надо попасть в реанимацию.       Глаза Лэйн вмиг делают стеклянными, на лицо падает тень. Она качает головой, моргает, пытаясь новую порцию слёз обратно загнать, отворачивается, словно прямо сейчас очень надо дверь рассмотреть.       — Лэйн? — Борис мгновенно теряется.       — Дурак ты, Романов. — Она в который раз встаёт на ноги, но отойти не успевает, Борис ловит запястье и держит на месте.       — Лэйн, прости. Я же просто пошутил. — И опять кашляет.       — Ты понимаешь, что я чуть с ума не сошла, Борис? — Лэйн смотрит на него прямо и предельно серьёзно. — Понимаешь, что случись с тобой что-то… что-то, наверное, я жить бы больше не захотела? Понимаешь? У меня дней страшнее ещё не было. Как кусок от меня тогда отломали, понимаешь? Ещё один кусок.       Вот её две самые огромные раны — нерождённый малыш и Борис на пороге смерти.       — Родная, — шепчет он, тянет Лэйн к себе, на койку усаживает, — не злись.       — Я не злюсь, Борис. Не злюсь. Я люблю тебя. Сильно. И давно. Не знаю, с какого момента, не знаю, почему сразу не говорила… Ты же всё повторял: за двоих любить, за двоих любить! А я не хочу так, понимаешь? Не надо мне за двоих. Я сама любить хочу и умею!       — Умеешь, конечно умеешь. — Он опускает ладонь на её щеку, всматривается в зелень глаз. — Как никто другой умеешь.       — Съешь ещё свои пирожки. — Лэйн пытается улыбнуться, поворачивается, губами дотягиваясь до запястья Бориса и там же целуя. — Сколько угодно тебе их испеку, только домой скорее вернись.       Борис обещает, что надолго в больнице не задержится.       Они ещё немного сидят, иногда негромко переговариваются — обилие слов доставляет Борису заметный дискомфорт. Да и в целом его скоро накрывает усталостью, клонит в сон, затем и доктор заглядывает — решают, что Лэйн вернётся вечером. И когда за ней закрывается дверь, Борис вдруг ловит за хвост то самое странное осознание: имя Ноахим он слышал только от Лэйн. Неужели совпадение?

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Лэйн надевает пальто, забрав то в гардеробе, и неспешно выходит из больницы на улицу, вдыхая полной грудью влажный воздух. Перед крыльцом дождь оставил лужи, с крыши падают капли, разбиваясь о серую плитку, высаженные перед зданием ели кутаются в туманную шаль.       Бредёт Лэйн неспешно, повесив длинную ручку сумочки себе на плечо и спрятав вмиг озябшие ладони в карманы. Пытается примирить внутри тревогу и радость, убедить себя, что дальше ждёт только хорошее, но в голове застревает вопрос: «Почему снова именно с нами произошла беда?»       Неужели солгав всем кругом, что женятся по-настоящему, они с Борисом прогневали кого-то свыше и теперь расплачиваются, несмотря на то, что давно любят искренне? Лэйн хочется верить, что это испытание — последнее. Ведь самим себе уже даже доказали, что друг без друга не могут совсем.       Калитка негромко скрипит при открытии, Лэйн выходит к дороге, решив, что воспользуется общественным транспортом, а перед этим немного пройдётся, дыша свежим, прохладным воздухом. Понимает, что даже не спросила у Бориса, кто виноват в случившемся, ведь он, вероятнее всего, видел стрелявшего. По спине бежит холодок, руки покрываются мурашками, появляется ощущение, что кто-то следит. А ведь Лэйн часто это чувствовала — начиная с того вечера, когда они с Борисом познакомились.       — Елена Алексеевна! — раздаётся тут же, и Лэйн резко оборачивается.       Чуть дальше от проходной стоит тёмная «Волга», а возле неё мужчина в чёрном пальто и шляпе. Лэйн его узнает — следователь из КГБ, который приезжал на беседу.       — Уделите мне пару минут вашего времени. — Он распахивает заднюю дверцу автомобиля. — Осталось несколько вопросов.       Лэйн шумно выдыхает, тянет в лёгкие побольше воздуха. Сейчас она одна — против системы и целого мира. Борис не бросится за ней на Лубянку, чтобы быть поблизости и просто обнять, вытереть слёзы — ему самому сейчас нужна помощь, и права сдаваться нет. На негнущихся ногах Лэйн подходит к машине, садится, сдвигается в сторону, освобождая место и для следователя. Впереди, за рулём, сидит ещё один мужчина, который не представляется.       — Что ж вы нам, Елена Алексеевна, про Когана не всё рассказали? — Буняк сразу задаёт вопрос.       — А?.. — Лэйн смотрит на свои руки, сложенные на коленях. — Я рассказала, что… что помнила.       — А вот товарищ из этой будки, — он пальцем указывает в сторону поста дежурного, — утверждает, что товарищ Коган кричал что-то о связях с иностранцами.       — Мой муж не связан ни с какими иностранцами! — восклицает Лэйн. — Он честный человек, который любит Родину. Он едва не погиб, а взамен получает какие-то глупые обвинения!       — Заметьте, мы — пока — никого не обвиняем. Просто ищем правду. И если кто-то клевещет, то тоже должен за это отвечать.       Лэйн оказывается стоящей на распутье. С одной стороны, она может повторить всё то, что сказал Ноахим — слова его острыми пиками врезались в память. С другой же — страшно навредить Борису; вдруг форменный бред воспримут не так, исказят правду и обвинят? Она вообще жалеет, что тогда начала, лучше бы оставила сказанное на внутреннем дворе МИДа.       — Мы заинтересованы в том, чтобы разобраться в ситуации, — звучит рядом, тихое, почти вкрадчивое. — И ваша помощь может стать очень ценной.       — Зачем вы снова меня мучите? — шепчет Лэйн и поднимает на следователя глаза. — Я не помню, кто и что говорил. Поймите, что мой муж мог… он мог не выжить. Это единственное, что меня беспокоит сейчас.       — Страна должна беспокоить всех граждан в первую очередь, всегда.       — Она меня беспокоит, — бормочет Лэйн и снова отводит глаза, понимая, что её, словно, глупую мышку, загоняют в ловушку. — Всегда беспокоит.       — Постарайтесь вспомнить, что конкретно говорил товарищ Коган, когда приходил.       — Он оскорблял героя войны, — медленно произносит Лэйн. — И должен быть наказан по закону. И тот, кто пытался убить Бориса, тоже. Сейчас мирное время, а кто-то… кто-то просто так стреляет в людей.       — Поверьте, мы именно этим и занимаемся.       — Вы думаете, что это сделал Ноахим? — Лэйн поднимает и поворачивает голову так быстро и резко, что та даже кружится, а в глазах на секунду темнеет.       — Данная информация не подлежит разглашению, — говорит Буняк, затем достаёт из внутреннего кармана пальто небольшой блокнот и ручку и что-то записывает; Лэйн же понимает, насколько глупо её предположение, ведь Ноа в то время был в издательстве. — Если вдруг вспомните ещё что-то важное, то позвоните.       Лэйн забирает листок, складывает вдвое и убирает в карман. Затем получает разрешение идти и торопливо покидает машину, в которой от волнения стало нечем дышать. Сразу же идёт к остановке, стараясь не сорваться на бег, не оборачивается, а сердце бьётся о рёбра так громко — наверное, на другом конце Москвы его слышно.       Возле остановки останавливается трамвай — Лэйн в него почти что вбегает, едва не падая на ступеньке, не смотрит даже на номер, сжимает прохладный поручень двумя руками, прислоняется лбом, чтобы унять вспыхнувший в теле жар. Убеждает себя, что всё в порядке, что Борису ничего не угрожает, а вопросы эти — попытка докопаться до истины.       Трамвай, как оказывается, поворачивает в противоположную сторону. Лэйн приходится пересесть на другой, чтобы наконец-то добраться домой. Там она сразу находит несколько книг, складывает газеты, которые приходили в последние дни, — готовится к вечернему посещению больницы. Затем звонит родителям, чтобы узнать номер Ивана Сергеевича, ему сообщает, что Борис пришёл в себя и очень коротко делится своим разговором с чекистами. Иван Сергеевич просит самой не тревожиться и Бориса не тревожить зря — всё решат и со всем разберутся без них; сейчас важно только выздоровление. Лэйн с этим более чем согласна.       Жизнь с того момента меняется — для Лэйн она теперь сосредоточена вокруг Бориса ещё сильнее, чем до этого. На работе в издательстве она договаривается о смене графика: приезжает на работу на час раньше, не обедает, уходит теперь в три — и каждый день ездит к Борису в больницу, чтобы сидеть рядом до самой последней позволенной им минуты.       Лэйн готова с ложки Бориса кормить, если потребуется, но он собирается как можно скорее встать на ноги и не становиться обузой. Он делает первые шаги вместе с Лэйн — она семенит рядом, поддерживает и подбадривает, радуется как за себя. Дыхательная гимнастика, лекарства, выполнение всех рекомендаций врачей — Борис, наверное, ещё никогда таким прилежным не был; и это действительно даёт свои плоды.       Со второй недели уже позволены недолгие прогулки — и Борис с радостью этим пользуется, по вечерам выходя на свежий воздух вместе с Лэйн. Они спешно проходятся по дорожкам, ещё окрашенным кое-где серым снегом, говоря обо всём на свете, затем возвращаются — пока такого маршрута хватает с лихвой, даже он вызывает одышку и кашель, но радует, что с каждым разом становится всё легче и лучше.       Борис не признаётся, но боль его тоже беспокоит регулярно — она куда менее интенсивная и всё более редкая, однако продолжает заглядывать, особенно после движения. Подкрепляется она ещё и неизвестностью — заглядывающий время от времени Иван Сергеевич не рассказывает ничего про Соколова, лишь твердит: «Из больницы выйдешь — узнаешь всё». Это злит.       — Его хотя бы нашли? — спрашивает Борис во время очередного такого разговора и какое-то время протяжно кашляет, прикрыв губы белым платком. — Я переживаю за Лэйн.       — Ей он не навредит, можешь не волноваться, — заверяет Иван Сергеевич.       — А Ноахим этот… Что? — продолжает Борис.       С Лэйн он эту тему не обсуждал, а вот с начальником поделился — тот в ответ поведал про инцидент возле больницы и про короткую встречу в МИДе. Борис про себя в очередной раз восхитился женой: какая она решительная, смелая, ему преданная — но всё равно хрупкая, заставляющая о себе волноваться.       — С ним тоже ведётся работа. Не забивай себе этим всем голову — все будут наказаны.       Борис только вздыхает — не то чтобы он сильно жаждал наказаний и крови, просто хочется знать, что ни Соколов, ни ещё кто-то не навредит его Леночке.       А что касается Ноахима — он пропал из издательства, что немало удивило саму Лэйн. Узнала она об этом в тот же день, в который вернулась к работе. Тата шепнула, что якобы уволился по причине приглашения на хорошую должность в другом месте, а через пару дней о нём уже и вовсе не вспоминали. Будто и не было такого человека в стенах старого здания на Кузнецком мосту.       Так и идёт жизнь, которая медленно входит в привычку. Дни становятся больше, солнце ярче светит, теплеет; весна. Только Лэйн с каждым своим приходом видится Борису всё сильнее уставшей и бледной, а тени под глазами темней и темней.       — Родная, — осторожно произносит Борис во время их привычной прогулки; вторая неделя его болезни подходит к концу, — может, тебе завтра дома остаться? Суббота, поспи подольше, отдохни наконец.       — Я не устала, — отрезает Лэйн, хотя на деле это враньё.       Возвращаясь домой, она только и может, что лечь в постель, — даже на ужин не остаётся ни сил, ни желания. Но она не жалуется — ни маме, ни Ане, ни кому-то ещё. Знает и помнит, что сейчас время такое — сильной за двоих быть.       Иногда, когда сидит или стоит в трамвае, глядя в окно — часто вызывать такси накладно, а пользоваться возможностью ездить с шофёром Бориса неловко, — Лэйн думает, что, наверное, таковы наказание и плата за нелюбовь. Она и правда виновата перед Борисом за то, что было в их семье в самом начале, — теперь же доказывает, насколько сильно к нему привязалась.       — Я вижу, — качает головой Борис и останавливается, чтобы перевести дух. — Пожалуйста, Леночка, я за один день не пропаду здесь. Ты мне книг и журналов снова привезла, с Константином Макаровичем из кардиологии в шахматы поиграю или в нарды. И со службы — Иван Сергеевич говорил — на днях заедут ребята. А ты совсем худенькая стала, до моей выписки от ветра падать начнёшь.       — Не выдумывай. — Лэйн цокает, поправляет бережно на груди Бориса шарф. — И потом, мне без тебя так одиноко — хоть вой.       Борис понимает, о чём она сейчас говорит, — самому ему днями напролёт только и хочется, что увидеть скорее и за руку взять. Лэйн с собой будто дом приносит — родной и уютный, такой необходимый среди больничных стен. Никакие книги и шахматы не могут заменить часы рядом с человеком, которого не просто больше жизни любишь — Лэйн и есть для Бориса жизнь.       Начинает мелко и липко сыпать с серого неба не то дождь, не то снег — и приходится вернуться в палату.       А завтра Лэйн снова приходит. И послезавтра. И каждый последующий день вплоть до выписки.       В последний мартовский день Бориса наконец-то отпускают домой. Он, собирая вещи, с иронией думает, что в последний день февраля сюда попал — у судьбы поразительная точность в датах.       За месяц в больнице Борис окреп, боли почти сошли на нет, с груди сняли повязку, обнажив неприглядный рубец, — теперь смотреть в зеркало ещё неприятнее. Список рекомендаций и противопоказаний вышел огромным — и самым печальным в нём оказался пункт о запрете курения. Сколько раз Борису хотелось взять сигарету да затянуться едким дымом — не счесть, но каждый из них он мужественно выдержал.       Вернуться домой Борис решил в одиночестве — попросил Лэйн не встречать, вызвал такси через таксофон, но разве эта упрямица слушает, если чего-то захочет? Потому сидит на лавочке, поставив на колени сумочку, и преданно ждёт.       — Вот несносная! — восклицает Борис, медленно направляясь к ней, но улыбается; рад. — Я, может, за цветами для тебя хотел заехать, а ты сюрпризы портишь.       Лэйн ему навстречу поднимается и ближе тянется — для поцелуя.       — Твоя выписка — мой главный подарок, — говорит она. — И я приехала сразу его получить.       Борис смеётся, подаёт локоть, неспешно ведёт к высокой ограде, за которой уже ожидает машина. Весну сейчас будто кто-то выкрутил на максимум — светит яркое солнце, птички поют, первые листочки пробуждаются ото сна.       И очень скоро, поставив сумку с вещами на пол, Борис выдыхает — дома. Он не был здесь всего месяц, а по ощущениям целую жизнь, но изменений не видит — всё ровно такое же, просто ещё год назад воспринимал это место только стенами да полом, а не чем-то родным. Лэйн здесь всё изменила: добавила запахи — своих духов, каких-то эфирных масел, которые капает на наволочки после стирки; звуки — шагов, мурлыканья песен под нос, шелеста платьев, смеха; цвета — новые шторы, подушки, картина в зал; чувства — любовь, заботу, нежность.       — Пообедаешь, Боренька? — спрашивает Лэйн, снимая туфли, потом расстёгивает плащ.       — Чуть позже. — Борис тоже стягивает с плеч верхнюю одежду, аккуратно вешает на крючок; говорит: — Так хорошо наконец-то вернуться, ты бы знала! — И увлекает её в свои объятия, осторожно прижимая к груди.       — Знаю, родной. — Лэйн смотрит снизу вверх и старается не задеть затянувшуюся рану. — Мне без тебя всё здесь не мило было, а сегодня будто после долгой дороги домой пришла.       — Я так скучал, — качает головой Борис, обхватив лицо Лэйн ладонями, глядит в хвойный цвет зрачков.       Только говорит он сейчас совершенно не о квартире, а о ней — той, что стала его путеводной звездой среди бескрайней пустоши и темноты; той, что свою жизнь ради него остановила; той, о которой ещё недавно не знал совсем, а сейчас жить без неё не смог бы. Борис наклоняется, касается губ Лэйн своими — осторожно и медленно, будто она хрустальная. Их поцелуи в больнице всегда были короткими, как у кого-то сворованными, чаще — в щёку в знак приветствия или очередного прощания. Сейчас же целовать можно открыто, с каждой секундой делая это только смелей. Не бояться ладонь со щеки опустить на талию, а после и ниже, почувствовать, как её тонкие пальцы сжимают на затылке волосы, как губы шире распахиваются, жаждущие и готовые продолжать.       Нежность в секунду обращается страстью, Борис делает шаг вперёд — Лэйн синхронно назад; так становятся ближе к спальне.       — Я тоже соскучилась, — шепчет Лэйн, оторвавшись всего на секунду, — так сильно по тебе соскучилась.       Снова целуются, продолжая делать шаги — неуверенные, шаткие, но в единственно важном сейчас направлении. Миновав примерно половину длинного коридора, Борис хочет привычно подхватить Лэйн на руки, отнести в постель, но она уворачивается, ловкая, хихикает, напоминает:       — Доктор сказал, что тебе нельзя поднимать тяжести.       — Где ты тяжесть увидела, птичка? — Борис улыбается, медленно идёт к ней, заискивающе тянущей руки и продолжающей двигаться спиной вперёд и сокращать расстояние до желаемого.       — И избегать физических нагрузок! — поддразнивает его Лэйн, на что оказывается захваченной в плен крепких объятий и прижатая к стенке.       — Значит, — хитро тянет Борис и тычется кончиком носа ей в шею, — ты сегодня будешь сверху. — А затем бёдрами прижимается ещё ближе, давая почувствовать своё возбуждение.       Лэйн вспыхивает, щёки алеют, жар внизу живота разливается с большей силой. Она хочет что-то сказать, но Борис вновь целует — так, что дышать становится нечем, но нужно ли это дыхание прямо сейчас, если он — и есть кислород?       Всё также не разлучаясь, они доходят до спальни — одежда на пол падает; смотрят друг другу в глаза, замерев на пару мгновений; солнечный свет из окон гладит кожу. Борис ещё в брюках, на Лэйн — только бельё и чулки, но сейчас им жизненно важно остановиться и просто смотреть. Кажется, что несмотря на ежедневные встречи, они изменились, и дело не только во внешнем: Лэйн похудела, теперь сильнее выступают острые рёбра, а под глазами пролегли круги от постоянного недосыпа; у Бориса появился новый шрам — он длинный, светло-розовый, тянется от подмышечной впадины почти до середины груди, ему не хватает немного, чтобы с другим рубцом встретиться.       Несмело, дрожащими пальцами Лэйн касается напоминания-линии, следит за реакцией: страшно причинить боль. Борис в ответ словно смущается, закрывает её руку своей, несильно сжимает, держа на месте, почти возле сердца. Произносит негромко:       — Он некрасивый и по ощущениям неприятный. Не трогай лучше.       — Мужчину украшает не галстук, а ум, Романов. — Лэйн отвечает ему смело и без капли сомнений или же лжи. — А шрам… я его люблю, потому что теперь это часть тебя, понимаешь? — Она, несмотря на препятствие, всё же проводит по рубцу до самого конца; не испытывает ни отвращения, ни страха, ни ещё чего-то, сразу же гладит и старый. — И этот тоже люблю. И всё, что с тобой связано, я тоже, Борис, люблю.       Борис снова целует — не чтобы от шрамов отвлечь, а потому что это необходимость, возведения в степень. Потому что не скучал он, а истосковался по её родному запаху без примеси больничного, по прикосновениям, по возможности обладать сразу всей. Он на ощупь справляется с застёжками пояса, отчего чулки скользят вниз по ногам Лэйн, сразу же и бельё опускает, а затем укладывает её поперёк постели и рядышком опускается сам.       Лэйн нежно гладит щёку Бориса — он улыбается, возле глаз и рта собираются лучи морщинок. Для Лэйн они не напоминание о возрасте, а нечто настолько родное, дорогое сердцу, что нет на свете таких слов, чтобы объяснить.       — Когда ты так на меня смотришь, Романов, — говорит Лэйн, за шутливым тоном пытаясь скрыть не просто свою любовь, а уже, наверное, откровенно помешанность, — я душу тебе готова продать.       Борис смеётся. Мягко, тепло, с нежностью такой, какая смогла бы залатать даже раны, если бы стала лекарством. Ему ещё временами побаливает за рёбрами, но с Лэйн это совсем незаметно, она своим присутствием вытесняет буквально всё. С их встречи прошло даже меньше года, а жизнь повернулась совершенно причудливо, как Борис не мог себе загадать.       — Люблю тебя, лиса, — говорит он, ловит её запястье, целует каждый пальчик по очереди, — безумно люблю.       — Лиса, курага… каждый раз что-то рыжее, — теперь смеётся Лэйн. — Хорошо, что не тыква.       — Я запомню и обязательно чуть позже применю. — Успевший отвлечь, Борис теперь легко укладывает Лэйн на лопатки и нависает сверху.       Она ахает он неожиданности, а затем стонет — Борис сжимает грудь, обтянутую ещё белым кружевом, гладит, ласкает, наслаждается, отчего на лице застывает выражение полнейшего удовлетворения. Лэйн отвечает, зарываясь ладонью в его волосы на затылке, привлекает к себе, распахнув губы для поцелуя, — и получает незамедлительно. Они целуются жадно, голодно, языками сплетаются, громко стонут друг другу в рот — сейчас слаще самых вкусных конфет.       Борис на секунду отвлекается, берёт Лэйн за руку и опускает её на свою возбуждённую плоть — пальцы несмело и совсем легко сжимаются на натянутой ткани, а в зрачках застывает смущение.       — Мне приятно, когда ты меня трогаешь, — шепчет Борис, спуская с плеча Лэйн бретель бюстгальтера.       Закусив губу, Лэйн гладит смелее, ладонь прижимает сильней, а второй рукой пытается справиться с пряжкой ремня — Борис ей помогает. Между ними доверие, понимание без лишних слов. Несмотря на жгучее желание, нет лишней спешки — как минимум этот день только для них, и насладиться хотят сполна.       — Ляг на спину, — едва слышно просит Лэйн и пытается побороть свой стыд от мыслей, которые пришли в голову.       Борис исполняет послушно, тянет под голову подушку, чтобы устроиться удобнее, следит, как Лэйн поднимается на ноги, немного неловко, не совсем уверенно, но это он тоже любит в ней — подтверждение, что лишь его она.       Лэйн окончательно справляется с брюками, несмело снимает их вместе с бельём, с преувеличенной аккуратностью вешает на створку шкафа, словно минуту назад не бросали все прямо под ноги. Возвращается к постели неспешно, на ходу спуская с плеча и вторую бретель — Борис смотрит теперь, приподнявшись на локтях, его взгляд больше не ясное небо, а эпицентр грозы. И среди этой бури Лэйн читает не только желание, но и восхищение, а ещё — ничем не прикрытую нежность; она справляется с застёжкой за спиной и обнажает грудь.       — Ты изумительна. — Борис садится на постели, притягивает Лэйн к себе, устраивает на своём колене, скользит лаской по внутренней стороне бедра. — Восхитительна. Совершенство.       — Боренька…       В его имени сосредоточены все её чувства; Лэйн бы им заменила даже «Люблю». Она целует сама, закрыв глаза и обняв за плечи, и одновременно возвращает руку на плоть — двигает пальцами по твёрдости уверенно, плотно обхватив, опускается, затем поднимается до вершины, никуда не спешит. Борис оппонирует, легко вводя в её горячее лоно палец — поцелуем ловит долгий вдох, — сразу добавляет второй, повторяет темп, который Лэйн сама задала.       В чём прелесть любви? Ей плевать на условности. Разве сейчас способны они думать о приличиях, о том, что могут сказать другие, каким должен быть облик гражданина государства советского? Нет, лишь делать то, что доставляет удовольствие, — целовать где вздумается, прикасаться, как хочется. Любовь — это, может, и не анархия, но точно бунт против лицемерных устоев и фальшивой правильности. И теперь, после пройденного за короткий период, после пережитого, после неизвестности и страха Лэйн уверена, что если нужно переступить через правила — она переступит, не задумываясь; но какие вообще могут быть правила у любви?       Поэтому Лэйн отстраняется, смотрит внимательно, трепещет — и от того, что они прямо сейчас делают, и от смущения, и от предвкушения.       — Пообещай, что не будешь ругаться, — шёпотом просит она.       — Что? — Такая просьба сбивает Бориса, он пару раз моргает. — Ты о чём, родная?       — Пообещай, Боря.       — Не буду. — На деле он бы мир уничтожить пообещал, лишь бы она снова прикоснулась. — Обещаю.       Лэйн кивает, а внутри у неё всё замерло. Целует плечо Бориса, ключицы, вновь шрамы — он расслабляется, улыбается, прикрывает глаза, отдаваясь ласкам. Будто кошка, Лэйн ускользает с его колена, становится между разведённых в стороны ног, упирается в бёдра, дорожку поцелуев прокладывает всё и ниже.       Когда горячие губы касаются пресса, Борис поднимает веки, контролируя происходящее: видит, как Лэйн опускается на колени, не переставая тело его целовать.       — Что ты делаешь, Леночка? — Борис удивлён.       — Хочу до тебя дотрагиваться, — одними губами отвечает Лэйн и преданно смотрит в глаза. — Как… Как ты до меня иногда дотрагиваешься.       — Тебе не нужно это делать, милая, — говорит Борис и гладит её волосы, а сам рехнуться от такого вида готов. — Вставай с пола.       — Я хочу. — Ясно и коротко.       Обхватив плоть у основания, Лэйн трогает вершину кончиком языка — Борис реагирует хриплым стоном и сжимает её пряди на загривке. Лэйн рисует пару кругов, поднимает глаза, удостоверяясь, что всё делает верно. Она руководствуется лишь своими внутренними ощущениями и воспоминаниями о том, как её обычно ласкает Борис. Ей боязно сделать что-то не то, но стыдно спросить, и даже здесь он приходит на помощь, подсказывает:       — Двигай ладошкой, — кладёт свои пальцы поверх её, показывает, как правильно. — Трогать можешь не только языком, но и губами.       Лэйн слушается, гладит неторопливо пальцами, губами плотно обхватывает, стараясь зубами не задеть. Она как студентка — старательная и прилежная, исполняющая всё заданное, но не чтобы получить похвалу — дать ей хочется больше, чем получить для себя.       Каждый рваный вдох, что вырывается из груди Бориса, каждая дрожь в его теле — всё это только разжигает в Лэйн огонь. Ей жарко и влажно, желание не тлеет внутри — пылает, заполняет всю. Осознание контроля над Борисом кружит голову, ведь именно она сейчас — причина, по которой на его лице застыла блаженная нега. Он тихо стонет и улыбается, но позволяет Лэйн всё делать самой — не контролирует ни скорость, ни глубину, но слишком глубоко у неё и не выходит.       — Иди ко мне. — Борис мягко Лэйн отстраняет, помогает подняться, а затем его оседлать.       — Тебе понравилось? — Лэйн цепляется за плечи Бориса, приподнимает бёдра, принимает его легко, одним лишь толчком, настолько возбуждена; протяжно стонет от полноты, закатив глаза.       — Понравилось, любимая, конечно понравилось. Но я хочу всю тебя чувствовать, — проговаривает Борис быстро, убирает с её лица прилипшие волосы, увлекает в поцелуй.       Лэйн сама начинает двигаться, уверенно, быстро — ей нравится эта позиция. Она трётся о Бориса грудью, так близко они, чувствует глубоко, он давит на стенки приятно до безумного. Пальцы его с силой впиваются в ягодицы, помогают держать темп. Они сплетаются телами, дрожат от удовольствия, целуются до головокружения, но остановиться не в силах. Пытаются наверстать то упущенное, что забрал у них страх, но знают, что всегда будет мало.       — Мне так… так… — задыхаясь бормочет Лэйн, ещё ускоряется, прижимается близко настолько, что осталось только срастись. — Так хорошо… Боренька… Любимый… Боренька…       Борис кусает ей мочку уха, затем кожу на шее, тут же отметину зализывает и зацеловывает. Лэйн делает ещё несколько быстрых, рваных движений — и это финал; она хватает ртом воздух, запрокидывает голову, зажмуривается, чтобы мир вокруг не кружился. Но Борис не позволяет остановиться, сам её на себя насаживает, наслаждаясь пульсацией, жаром и теснотой, — это становится и его крайней точкой, на которой глаза закатываются от удовольствия.       Они замирают, смотрят, молчат — кажется, что уже без слов говорить научились. Борис проводит пальцами по щеке Лэйн, убирает ресничку упавшую, потом кончик носа целует и прижимает её, такую родную и нужную, ближе к себе.       — Люблю тебя… — шепчут одновременно и смеются; затем укладываются на подушки, крепко друг друга обняв.       — Нужно тебя покормить, — делает новую попытку Лэйн, хочет подняться, но Борис удерживает её возле себя.       — Нет, нет, нет, — качает он головой, — доктор сказал, что мне нужна забота, поддержка, а если ты сейчас уйдёшь, то кто будет заботиться и поддерживать?       — Ты хитрый кот, Романов! — опять смеётся Лэйн, переворачивается на живот, болтает ногами в воздухе, пальцем гладит его грудь. — А если я скажу, что пирожки испекла? Что на это ответишь?       — Отвечу, что нужно хорошенько подумать, пирожки — это серьёзно. — Борис деланно хмурится, имитируя бурную мыслительную деятельность, а потом добавляет без капли шутки: — Когда ты только успела, Лэйн? Вчера до позднего вечера у меня была.       — Если очень захотеть — можно в космос полететь. — Лэйн звонко чмокает его в губы и, пользуясь моментом, всё же выбирается из объятий и встаёт.       Борис, сев поудобнее, следит, как она, обнажённая, подходит к шкафу и достаёт пеньюар, который тут же опускает на плечи.       — Всё-таки ты очень похудела, — констатирует он. — Довёл тебя.       — При чём ты здесь? — оборачивается Лэйн. — Просто вышло так, ничего страшного.       Она возвращается к кровати, кладёт в ногах халат для Бориса.       — Я сейчас на стол накрою и позову тебя, хорошо?       — Можешь только пирожки! — заявляет Борис.       — Нет сил с тобой, Романов! И с пирожками твоими тоже!       Он смеётся и провожает Лэйн взглядом, полным беззаветной любви. Вот он — дом, в любом месте, вне зависимости от городов и стен, рядом с ней. Заложив руки за голову, какое-то время ещё остаётся в постели, смотрит в потолок, думая обо всём и ни о чём одновременно.       Потом Лэйн кричит из кухни, что еда на столе, — Борис поднимается, направляется к ней, но телефонный звонок тормозит его на половине пути; это Иван Сергеевич. Времени он много отнимать не намерен, только сообщает, что завтра заедет в районе полудня и расскажет обо всём, что для Бориса оставалось за кадром, — на том и прощаются.       Опустив трубку на рычаг, Борис с минуту просто стоит, будто морально готовясь к принятию правды, а потом сам себе говорит, что сейчас значение имеет только его семья, а остальное — сильно вторичное. И идёт наконец-то к Лэйн, зная, что в ближайшие сутки не будет думать ни о чем, кроме неё.