Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Как и было оговорено, Иван Сергеевич приезжает домой к Романовым в двенадцать часов. К тому времени у Лэйн уже накрыт в зале стол и даже чайник согрет — правда, от обеда гость отказывается, а вот на чай соглашается с большим энтузиазмом.       — Как себя, Борис, чувствуешь? — спрашивает Иван Сергеевич, занимая предложенный ему стул возле окна.       — Завтра ещё денёк отдохну — и готов вернуться на службу! — с энтузиазмом заверяет Борис, на что Лэйн недовольно цокает, разливая заварку по чашкам.       А Борис действительно за сутки начал ощущать себя куда лучше — не зря говорят, что дома помогают и стены. Одышка, кашель, боль за рёбрами не исчезли, разумеется, но появилось желание что-то делать и проживать все свои дни в полную силу. Не откладывать больше на завтра действительно важное, чаще говорить Лэйн о любви, вспомнить про вещи, которые нравятся, а не только заполнять дни долгом и списком дел.       Но необходимость вернуться к работе тоже есть — для Бориса эта огромная часть жизни, которая когда-то сильно помогла. Просто теперь собирается научиться держать баланс, пореже задерживаться, в выходные становиться лишь мужем — не дипломатом.       — Про это мы ещё поговорим, — обещает Иван Сергеевич.       — Что с Соколовым? Расскажите уже наконец, — просит Борис и следит, как Лэйн садится рядом за стол.       Иван Сергеевич подавляет тяжёлый вздох — и в голову сразу лезут недобрые мысли. Весь месяц, проведённый в больнице, Борис свято верил, что Соколов арестован, был спокоен за Лэйн, сейчас же запоздалая тревога разевает пасть, впивается в и без того натянутые струны нервов.       Лэйн беспокойство передаётся по воздуху — она кожей чувствует, как Борис напряжён, видит, как его пальцы в кулак сжимаются. А затем страх становится её собственным: ведь если нелюдь, пытавшийся Бориса застрелить, на свободе, то что мешает ему повторить попытку? К горлу мгновенно подступает прогорклый тошнотворный комок.       Для Лэйн многое изменилось за прошедшие недели, многое ей пришлось осознать и принять. В первую очередь, это, конечно, безусловная и безумная любовь — у самого края потери осознания куда ярче обычного. Лэйн поняла, насколько она привязана, насколько зависима от того, что происходит с Борисом — если ему больно, то и ей жутко болит. Она бы не бросила его ни в каком состоянии, осталась бы рядом при любом, даже самом страшном, обстоятельстве — теперь знает наверняка.       Ещё Лэйн прекрасно осознаёт, что не будет, как раньше. Борис больше не тот человек, с которым она попрощалась до вечера в последний день февраля. И изменения эти не только физические — но и они тоже, ведь простреленное лёгкое никаким образом не может оставить здоровье прежним — раны пролегли куда глубже кожи. Бориса предал человек, оставшийся одним из немногих близких и хорошо знакомых, — с этим не просто жить. Лэйн пыталась несколько раз поговорить, облегчить боль душевную, разделить на двоих, да только Борис отгородил эту историю, на замок запер и выбросил ключ — ему проще так.       Пауза за столом затягивается — затем происходит беззвучный диалог. Иван Сергеевич бросает короткий взгляд на Лэйн, будто спрашивая, можно ли при ней говорить, Борис едва заметно кивает — у него от жены секретов нет. Тогда Иван Сергеевич делает глубокий вдох и произносит негромко:       — Соколов застрелился тем же вечером. Из того же пистолета, которым пытался застрелить тебя.       Борис поднимается так резко, что стул падает, громко ударяясь о паркет, а Лэйн ахает, прикрыв ладонью рот. Иван Сергеевич удручённо молчит — гонцом с плохими вестями всегда быть тяжело.       — Боря… — шепчет Лэйн, глядя, как Борис быстрым шагом направляется к выходу из комнаты; затем наклоняется, цепляется за спинку стула, чтобы поднять.       Пару минут звенит тишина. Лэйн почти не дышит, перед собой глядит, Иван Сергеевич пальцем чертит на скатерти неясный узор. Ждут Бориса — и тот возвращается с бутылкой водки и двумя рюмками. Ставит рядом со своей тарелкой, садится, пробку снимает и наливает до краёв.       — Боря, тебе не… — начинает было Лэйн.       — Не сейчас, — обрывает он довольно жёстко, и Лэйн не смеет продолжать, плотно сжимая губы.       Одну стопку Борис ставит перед Иваном Сергеевичем, другую сам берёт, выдыхает шумно, воздух, как нечто тяжёлое из лёгких выталкивая, а затем залпом пьёт, ничего не говоря и не чокаясь. Иван Сергеевич тоже рюмку опрокидывает и накалывает на вилку кусок мяса, чтобы закусить.       — Дальше что? — хрипло спрашивает Борис, надламывая ломтик хлеба, вертит между пальцами, но в рот не кладёт; не лезет в горло кусок.       Иван Сергеевич рассказывает лаконично, однако не упускает важного. По окончании войны Соколов поступил на службу в МГБ — после расформирования ведомства перешёл в КГБ. Служил всегда хорошо, поднимался по карьерной лестнице, достигнув звания майора; оттого выуживать некоторую информацию ему не составляло особого труда — и он, не стесняясь, следил за жизнью Бориса всё время.       — Получить хоть какие-то сведения о ходе расследования было сложно, — сетует Иван Сергеевич, — да и вообще, ситуация не из простых, но благо старые товарищи помогли.       Оказывается, Соколов не просто смотрел — он скрупулёзно конспектировал каждый промах Бориса и каждое мало-мальски важное событие. Наблюдал — как охотник выслеживает в засаде дичь. И казалось бы, глядит он через призму собственного мнения и пусть, но в какой-то момент — это случилось примерно после того, как подняли вопрос о переводе Бориса в Вашингтон, — нанёс первый удар.       Как прилежный ученик, Соколов абсолютно всё записывал: Жанна Степанова, артистка ресторана «Пуща», задержанная при попытке ввезти в Советский Союз иностранную прессу и пять импортных блуз в целях спекуляции, получила задачу познакомиться с дипломатом и довести до постели и скандала.       Лэйн хмурится на этой части рассказа — она и без того напряжена и встревожена, а прошлые любовные похождения Бориса и вовсе выбивают из колеи. Она умом понимает, что это всё в прошлом, а прошлое не исправишь и не перепишешь никак, однако сердце стучится как безумное, а к горлу подступает ком слёз. Уткнувшись взглядом в тарелку, Лэйн кусает губу и умоляет себя не разреветься — вроде ничего не происходит, самое страшное позади, но от долгого перенапряжения любая мелочь способна спустить курок.       От Бориса это состояние не ускользает, несмотря на его собственную бурю, бушующую внутри и сметающую на пути всё. Он осторожно сжимает пальцы Лэйн — отчего она поднимает глаза — улыбается уголком губ, чтобы успокоить и приободрить.       — Скандала не вышло, — констатирует Иван Сергеевич, постукивает донышком рюмки по столу, чтобы руки занять. — Дальше ты знакомишься с Леной, и Соколов начинает вести свои записи ещё и по ней.       По спине Лэйн бежит холодок — она невольно сглатывает, вспоминая те ощущения слежки, что иногда возникали. Будто у стен есть глаза, и те впиваются взглядами, прожигают ими до костей кожу.       — Примерно в то же время он знакомится с Машей, и эта, мать её, дура, выносит из МИДа сплетни.       — Это была случайность или целенаправленное знакомство? — спрашивает Борис. — И что с ней сейчас?       — Она уверена, что случайность, я же думаю, что нет. Министр инициировал служебное расследование, а её уже уволили — как бы там ни было, распространять любые сведения за пределами ведомства непозволительно.       — Дура, — подтверждает Борис и качает головой. — Она Соколова и на Новый год к Валентину с Раисой притащила; вот так случайность.       На это Иван Сергеевич машет рукой, мол, тоже в курсе. Воцаряется недолгое молчание, после которого рассказ возобновляется.       В течение нескольких месяцев Соколов продолжал слежку, а также писал доносы, дабы попытаться скомпрометировать Бориса в глазах руководства и спецслужб, тем самым отрезав от пути в Америку, однако — не вышло.       — Затем он узнал, что ты, Лена, выходишь на работу. — Иван Сергеевич выдерживает очередную паузу, в этот раз словно давая время подготовиться, и за столом, кажется, уже знают, о ком пойдёт речь. — Ноахим Коган — прихвостень Соколова. Он давно и плотно сидел на крючке чекистов, но подробности я выяснить не смог; засекречено. Устроить его в «Прогресс» не составило труда, после доноса о якобы фиктивности брака это было легко обосновать. Он следил, докладывал, по указке Соколова несколько раз пытался очернить тебя, Борис, в глазах жены.       — Почему ты мне не рассказывала, Леночка? — довольно спокойно спрашивает Борис, а у Лэйн всё внутри сжимается тугим прутом вины. — Почему молчала?       Она неловко выдёргивает свою ладонь из его хватки, сплетает пальцы в замок, пристально на них смотрит, словно нашкодившая школьница. Мелькает мысль: а вдруг, поделись она с Борисом сразу, ничего не было бы?..       — Я… — шепчет Лэйн севшим голосом, но глаз не поднимает, — я не хотела тебя лишний раз тревожить. И так всегда хватало трудностей. Прости…       — Мне не за что тебя прощать. — Борис осторожно гладит её плечо. — Но ты должна мне доверять. И говорить — особенно о таком.       — Прости… — повторяет Лэйн, готовая снова расплакаться от беспомощности и острого чувства вины.       — Что сделано, — коротко разрешает ситуацию Иван Сергеевич. — Но будет уроком на будущее. Последний его визит к больнице был от себя, так сказать, импровизацией. Соколов не вышел на связь, и Коган решил выслужиться перед куратором, чем и скомпрометировал сначала себя, а там уж и весь клубок распутали. Вот такая вот ситуация, — завершает он.       — А… — начинает Борис, но прерывается, набирает побольше воздуха. — А Дмитрий записку оставил? Или, может, поговорил с кем-то? Где-то… Объяснился?       — Нет. После того, как в тебя стрелял, вернулся сразу домой — его соседка видела. Выпил — пустая бутылка на столе была. Записи свои изучил, они там тоже остались.       Иван Сергеевич нарочно умалчивает, что последней строчкой на копии с автобиографии Бориса, заляпанной кровью, было дописано: «28 февраля 1961 — сукин сын наконец-то мёртв». Там же, с такими же багряными каплями, лежали фотографии: молодой и красивой Нины, застывшей с широкой улыбкой, и разведывательной группы, которой руководил Борис.       — Маша его нашла. Не дозвонилась вечером и решила заехать с утра — стучала, стучала, потом у соседей ключи нашла да открыла.       — М-да, — только и изрекает Борис, сжимает-разжимает кулаки. — Сколько же лет он меня ненавидел и ждал момента, чтобы нанести удар…       — Я думаю, что он не перенёс факт появления у тебя семьи, Борис. Не вытерпел чужого счастья — это и стало точкой невозврата. Оно ведь как, если человек горюет, то не позавидуешь, не позлишься.       Борис кивает, крепко задумавшись, о том, как искусно играет судьба — нарочно не придумаешь. Дал пистолет товарищу — тот из него вместо благодарности выпустил пулю. Сам хотел счёты с жизнью свести — не взяла его смерть, а другого забрала без раздумий.       Также Борис размышляет, что на самом деле мог сделать тогда, в апреле сорок пятого? Рядом с Ниной лечь да умереть? Он и умер, и пятнадцать лет в невидимой могиле лежал, пожираемый червями самобичевания, и ещё дольше лежал бы, не появилась на его пути Лэйн. Борис к ней поворачивается, смотрит на свою родную, любимую, такую нежную и светлую. И что самое поразительное — не случись той ситуации с Жанной, Соколовым же и подстроенной, они, возможно, никогда бы не встретились. Ещё один удивительный кульбит от судьбы.       Иван Сергеевич тем временем бросает взгляд на часы на запястье и цокает — время не ждёт.       — И теперь про работу, — произносит он. — В командировку тебе, Борис, надо, в Ленинград, в понедельник, через неделю выехать.       Лэйн холодеет от этих слов — чувствует кожей недосказанность, уже наперёд и наверняка знает, что продолжение будет и точно ей не понравится. Да и тревожится с новой силой — Борис не настолько окреп, чтобы направиться так далеко.       — Какие вопросы — надо, значит поеду. — Борис же реагирует с почти что энтузиазмом, которым раздражает.       — На два месяца, — заканчивает Иван Сергеевич.       — Как на два? — переспрашивает Борис. — А Лена?       Сама она молчит, только смотрит, широко распахнув глаза от пугающей перспективы опять разлучиться.       — Пока в Москве. Это не перевод — командировка, и такое длительное сопровождение я вам ничем не обосную.       — Но… Как? — Борис не может уложить у себя в голове новые вводные, а Лэйн всё так же не роняет ни слова.       — Заедешь после выходных — я всё расскажу и объясню. — Иван Сергеевич поднимается на ноги, неловко переступает со своей на протез и обратно. — На следующей неделе у тебя ещё бюллетень? Вот и сиди дома, чемодан собирай. И Лене оформим, по уходу за мужем — я с этим сам разберусь.       — Спасибо, — растерянно бормочет Лэйн.       На том они прощаются, Борис идёт провожать Ивана Сергеевича — у порога они ещё о чём-то коротко переговариваются, а Лэйн принимается собирать со стола. Ей совсем пусто стало в душе, действия механические, заученные, как попытка заполнить внутри эту дыру. Непонятно, отчего жизнь с ними так: всё разлучает, разъединяет, не даёт насладиться счастьем.       В кольцо сильных рук Борис ловит Лэйн на кухне — она как раз ставит пустые тарелки в раковину. Прижимает её спиной к своей груди, подбородок на макушку кладёт и закрывает глаза — хочет спрятать в клетку из рёбер, у сердца с собой носить. Борис так мечтал скорее из больницы выйти, чтобы с любимой быть, чтобы она бинтом его стала, а теперь отрывают её — как от открытой раны да прямо с кожей.       — Когда же это закончится, Борь? — тихо спрашивает Лэйн и водит по костяшкам его пальцев. — За что с нами так? Почему вечно кто-то тебя у меня ворует?       — Не ворует, Леночка. — Борис и сам так считает, однако хочет успокоить. — Всего два месяца, быстро пройдут. Я постараюсь к тебе приезжать на выходные, звонить буду, письма писать.       — Ох, Боря. — Лэйн качает головой. — Сам же понимаешь, что так не наездишься, отдыхать тоже нужно. Да и будем честными, тебя работой по самое не хочу нагрузят с порога — не до поездок будет и не до звонков.       Она разворачивается, отходит на шаг, упираясь спиной в ребро кухонной тумбы, но ладони Бориса продолжают лежать на её талии. Он смотрит с глубокой печалью, нехотя признавая про себя правоту: будет ровно так, как Лэйн говорит, в противном случае не командировали бы его в Ленинград.       — Ладно, — вздыхает она, — ничего всё равно не сделаешь, видно, судьба у меня такая: постоянно ждать своего дипломата.       — А дипломату — дни считать, — хохотнув отвечает Борис, пытаясь разрядить обстановку; тычется Лэйн в шею, губами по пульсирующей жилке скользит, сильнее её к себе прижимает.       — Ой дурак! — восклицает Лэйн, покраснев, гладит одной рукой его спину, другой перебирает на затылке волосы, а потом изрекает: — Тебе нужно подстричься. Да и вообще, столько всего перед отъездом сделать…       Этим она хочет заглушить свою тоску, которая уже голодным волком накинулась. Не успели воссоединиться после бесконечного месяца, как снова ждёт расставание, снова разлука заполнит жизнь. Нужно делать вид, что всё хорошо, чтобы Бориса не расстраивать, но как же сложно притворяться, когда сердце рвётся на части.       — Подстрижёшь? — спрашивает на это Борис и чуть отстраняется, чтобы смотреть в глаза.       — Я?! — Брови Лэйн удивлённо ползут вверх.       — Ну а кто ещё? Конечно ты, жена.       — Я пару раз стригла папу, — как-то совсем неуверенно тянет Лэйн, — но у него совершенно не твоя шевелюра! Вдруг некрасиво будет? Или неровно? Или вообще ухо тебе отрежу.       Борис хохочет, запрокинув голову, потом уверенно говорит:       — Волосы не зубы — отрастут.       — Ухо не отрастёт! Кто мою болтовню слушать будет, а?       — Я уверен, что ты любишь меня достаточно и проявишь к моим ушам должную степень жалости и уважения.       — Ну ты и отчаянный, Романов! — теперь смеётся и Лэйн. — Только потом не жалуйся и помни, что сам виноват.       — Я просто хочу провести с тобой побольше времени перед отъездом, — мягко произносит Борис и гладит Лэйн по щеке, — а не по парикмахерским ходить.       Лэйн грустно улыбается — как мало дней осталось. Поднимается на ноги, всё ещё колеблется, но через мгновение решительно кивает.       — Ладно, Романов. Но без гарантий, — предупреждает она, осматриваясь. — Сядешь вот здесь, спиной к окну — тут свет лучше. А пока ножницы мне принеси и расчёску. Я сейчас газеты постелю.       Борис уходит исполнять, и Лэйн на месте не остаётся: берёт в кабинете старые выпуски «Московской правды», раскладывает на паркет. Находит настольное зеркало и простыню, которой уже не пользуются, и Люба ту хотела на тряпки забрать; набирает в стакан тёплую воду.       — Смотри, что есть, — на кухне появляется Борис с небольшой картонной коробкой, — мне в прошлом году на работе дарили, машинка для стрижки, электрическая. Ни разу не пользовался.       — Конечно, — бурчит Лэйн, которая надеялась, что только подравняет пряди немного спереди, — у тебя же нет глаз на затылке и рук на спине. А жаль.       Борис снова смеётся, кладёт всё принесённое на край стола и удобно усаживается спиной к окну. Лэйн ещё раз справляется о его уверенности в предстоящих действиях, на что получает уверенное: «Режь».       — Мне бы твою во мне уверенность, Боря.       Немного дрожащими от волнения руками Лэйн накидывает на плечи Бориса простыню, заправляет за ворот домашней рубашки, убеждается, что скрыла надёжно всего. Дальше расчёску в воде смачивает, аккуратно начинает проводить тонкими зубьями по светлым прядям. Волосы мягкие, гладкие и густые — Лэйн нравится их касаться.       Ножницы ложатся в руку непривычно — слишком тяжело. Лэйн встаёт перед Борисом, оценивает, потом на всякий случай вдыхает глубоко — а сам он едва смех сдерживает, до того она очаровательная в своём сосредоточении. Тонкие пальцы сжимают одну прядь, лезвия на мгновение соединяются, и пшеничный локон падает вниз, скользя с простыни, будто с ледяной горки.       Лэйн отходит назад, смотрит, закусив губу и немного наклонив голову в бок, командует:       — А ну-ка, убери назад, как обычно делаешь.       Борис кое-как выпутывает руку из надёжного плена, волосы со лба отбрасывает, а Лэйн берёт зеркало и показывает ему отражение.       — Можно ещё короче, Леночка.       Лэйн цокает и продолжает, но уже немного увереннее, отрезая по немногу кончики, и вскоре с чёлкой покончено. Выходит немного короче привычного, но Бориса всё устраивает — действительно ведь за неделю отрастут. Дальше Лэйн колдует на макушке, действуя с предельным сосредоточением и осторожностью, боится лишнего обкромсать или задеть острием ненароком.       — Теперь повернись, — просит она и включает в розетку машинку. — И расскажи, как ей правильно пользоваться.       — Просто веди снизу вверх, держи ровно. — Борис чуть поворачивает голову, чтобы встретиться взглядами. — Не бойся, любимая, она не кусается.       — Зато я могу, — бубнит Лэйн, чем вызывает улыбку.       Она нажимает кнопку на светлом корпусе — машинка оживает с низким, жужжащим звуком и лёгкой вибрацией, от которой бежит дрожь по руке.       — А если я тебя пораню? — Лэйн всё не может решиться.       — Окажешь первую помощь. — Борис же сохраняет абсолютную беззаботность. — А я тебя за это поцелую.       — Ты и так меня поцелуешь, Романов! — резонно замечает Лэйн. — И каждый день целовать будешь!       Смех наполняет кухню, и Лэйн командует:       — Не дёргайся, иначе точно по уху полосну.       Борису приходится успокоиться, ровно сесть, сложив на коленях ладони. Лэйн осторожно прикладывает лезвие к его шее чуть ниже линии роста волос и медленно ведёт вверх. Срезанные волоски летят в разные стороны, оседая на простыне.       Лэйн старается быть особенно бережной, не навредить, не прижать сильнее нужного. Но в какой-то момент вдруг понимает, что сейчас происходит нечто гораздо большее, глубокое, личное, нежели просто стрижка. Борис ведь действительно мог пойти в парикмахерскую — до той рукой подать, на соседней улице. Но он доверился, вручил в её руки полный контроль.       — Как ощущения? — шепчет Лэйн, и это едва слышно за размеренным жужжанием.       — Всё хорошо, Леночка. — Голос Бориса окрашен спокойствием и невозмутимостью. — Полагаю, что даже цирюльник из Кремля не сделал бы нежнее и лучше.       Лэйн тихо хихикает, констатирует:       — Льстец и хитрец!       Однако это неожиданно расслабляет, Лэйн ещё несколько раз проходит машинкой, подравнивая линию, затем выключает её, возвращается к ножницам, чтобы аккуратно убрать лишнее сбоку. Причёсывает Бориса, вновь наслаждаясь тактильными ощущениями, а после этого обходит с зеркалом и демонстрирует результат, испытывая огромное облегчение: не покалечила и не остригла налысо.       — Лет на десять помолодел, не находишь? — Борис чуть подаётся вперёд, приглаживает пряди у лба.       — На двадцать, — фыркает Лэйн.       — Если на двадцать, то это уже перебор, — посмеивается он в ответ. — Мне в таком случае тебя любить нельзя, а я непременно собираюсь сделать это в ближайшее время!       Лэйн вспыхивает к удовольствию Бориса, убирает в сторону зеркало, семенит к нему, чтобы освободить от простыни.       — Надеюсь, тебе правда нравится, — бормочет она, старательно отряхивая волоски с его шеи.       — Спасибо, родная. — Борис вновь её ловит за талию и сажает себе на колено, утыкается носом в висок, губами прижавшись к щеке. — Нравится. Лучше, чем ты, никто не сделал бы.       Он говорит абсолютно искренне, считая совершенством всё, к чему Лэйн прикасается. С ней не может быть иначе — она совершенство и есть.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Отмеренную на сборы неделю Борис и Лэйн стараются посвятить только друг другу. В понедельник вместе едут в МИД — нужно узнать подробности поставленных задач. Борис почти на два часа скрывается в серой громадине, а Лэйн в это время прогуливается рядом, наслаждаясь первым теплом. Потом сидит на лавочке, купив в киоске пару журналов, и ни на секунду не жалеет, что напросилась вместе с Борисом.       Вместе едут и в поликлинику МИДа, где Лэйн выдают бюллетень по уходу за близким родственником. Оба понимают, что причина надуманная, состояние Бориса не требует посторонней помощи, однако перед столь длительной разлукой мораль отходит на второй план.       По дороге домой Лэйн размышляет об этом: как просто всё решается, когда ты занимаешь высокий пост. Не нужно стоять в длинной очереди, чтобы к врачу попасть, тревожиться, как отсутствие на работе скажется, — только прийти да получить. С одной стороны — несправедливость жуткая, но Лэйн теперь на другой стороне баррикад и к стыду своему может только эгоистично порадоваться.       Неделя летит слишком быстро, дни сменяют друг друга, отрываются листочки календаря — время тает и почти осязается. В четверг вечером Лэйн предлагает уехать на дачу, чтобы подышать там весной, — идею Борис принимает с огромным энтузиазмом, и в пятницу утром выдвигаются в путь.       Уже на подъезде к поселку Борис вдруг вспоминает об одном из своих обещаний и предлагает Лэйн сесть за руль «Волги».       — Что-то я сомневаюсь, — неуверенно тянет Лэйн; это только в теории она хотела научиться водить, а на практике — страшно.       Но Борис уговаривает, обещая, что всё получится, и Лэйн сдаётся — через пару минут автомобиль уже останавливается у обочины.       — Двигайся, — говорит Борис, а сам выходит на улицу, чтобы обойти машину и занять пассажирское место.       Лэйн тем временем пытается устроиться удобнее, расположив ладони на руле. Сердце стучит быстро, неровно, по спине от волнения дрожь бежит. Но Борис рядом придаёт уверенности — и Лэйн в очередной раз поражается тому, как всё-таки сильно он в неё верит и как доверяет.       Борис сразу же приступает к основам: рассказывает, как правильно управляться с рулем, педалями, рычагом переключения передач. Голос его спокойный, негромкий, нет ни капли раздражения от необходимости отвечать на вопросы или повторять несколько раз.       Обычно Борис злился, когда кто-то не понимал сразу, что требуется: в работе так точно — но сейчас всё иначе. Ему в радость вот так вот возиться, быть старшим, своеобразным проводником. Улыбка невольно рвётся на губы от мысли, что и это Лэйн делает в первый раз с ним.       — У тебя всё получится, — уверенно произносит Борис, придвигаясь так сильно, что их бёдра соприкасаются. — Готова?       — Если будешь сидеть так близко, — бормочет Лэйн, — то нет. Невозможно сосредоточиться, Романов.       Борис смеётся, однако немного сдвигается в сторону — аварийные ситуации им ни к чему.       — Сначала попробуй тронуться, — наставляет Борис. — Осторожно и мягко. Очень плавно.       Лэйн переводит ступни на педали, чуть дрожащими влажными пальцами сжимает гладкий руль. Мотор Борис сам заводит, повернув ключ, — тот приятно урчит, готовый к путешествию.       — Я рядом, — напоминает Борис и кладёт свою руку поверх руки Лэйн на руле.       Он снова объясняет принцип движения, а потом помогает плавно тронуться. «Волга» будто мелко вздрагивает, затем медленно приходит в движение — Лэйн чувствует, как машина поддаётся ей, но сразу глохнет. Борис успокаивает, говорит, что так даже у него — водителя со стажем — бывает, нужно просто попытаться ещё.       Лэйн повторяет, сосредоточенно закусив губу. Брови её сведены к переносице, немного насуплены, и Борис изо всех сил держится, чтобы не назвать курагой, расправляя любимую складочку, — но тогда отвлечёт.       Второй раз выходит удачней — машина не затихает через мгновение, а неспешно движется, стрелка на спидометре, подрагивая, начинает чертить дугу.       — Я еду! — радостно пищит Лэйн, крепче сжимая баранку. — Я еду, Боря!       — За дорогой следи, — улыбаясь, просит Борис и сам подруливает, чтобы выбраться на дорогу, а не плестись по обочине. — Газу немного прибавь. Но не сильно.       Лэйн внимательно смотрит вперёд, на серую влажную ленту асфальта, на зелёные полосы полей по бокам; слегка жмёт на педаль — ноги её напряжены, спина струной вытянута.       — Получается! — восклицает Лэйн, голос дрожит от радости, ладони покалывает. — Смотри, Боря!       — У меня самая способная жена на свете!       Борис полнится гордостью и необъяснимым счастьем от того, что именно он смог подарить Лэйн эти эмоции. Сейчас остаётся только её почти детский восторг — а все трудности растворяются в шуме весеннего ветра за окнами.       Ученица Лэйн послушная и способная — она ведёт «Волгу» плавно, как Борис командует, руль не дёргает, на педали жмёт осторожно, пытается дорогу чувствовать.       Пятничным утром на пути никто не мешается — машин нет совсем. Борис контролирует чутко, до последней мелочи, не отвлекаясь ни на миг. Оттого и Лэйн ощущает себя уверенно, знает, что если вдруг что — он обязательно поможет.       — Давай ещё немного ускоримся, — предлагает Борис, — и передачу переключим. Помнишь, где сцепление?       Лэйн угукает, морально готовится к трюку, который пока кажется слишком сложным, но возможным. И у неё всё получается — не без помощи Бориса, конечно, однако не в этом суть. Скорость совсем невысокая, и машина глохнет несколько раз — но терпение Бориса сегодня поистине безгранично, он только подсказывает и подбадривает, поддерживает, хвалит.       Так и едут, а скоро асфальтированная дорога заканчивается — колеса шуршат, коснувшись мелкой гальки; приходится сбавить ход. Здесь руль Борису нужно держать сильнее, однако вернуться на водительское место он не предлагает, да и Лэйн сдаваться не намерена. Его большие пальцы учат чувствовать: как держать не зажато, а уверенно, как реагировать на сопротивление и контролировать лёгкую отдачу. С навыками не рождаются, те приходят через ошибки и повторы — это Борис пытается донести.       — Через пару метров будет поворот налево, — сообщает он, в очередной раз выравнивая автомобиль, — притормозишь немного и свернёшь.       — Но в Красногорье же направо, — удивляется Лэйн. — Я знак видела.       — Отрадно, что ты и за знаками успеваешь следить, моя радость, но я хочу тебе сначала одно место показать.       Лэйн не спорит и делает, как Борис просит — наградой вскоре становится живописный вид. Будто рамой, он украшен пушистыми почками-котиками и совсем молодыми листочками старых ив, что своими длинными ветвями тянутся друг к другу. Над большим озером висит яркое небо, облака плывут сразу в обоих гладях, щебечут птицы. Среди зелёной травы кое-где уже проглядываются жёлтые цветы мать-и-мачехи.       Борис помогает Лэйн заглушить мотор — она смотрит на раскинувшуюся перед взором картину ровно секунду, а потом, переполненная лучшими эмоциями до краёв, поворачивается, обхватывает лицо Бориса ладонями и в губы его впивается таким поцелуем, что даже заставляет прекратить дышать.       В первый момент Борис теряется, однако быстро утягивает инициативу себе. Он скользит ладонью по коленке Лэйн, переходит на внутреннюю сторону бедра, сдвигает вверх юбку — без промедления. Немного отстраняется, глядит с обожанием, его глаза даже блестят — и старается не думать, сколь долго им придётся ждать следующей встречи; существует только сейчас. Пальцы ловко находят застежку пояса и тут же с ней справляются.       — Что ты делаешь, Боря? — шепчет Лэйн и запоздало смущается своему порыву. — А если увидит кто?       — Кто нас тут может увидеть, Леночка? Разве что ёжики. — Борис смеётся и руку не убирает. — Но мы попросим их закрыть глаза.       Лэйн тоже хихикает, ощущая, что длинные пальцы уже оглаживают кожу, которую не прикрыл чулок; мурашки бегут по спине. Запах его одеколона кружит голову, тёплое дыхание щекочет в районе виска.       — Иди ко мне ближе, — просит Борис, кладёт руку ей на талию, легко к себе притягивает, и через мгновение Лэйн уже седлает его колени и обвивает шею.       — Ты сумасшедший, Романов! — констатирует она, а в голосе океан любви.       Сбросив пальто назад, каждым поцелуем они наслаждаются, вкушают медленно, никуда не спеша. Каждый хотят запомнить, чтобы разлуку пережить легче, чтобы, думая, ускорять течение времени. Однако в какой-то момент эта тягучая сладость становится невыносимой, а жажда желание утолить — немыслимой.       — Слезай, — говорит Борис горячим шёпотом и тут же скользит влажными губами по тонкой шее.       — А? — Лэйн растерянно хлопает глазами, не зная, как сейчас возможно от него оторваться и прекратить.       Но поддаётся сильным рукам, что оглаживают бёдра и талию, оказывается снова на сидении, а через секунду Борис уже укладывает её на лопатки, нависает сверху, лицо зацеловывает, параллельно скидывая туфли со ступней.       Сладкое предвкушение и желание жгучее вытесняют все мысли о стыде. Лэйн хочется, чтобы Борис на неё смотрел, чтобы касался, овладевал ею, раз за разом делая только своей. Она и думать забыла о времени, когда не питала чувств, когда немного боялась его, чужого и непонятного, когда держалась на расстоянии — будто и не было этого, они всегда существовали в этой неземной близости.       Борис не торопится, но и не медлит: юбку Лэйн поднимает до самой талии, свитер тоже сдвигает вверх, чтобы до грудей добраться и целовать-целовать-целовать. Большими ладонями гладит бёдра, мнёт ягодицы — ох как же он наслаждается, как упивается своей милой, ведь такая прекрасная на целом свете только одна.       Лэйн хочется громко кричать от того, как хорошо с ним — сейчас и всегда. И каждый раз только ярче и чувственнее. Разве могла она когда-то представить, что с мужчиной так может быть? Пусть Лэйн не с кем сравнивать — да и не хочется — она наверняка знает, что лучше, чем с Борисом, ей ни с кем не может быть. Она запускает ладони в его шелковистые волосы, сжимает их на затылке, немного оттягивает; сама выгибается, одной ногой обвивает торс.       Долго терпеть эти пытки невыносимо — они по телам разливают настоящую жажду, огонь разжигают, кипящую лаву гонят по венам. Бельё с Лэйн соскальзывает, теряясь где-то на уровне щиколотки, звенит пряжка ремня на брюках Бориса, скрипит молния, а затем долгий стон наполняет салон — они наконец друг друга без остатка чувствуют.       Движения медленные, плавные, с наслаждением каждое — но ограниченные машинной теснотой. Однако неудобства не имеют сейчас значения, гораздо важнее рядом быть.       Двое целуются, пальцами узоры на коже рисуют, шепчут, как любят и как скучают уже.       Борис понимает, насколько зависимый — не оторвётся от Лэйн никогда. Своим ледяным взглядом-лезвием она ему глотку, наверное, ещё в первый день перерезала, и теперь руку на ране держит — уберёт, и всё закончится. Вот так он её чувствует, и чувства эти граничат с бескрайней нежностью и ласками, каких он не мог ещё недавно вообразить.       С каждым новым толчком становится слаще — внутри всё походит на тугие узлы, а Лэйн не стонет даже, только рвано вдыхает через раз. Царапает плечи Борису, за новыми поцелуями всё тянется, пытается прижаться ещё сильней. А он напротив — отстраниться хочет, почти достигший края, и Лэйн шепчет:       — Нет.       Тоненькие лодыжки сильнее прижимает к широкой спине, сама бёдрами подмахивает, на твёрдую плоть насаживается, от восторга закатив глаза.       — Пожалуйста, — едва слышно произносит, не зная, как правильно о таком просить, — я хочу… хочу, чтобы ты…       Её смущённая просьба вкупе с движениями торопливыми буквально сводит Бориса с ума. Он впивается в её алые приоткрытые губы, толкается сильнее, быстрее, решительнее, язык его её ртом овладевает, почти лишая дыхания. Ещё минута — и они рассыпаются пеплом; накрывает долгий и сладкий финал.       — Что ты со мной творишь, лисица? — шепчет Борис, уткнувшись носом Лэйн в висок. — Не могу тебе отказать ни в чём.       Лэйн поворачивает голову, чтобы посмотреть ему в глаза, нежно гладит щёку щетинистую, улыбается осоловело — усталая и разомлевшая, с ярким румянцем на щеках и на губах трещинками.       — Дурак ты, Романов, не понимаешь ничего.       Борис на это вопросительно выгибает бровь, и Лэйн, превозмогая смущение, приходится пояснить:       — Детей от тебя хочу, что не ясного? Время почти прошло. А ты уедешь…       На это Борис мягко смеётся, целует её в кончик носа.       — Леночка, поверь, в мои приезды мы с тобой точно не в шахматы будем играть.       Лэйн краснеет — до кончиков ушей, утыкается Борису между ключиц и бормочет:       — Зная твою работу… хорошо, если через два месяца увижу.       — Обещаю, что увидишь гораздо раньше. Через две недели — не позже. Сразу билеты возьму, честное слово. — Борис гладит светлые локоны и улыбается от того, как сейчас ему хорошо и счастливо.       До дачи он доезжает сам — Лэйн решает, что не в том она состоянии, чтобы снова сесть за руль. Только прижимается к боку Бориса близко-близко, как приклеенная. Вместе они относят в дом немногочисленные вещи, что привезли из Москвы, затем Лэйн чай заваривает, и они с Борисом выходят на улицу, чтобы под солнышком перекусить.       Дел особых не планируют — чуть в доме прибраться и во дворе; ещё рано для серьёзных работ, да и Борису физический труд противопоказан. Поездка эта нужна, чтобы сбежать из города, быть только вместе, подальше от всех.       — Я думаю, — произносит Борис, удобно вытягивая ноги и сжимая двумя ладонями чашку, — что нужно беседку в саду поставить, а то вот так, просто на стульях, как-то совсем не серьёзно.       Лэйн согласно кивает и, чуть прищурившись, с наслаждением смотрит, как солнце играет в его пшеничных волосах. Красивое на красивом.       — Как вернусь из Ленинграда — сделаю. И виноград посадим, чтобы тень была.       — А ещё дом перекрасить можно, — предлагает Лэйн. — В бирюзовый, красота будет неописуемая! — Но, спохватившись, добавляет: — Если ты захочешь, конечно.       — Захочу, любимая. — Борис улыбается, глядя на неё. — Как ты скажешь, так и сделаем.       Так они и проводят этот и следующий дни — медленно, чуть лениво, наслаждаясь минутами вместе. Прогуливаются по посёлку, потом Борис снова учит Лэйн водить машину, на ужин жарят привезённый с собой шашлык — в этот раз Лэйн тоже мариновала мясо сама. Хорошо им вдвоём — как никогда и ни с кем не было.       В Москву возвращаются в субботу вечером — уже затемно, так хотелось каждое мгновение продлить и сберечь. Почти не разлучаются, не расходятся, боясь даже секундочку упустить.       В воскресенье вещи в чемоданы складывают, а после, сидя рядом, просто молчат — и в тишине этой вся любовь и все на свете признания.       Выдвигается Борис поздним утром понедельника — Лэйн провожает его до машины. Тревожится, не забыл ли что, перечисляет необходимые вещи, чтобы удостовериться, а душа рвётся на части от мысли, что дата следующей встречи на деле никому не известна. План, конечно, Борис построил, но только кому как не Лэйн знать, что службе его на планы плевать.       Ехать Борис решил самостоятельно, чтобы в Ленинграде было удобнее передвигаться, да и вещи проще так доставить. Служебная квартира для него там уже готова, как и рабочее место, и завтра предстоит приступить.       В первый раз двоим хочется, чтобы лифт спускался на первый этаж целую вечность; чтобы стоять вот так рядом, обнявшись, прижавшись, вместе. Но время жестоко, оно бежит слишком быстро, и двери распахиваются, являя залитый ярким светом вестибюль.       Борис несёт два чемодана, Лэйн — его дипломат и фетровую шляпу, сетку, в которую собрала в дорогу бутерброды, печенье, яблоки, налила в термос чай. Они выходят на улицу — там тепло необычайно, хотя ещё даже не середина апреля, птицы щебечут, кошка на лавочке лениво моет белую лапку — и замирают у «Волги», черный капот которой блестит на ярком солнце.       Лэйн что есть сил держится, чтобы не плакать и Бориса не расстраивать. Встаёт на мыски, надевает ему на голову шляпу, чуть примяв пшеничные волосы, нежно целует в уголок губ.       — Я уже скучаю, — произносит негромко Борис, а на сердце такая тоска, какой никогда в жизни не было.       — И я. — Лэйн касается пальцами его щеки, ласково гладит; по солёной капле застывает в уголках её глаз.       — Не плачь, родная, не плачь. — Опустив чемоданы на землю, Борис увлекает Лэйн в объятия, целует макушку, гладит по спине.       — Не плачу, — шепчет Лэйн, сама себя убеждая, — не плачу, Боренька, я не плачу.       Так и стоят они какое-то время, не шевелясь, почти не дыша, запоминая, чтобы долгие дни согреваться мыслями. Лэйн неожиданно думается, что совсем недавно она радовалась, что Бориса дома не будет, а сейчас всё бы отдала — лишь бы остался.       Однако остаться ему нельзя — и скоро Лэйн смотрит, как «Волга» покидает двор. Она сильнее плечи в плащ кутает, утирает слёзы, которые не пытается больше сдерживать, и старается верить, что Борис действительно приедет на следующих выходных, а значит, в одиночестве ей осталось даже меньше двух недель.       Лэйн поднимается обратно в квартиру, замки запирает, смотрит на себя в зеркало: лицо бледное, глаза красные — хороша же. Она вздыхает и поправляет волосы, затем опускает на вешалку плащ. Как бы там ни было — иначе не станет: ей всё равно остаётся только любимого ждать.