Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Одиночество и разлука даются Лэйн нелегко. Дни для неё пустые и серые, совершенно лишённые всякой радости и, наверное, даже смысла; проводит она их на работе в издательстве, вечера — в кабинете Бориса, где сидит за столом, ждёт звонка, от каждого звука вздрагивая, письма пишет, чтобы утром бросить хрустящий конверт в большой ящик синего цвета, висящий на столбе недалеко от остановки.       В субботу Лэйн вместе с Аней едет домой к Тамаре Егоровне — портнихе из МИДа. Лэйн договорилась с той в понедельник вечером — очень уж Аня просила, мечтая, чтобы платье на свадьбу было выше всяких похвал; все наряды Лэйн после замужества именно такие.       День выдаётся хмурым: тучи низкие, ветер прохладой скользит по открытой коже, кажется, что дождь вот-вот тоской девичьей души на землю прольётся, однако лучи солнца робкого всеми силами стараются разогнать серость и мглу.       Живёт Тамара Егоровна в узком, притихшем переулке Арбата — Лэйн и Аня, доставленные поездами с разных сторон почти одновременно, встречаются в метро, в центральном зале станции, и неспешно прогуливаются в сторону нужного дома. Перешагивают на тротуаре мелкие выбоины, лужи обходят, обсуждая, каким будет платье.       Но если по правде, то говорит больше Аня — перед скорой свадьбой она тревожится, то и дело водит пальцем по шершавой серой бумаге, в которую завёрнуты белоснежные ткани — её отец, человек далеко не последний, достал их через знакомых из-за границы.       Двор-колодец встречает запахом влажной земли и едва уловимым духом пробивающейся первой листвы. На деревянных балконах стиранное бельё неспешно колыхается, на перилах сидят голуби, дети галдят, за мячом бегая, — повседневность в самом ярком её проявлении. Старушки на лавочке, оживлённо беседующие, провожают двух входящих в дверь подъезда девушек заинтересованно, но быстро возвращаются к своим насущным делам.       Квартира Тамары Егоровны расположилась на втором этаже — к ней ведут ступени, отшлифованные тысячами ног за десятилетия, что дом стоит. Каждая из них при шагах отзывается по-своему, рассказывая совершенно разные давние истории. Здесь уже веет духом старого дерева, пыли и чего-то домашнего, знакомого и привычного — пирогов и обедов, компотов из сушёных яблок и шиповника.       Лэйн стучит пару раз — и дверь сразу распахивается, являя знакомую круглолицую женщину, которая сшила несчётное количество нарядов для гардеробов мидовских жён. Тамара Егоровна гостей приветствует радостно и сразу спешит увести в тесную прихожую, чтобы запереть замки, скрываясь от любопытных глаз.       Лэйн и Аня разуваются, оставляют плащи на вешалке, проходят в большую комнату с раскройным столом. Там всё готово: лежат портновский метр и много булавок в фарфоровой миске, бумага, мел, тяжёлые ножницы — блеск их металлических ручек будто заигрывает, — а острые лезвия готовы разрезать любую ткань одним точным движением; старая деревянная линейка, на которой пожелтели цифры от времени, прислонена к стене. Прямо над столом висит, немного покачиваясь, лампа с матовым плафоном, отбрасывающая ровный свет, который освещает каждую деталь с безупречной ясностью. Воздух пропитан едва уловимым запахом новой ткани, нагретой утюгом.       — Рассказывайте! — тут же командует Тамара Егоровна и кивает на диван у стенки, куда можно присесть.       Аня тут же принимается объяснять, каким представляет своё платье, шуршит листами из журналов, показывает ткань. Затем Тамара Егоровна мерки снимает, записывает, чертит выкройки, объясняет, какие детали реализовать не сможет, какие — не рекомендовала бы ввиду невозможности для носки в реальной жизни.       Времени им для этого нужно немало, однако Аня в конце бесконечно рада и удовлетворена. Ей хочется скакать и в ладоши хлопать, зная, что в такой важный день точно будет самой красивой на свете невестой.       — А вам, Елена Алексеевна? — спрашивает Тамара Егоровна, делая последние записи в большую тетрадь. — Может, тоже сошьём что-то новое? У меня отрез есть — глаз не оторвать!       Лэйн с секунду думает, а затем соглашается, к тому же Тамара Егоровна предлагает очень уж очаровательные варианты и ткани — сложно устоять.       Если Аня во время снятия мерок чуть смущалась и вертелась неловко, то для Лэйн это всё — давно часть обыденности. К тому же Тамаре Егоровне хорошо известны и её параметры, и вкус. После этого все быстро прощаются, условившись о дате примерки, и скоро Лэйн и Аня вновь оказываются на всё такой же серой улице, дышащей скорым дождём.       Планов у Лэйн никаких, потому она за компанию едет в ГУМ — там выбирают помаду, румяна и тушь. Новостей у Ани тьма накопилась — она их все и рассказывает, но Лэйн, к стыду своему, слушает в половину силы, то и дело возвращаясь мыслями к телефону — вдруг звонил Борис. Однако это сердце ей шепчет, умом же понимает ясно, что едва ли муж освободится до вечера.       В последнее время Лэйн себя чувствует скверной подругой. Ане она почти не звонила, практически с ней не виделась, сосредоточившись на одном человеке — Борисе. Ни слова упрёка, конечно, в свой адрес не слышала, однако очень хочет исправиться, к тому же понимает, как важна поддержка перед грядущим важным днём.       Именно поэтому Лэйн и предлагает Ане поехать к ней в гости. Они заходят в магазин за пирожными, поднимаются в квартиру, и, пока Аня звонит домой, Лэйн разогревает обед. После смотрят кино, но негромко — чтобы параллельно говорить, а затем Аня, опустив взгляд на коленки, говорит, что ей надо сознаться.       — В чём? — спрашивает Лэйн, улыбаясь, делает глоток из любой чашки, которую держит в руках.       — Миша на свадьбу Яна позвал. — Аня вздыхает. — И Веру. Я просила не звать, но…       — Ну и что? — беззаботно произносит Лэйн, но улыбка становится чуть натянутой мимо воли. — Мне… Мне уже совсем не болит.       — Правда? — спрашивает Аня, придвигается ближе, смотрит с виной. — Ты совсем отпустила?       — У меня Боря есть. И больше никто не нужен. Всё прошло.       Они немного молчат. Лэйн ставит чашку на блюдце, пальцы в замок сплетает, смотрит на большую фотографию в рамке, что стоит на полке рядом с балериной, которую она купила когда-то в «Берёзке». Тот день ярко отпечатался в памяти — Борис тогда отдал ей паспорт с новой фамилией и валютные чеки, наказав ни в чём себе не отказывать. Тогда же Лэйн впервые поцеловала его — в щёку, немного неловко, благодаря. А ещё Веру увидела, отвернувшуюся, мимо прошедшую, будто не дружили столько лет.       Тишина становится неуютной, давящей; она в тиски свои заключает, на виски с силой жмёт — однако как заполнить её непонятно, кажется, что сейчас нет нужных слов.       — Лэйн… — Голос Ани немного хрипит. — Прости за мои вопросы, что в душу тебе иногда лезу. Мне не хочется, чтобы тебе больно было.       — Мне не больно, — Лэйн к ней поворачивается, — правда, не больно, давно. — Только в уголках хвойных глаз застывает по слезе. — Всё, что было, оно пустое — я потом поняла. Не бросают вот так любимых, не сбегают, слова не сказав. Борис бы так никогда не сделал, я знаю, никогда.       — Я рада, что вы есть друг у друга, — тихо произносит Аня, гладя Лэйн по волосам. — Ты с ним счастливая, и он глядит как на сокровище.       — Он и относится ко мне так же, Анечка. И очень надеюсь, что с Мишкой у тебя точно так будет.       Аня улыбается, кивает, затем кладёт голову Лэйн на плечо, мечтательно закрывая глаза.       — Борис… — продолжает меж тем Лэйн медленно, смотря вперёд, на светлую стену, на которой бледным кругом отбивается свет от бра; подобрать слова отчего-то удаётся с трудом. — Он просто… просто заполнил мою жизнь всем самым лучшим. И я… Я не могла его не полюбить. Не знаю, когда поняла это, когда так случилось, не знаю, правда. Может, когда лежала в больнице. Я тогда никого, ничего не хотела видеть, только его ждала. Потому что… потому что казалось, что Борис приедет и всё исправит, он всегда исправляет всё.       И ведь это чистая правда — он незаметно залечил Лэйн ожоги, дал уверенность в завтрашнем дне. В жизни открыл столько дверей — о каких мечтать не могла. И ничего для себя не просил и не требовал.       Чай вскоре заканчивается, пирожных в коробке становится меньше, и Аня, тепло попрощавшись, едет домой. Лэйн снова остаётся в одиночестве, голову опустив на подушку Бориса — кажется, что запах на ней всё равно задержался, пусть Люба уже и сменила наволочки.       Ещё одна неделя проходит быстро — для Лэйн в ней ничего не меняется: она всё также пишет письма, ждёт редких коротких звонков из Ленинграда, раз за разом перечитывает не книги, а заметки Бориса на полях. Ей отчего-то не верится в то, что встреча на выходных состоится, слишком хорошо это бы было. Однако свои планы на всякий случай не строит, собирается ждать, пусть Рита зовёт в театр на какой-то новый спектакль — отцу в МИДе дали билеты.       В пятницу Борис так и не звонит, но Лэйн всё равно печёт вечером после работы торт, а после ей не останется ничего, кроме как отправиться спать. Долго в постели вертится, с боку на бок перекатывается, ища сон, на каждый шорох реагирует — вдруг Борис звенит ключами или шуршит одеждой в прихожей?       Сон пробирается в спальню только ближе к утру; часов в пять, когда начинает медленно рассветать. Обхватив подушку Бориса, свернувшись, будто котёнок, в клубок, Лэйн тихо сопит, однако ещё через час резко подрывается, уловив сквозь пелену чьи-то шаги.       — Тихо-тихо-тихо, родная. — Ласковый шёпот Бориса ни с чьим другим не спутаешь. — Спи, моя маленькая.       — Боренька! — Однако же Лэйн уже совсем не до сна. — Боренька!       Она подскакивает с места, путаясь в одеяле, кое-как то в сторону отбрасывает, и бросается к Борису в объятия, от радости на него запрыгивая, обвивая руками за шею, а ногами за талию.       — Любимая! — смеётся Борис, крепко держа Лэйн под бёдрами, осыпает её лицо, тронутое тенями зари, поцелуями. — Как я истосковался по тебе, любимая!       — Приехал! — Лэйн сжимает его щетинистые щёки ладонями. — Приехал всё-таки!       — Я же обещал, Леночка. На ночной поезд билет взял, но позвонить не успел — очередь к таксофонам была почти как в кассу.       — Главное, что приехал, — счастливо улыбается Лэйн, целует его в уголок губ, гладит волосы. — Всё, опускай меня, тяжело. Голодный?       — Голодный, — отвечает Борис и действительно опускает Лэйн, но не на пол ставит, а укладывает на кровать, нависая сверху. — Представить себе не можешь, какой голодный. — И целует ей шею, ключицы и плечи. — Уже не помню, когда таким голодным был!       Друг от друга они почти не отрываются — все выходные, такие короткие, вместе проводят. Лэйн даже воскресным вечером едет на вокзал, чтобы Бориса проводить. Стоят на перроне, обнявшись, друг к другу прижавшись, слушают, как на соседних путях поезд гудит — до отправления Ленинградского же ещё остаётся немного времени.       — Борь, ты же помнишь, что у Ани свадьба шестого мая? — спрашивает Лэйн, чуть отстранившись, когда начинают бежать последние минуты.       Борис стыдливо отводит глаза. Настолько хорошо ему было эти два дня, что так и не решился сказать Лэйн то, что должен. Знает, что она огорчится, однако поделать ничего не может.       — Борис? — Лэйн мгновенно улавливает в нём перемену. — Романов! Ты не приедешь, да?       — Я во вторник улетаю в ГДР, — негромко произносит Борис, сжав пальцами и чуть приподняв её подбородок, чтобы смотреть в глаза. — На две недели. Я не смогу с тобой пойти, милая, прости.       Лэйн натягивает на лицо улыбку — абсолютно фальшивую и пустую. Неловко ведёт мыском по бетонной плите под ногами, тихонько вздыхает. Наверное, она знала, что будет именно так, знала где-то в душе. Лэйн на Бориса не сердится — разве что на то, что сразу ей не сказал; потому и задала такой вопрос — прямой и смелый.       — Не хотел выходные портить, — честно отвечает Борис. — Так хорошо с тобой было…       — Хорошо, — повторяет Лэйн и пальцем очерчивает на пальто Бориса пуговицу. — Хорошо. Ладно, Борь, как есть.       — Не злись на меня, Леночка. Сама знаешь: служба…       — Не злюсь, Романов, не умею на тебя злиться.       Поезд гудит, напоминая, что отправление скоро, — время прощаться. Расставаться не хочется, да только кто спрашивает? Нет, разлуку и долг не интересует ничьё мнение.       Короткий поцелуй, объятия — и Борис уже предъявляет проводнику билет, а через минуту Лэйн машет ему в окошко, незаметно смахивая слёзы. И убеждает себя, что это не только очередное расставание, но и день, что приближает их к новой встрече. Они же очень скоро обязательно встретятся?

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Утро шестого мая выдаётся чуть пасмурным, но удивительно тёплым. Всё кругом уже зеленеет, сады начинают цвести, но необходимость идти на праздник одной разъедает Лэйн кости. Она честно старалась с этим смириться, не реагировать остро, сама с собой договаривалась, да только раз за разом в подушку всхлипывала почти каждый день.       Бориса она не винит — понимает и принимает всё, знает, что для их лучшей жизни он старается, но так не хочет нигде появляться, лишь запереться в квартире, в его пиджак укутаться и ждать-ждать-ждать.       Однако поступить так Лэйн не может, ведь Аня — подруга лучшая и ждёт от неё поддержки и помощи. Потому встаёт Лэйн ни свет ни заря, чтобы прическу сделать и макияж нанести; надевает платье, что на дверце шкафа висит, — оно отрезное, цвета ясного неба, с белым кружевным воротником, походящим на облако, изящными рукавами, открывающими предплечья и локотки.       Вызывает такси, быстро у зеркала крутится, чтобы образ целиком оценить, и, захватив подарок в блестящей обёртке, выбегает на улицу, тут же жалея, что не взяла жакет, — тепло-то оно тепло, но ветер колючий. Только вот говорят, что возвращаться — плохая примета.       К моменту прибытия Лэйн дома у Леонтьевых уже толпятся родственники и две подруги Ани — Света, с которой тоже вместе в МГУ учились, и Рая, знакомая со школьной скамьи. И если Рая к Лэйн весьма приветлива — они несколько раз виделись на аниных днях рождениях, то Света окатывает взглядом таким, от которого хочется скрыться. Впрочем, Лэйн другого и не ждала, лишь про себя радуется, что Веры здесь сейчас нет, — вот с кем встречаться совсем не хочется.       Время за сборами быстро летит, и Аня предстаёт наконец в полной готовности: платье у неё белое, до самого пола, на тёмных локонах фата лёгкая, но главное — зрачки счастьем светятся, и глядя на неё, не улыбаться нельзя.       — Какая ты красивая, Анечка! — Лэйн первая обнимает подругу, но осторожно, чуть на расстоянии, чтобы не примять наряд.       Видит, что в глазах Ани слёзы застыли, но не тоски — радости. Лэйн невольно вспоминает свою свадьбу с Борисом — сама тогда ни слезинки не проронила, будто бы кто-то их выключил, выдернув из розетки шнур. Вспоминает, как душа опустела, как сердце рвалось от ужаса и неизвестности, как не знала, каким образом ступить ей в чужую квартиру, к человеку, которого не знает совсем.       Жалеет ли Лэйн о своем выборе? Ни на грамм. Потому что на деле Борис — лучшее, что в жизни встречала; и если бы случилась возможность вернуть всё назад и сделать иначе — Лэйн бы ничего не стала менять.       Предпраздничная суета идёт своим чередом: гудят голоса, играет музыка, ждут жениха — напряжение в комнатах нарастает с каждой минутой, и Аня просит открыть окно. Лэйн спешит это исполнить, распахивает дверь на балкон, впуская утренний ветер, что сразу же колышет тюль и фату.       Вдруг со двора раздаётся громкий гудок, затем ещё и ещё — настойчивее, почти заливисто. По квартире разносится радостный возглас, стук каблуков по паркету — гости спешат к окнам, чтобы посмотреть. Лэйн не становится исключением, выглядывает, отодвинув в сторону штору, наблюдает, как Миша и его друзья-родные высыпают на улицу. И сама того не желая и не осознавая даже, ищет взглядом Яна и Веру.       — Идут! — звонко зовёт Рая, трогая Лэйн за плечо. — Не успеем же!       И Лэйн спешит за ней, пока бабули и тётки Ани перекрывают вход в подъезд, — начинается весёлое свадебное действо с шутками и выкупом. Вскоре вступают подруги с вопросами и заданиями: Миша, сияющий как новый пятак, в костюме и с галстуком, легко со всем справляется, но иногда Славке — Лэйн так рада видеть того на свободе! — Приходится рассчитываться за ошибки вином и конфетами.       Радость царит неподдельная, светлая — и картина эта не вызывает в Лэйн ни зависти, ни грусти, что у самой было иначе. Ей лишь счастливо, что два любящих сердца встретились и смогли свои первые чувства не растерять, а сберечь и приумножить, им не помешали ни различия положений в обществе, ни другие неурядицы. Ощущение у Лэйн создаётся такое, будто она включила кино, которое хочется пересматривать, или книгу взяла и обязательно откроет её ещё не раз.       Наконец жениху удаётся пробиться сквозь шуточный кордон и подняться на третий этаж. Там Аня уже ждёт в прихожей, светится теперь ещё ярче. Они с Мишей встречаются взглядами, и на мгновение весь шум вокруг стихает и растворяется, не существует других людей. Миша протягивает Ане букет — из белых тюльпанов и таких же нарциссов, это практически нежность в цветочном обличии. Чуть дрожащие руки соприкасаются, и Лэйн улыбается, замечая, как они друг на друга глядят.       Гостей приглашают к столу, наливают по рюмке, и тогда Лэйн видит его — Яна Мальцева, в локоть которого с явной силой вцепилась Вера. Беременная Вера. Глаза Лэйн расширяются от удивления, сосредоточенные на большом, плотно обтянутом ситцевым платьем животе. Она не сильна в определении срока, но выглядит так, будто роды уже очень скоро.       Лэйн тут же торопливо отводит взгляд, при этом невольно отметив, что Ян в костюме и рубашке, которые надевал на выпускной. Она разворачивается, спешно уходит в соседнюю комнату, становится рядом с Раей, а сердце стучит как сумасшедшее. Не готова была посмотреть в лицо прошлому.       Чувства, какие сейчас испытывает, Лэйн не ясны. Она не может разделить их, разобрать в кутерьме, дать название, но точно уверена, что любви среди них не имеется.       Спустя пару десятков минут всё опять приходит в движение. Невесту выводят из родительского дома, сопровождая шутками и напутствиями. Лэйн выскальзывает на улицу в числе первых — хочется свежего прохладного воздуха. Подставляет ветру лицо пылающее, веки опустив, вдыхает, обхватив себя руками за дрожащие плечи.       — Лэйн… — слышит она за спиной знакомый голос; слишком знакомый, чтобы дрожь не побежала по позвонкам.       — Здравствуй, Ян.       — П… привет. — Он кажется растерянным, будто не ожидал Лэйн здесь увидеть.       — Поздравляю, — выдавливает Лэйн кое-как, стараясь улыбнуться, — вас с Верой. Со свадьбой и… — Она запинается, ищет в себе силы. — И с ребёнком. Я… рада за вас.       — А… спасибо. Ты… одна?       — Одна, — коротко отвечает Лэйн. — Мой муж в командировке.       Ян криво улыбается, повисает тяжёлая пауза, а голоса и звуки рядом почти не слышны.       — Как ты живешь… — спрашивает всё с той же неловкостью Ян, — вообще?       — Хорошо. — Будто прячась, Лэйн прижимает коробку с подарком к груди. — Хорошо живу. А ты?.. Вы?       Стушевавшись, сделавшись будто меньше, Ян отводит взгляд в сторону. Как-то нервно стучит пальцами правой руки по бедру, левой — сжимает «Беломорканал» в кармане брюк.       — Я не хотел жениться на Вере, — тихо произносит он и оглядывается. — Так… так вышло. И мать настояла, что… нехорошо это… Это всё.       — Вышло.       Лэйн кивает, примерно догадываясь, что Ян хочет сказать. Вера забеременела, сыграли скорую свадьбу — разве нова такая история? Но так, наверное, даже к лучшему — шансов горевать у Лэйн не осталось никаких; так и должно было быть.       — Мы в Ленинград планируем летом перебраться, там у Веры родители, — продолжает Ян, достаёт примятую пачку, спешно прикуривает, выпускает дым в сторону.       Разгоняя ядовитый и едкий запах дешёвого табака, от которого за прошедшие месяцы успела отвыкнуть, Лэйн машет ладонью перед лицом. Понимает, что этот разговор ни к чему, он бесполезный — хочет уйти, к тому же гости уже начинают занимать места в машинах и автобусе, но порыв ветра налетает внезапно, подхватив у виска кудрявую прядь. Локон волос застилает Лэйн взгляд, и она сама не успевает ничего сделать, но улавливает движение руки Яна — он тянется, чтобы поправить ей волосы.       Лэйн резко отшатывается, давая понять, что не нужно её касаться. Зрачки расширяются, будто от ужаса, она мотает головой из стороны в сторону, отчего локон возвращается на место, шаг назад делает, цепляясь за корень сирени, и едва не падает, в последний момент удержав равновесие.       — Осторожнее, Леночка!       В первый миг Лэйн думается, что ей показалось. Ведь не мог Борис появиться здесь прямиком из Берлина, но голос его — родной, любимый, столь желанный — заставляет повернуться в сторону и посмотреть.       — Боря? — поражённо шепчет Лэйн, не веря своим глазам. — Боренька!       Позабыв про Яна, она бросается Борису на шею, приминая букет, что он держит в руке, и бант на коробке.       — Как ты… Как ты здесь оказался?       — Поменял билет. — Борис целует её в макушку, сдобренную лаком, затем протягивает Яну ладонь, представляясь абсолютно безразлично и буднично: — Борис Романов, супруг Елены.       На лице Яна дёргаются желваки. Но он, уже видевший Бориса однажды, перекладывает сигарету в левую руку и отвечает на крепкое — чересчур, будто приправленное желанием сломать разом все кости — рукопожатие.       — Ян Мальцев. — Кривая усмешка расчерчивает его лицо; к чему эти глупые условности, если всем всё и без того понятно.       «Или Лэйн не знает всей правды?» — проносится в его голове.       — Ян! — кричит тем временем Вера, вертя головой по сторонам. — Ян! — Наконец замечает, отчего глаза недобро сужаются.       — Кажется, вам пора, — не без издёвки говорит Борис и обвивает Лэйн за талию, нахально кладя ладонь на бедро; смело заявляет свои права. — Да и нам тоже, да, любимая?       — Конечно, пойдём! — Настроение Лэйн мгновенно улучшается, и даже солнце выглядывает, разгоняя по сторонам облака.       Борис предлагает меняться: сам забирает коробку, отдав Лэйн взамен букет — подставляет ей локоть, чтобы держалась. Теперь всё, как надо: она — не одинокая, он — не тревожится, снедаемый жгучей ревностью.       Нет, Борис, безусловно, доверяет жене, не сомневается в её верности и высоких моральных качествах, однако узнав, что Мальцевы купили билеты в Москву, не мог найти себе места, потому искал возможности, как улететь из Берлина раньше. Нашёл. Прилетел утром, чемодан в квартиру забросил, купил цветы и вызвал такси. Не зная адреса дома, где живут Леонтьевы, пришлось шофёра знатно позлить, но память не подвела, и после некоторых плутаний по переулкам удалось отыскать подъезд, куда когда-то вместе с Лэйн подвозили Аню.       Правда, первым делом Бориса ждала картина совершенно неприятная: беседа Лэйн с Мальцевым заставила с силой сжать пальцы в кулак. А уж когда тот потянулся к Лэйн рукой, дымя при этом сигаретным дымом, Борис и вовсе едва сумел сдержаться.       Но Лэйн прикосновение не позволила — или он, Борис, это придумал? Она отпрянула, совершенно точно отпрянула, едва из-за этого не упав. А потом засияла, его увидев, совершенно изменилась в лице, став той же Лэйн, не сбитой с толку, а самой любимой и бесконечно родной.       Достигнув автобуса, украшенного лентами и шариками, Борис подаёт Лэйн ладонь, чтобы помочь подняться по ступенькам. Некоторые места уже заняты друзьями и родственниками молодых, и он увлекает её в самый конец, уступая место возле окошка.       — Боренька, — повторяет вновь Лэйн, прижимаясь к его плечу, — как я рада, что ты прилетел! Ты даже представить себе не можешь, Боренька!       — И я рад, родная. — Он бережно поправляет ей прядки, гладит скулу, растирая немного румяна, целует в нос. — И не зря, сразу мою красавицу обступили… всякие.       — Всякие мне не нужны, — говорит уверенно Лэйн. — А вот ты — очень даже.       — Соскучился, — тут же шепчет Борис на ухо, сдвигая платье и гладя коленку. — Боюсь, украдут сегодня не невесту, а тебя.       Лэйн хихикает, ластится, забывая уже и об окружающих, и о том, что где-то поблизости Ян. Ей действительно отболело — Борис собой всякую боль вытеснил, остался её единственным.       Автобус с места трогается, клаксоны гудят.       Свадьба направляется к ЗАГСу, громко играет музыка, всё вокруг дышит ощущением радости. Там проходит церемония, фиксируя создание новой ячейки общества, молодая семья принимает первые поздравления. Щёлкает затвор фотоаппарата, запечатлевая момент. Затем традиционно катаются по городу, снова фотографируясь, открывают шампанское, что белой пышной пеной поливает асфальт.       — Жаль, что у нас такой свадьбы не было, — негромко говорит Борис, когда уже все направляются к столовой, где пройдёт банкет.       — Не жаль, — с улыбкой отзывается Лэйн. — Я же сама гостей не хотела, а праздников мне в твоём МИДе хватает.       Борис смеётся, обнимает её сильней и думает, какой же в жизни получил подарок.       Свадьба идёт своим чередом: звучат тосты и поздравления, бокалы звенят, конкурсы пролетают один за другим. Борис наблюдает за этим со стороны, не сильно участвуя, ощущает себя не на том месте. Теперь он понимает, как чувствует себя Лэйн, когда вокруг все чужие. Для компании молодежи он слишком взрослый, для родителей и родни — чересчур молодой; ни туда, ни сюда, потому сидит рядом с Лэйн, да и она отходить куда-то не намерена.       Плавно всё движется к танцам, курящие тянутся на воздух, разнимая плечи, и Борис тоже встаёт из-за стола, скрипя по полу ножками стула. Лэйн поднимает голову, глядя на него вопросительно, а Борис достаёт из внутреннего кармана пиджака портсигар.       — Скоро вернусь, — беспечно сообщает Борис.       — Но тебе нельзя курить! — шипит Лэйн, вцепившись в его рубашку. — Борис!       — Одну — и к тебе.       Короткий поцелуй в щёку — и Борис уже торопится к выходу, провожаемый долгим взглядом жены. Курить он действительно снова начал — в Ленинграде, почти сразу, как переехал. Не по много, буквально пару штук в день, заполняя дорогим табаком одиночество и тоску. В выходные, когда в Москву приезжал — держался, конечно, чтобы Лэйн не расстраивать, а вот в поезде сразу зажигалкой чиркнул, стоило лишь тому скрыться из виду.       А сейчас затянуться имеется даже смысл, ведь к дверям направляется Мальцев, и Борису есть, что ему сказать. Он выходит следом, даже дверь не успевает захлопнуться, на крыльце рядом с Мальцевым останавливается, крышку тяжёлую поднимает, чтобы достать сигарету и губами зажать.       Ян, уже прикуривший, лишь слегка поворачивает голову, чтобы смерить взглядом не соперника — никогда они соперниками не были, а человека лишившего его счастья и любви. В прошлый раз Борис Романов, конечно, не представился, но Ян запомнил его хорошо. Спустя недолгое время узнал, что Лэйн замуж вышла — за человека старше по возрасту и при какой-то важной должности. Сопоставив факты, сразу всё понял, а после через Мишку домашний номер узнал, звонил и чужой мужской голос слушал — чужой, но не узнать его Ян не мог.       Потом и Лэйн ему ответила, но говорить не стала, оборвала все связи, все нити, даже не выслушала, хотя Ян готов был бросить всё и к ней хоть пешком бежать. Он часто думал, отчего Лэйн так быстро забыла? Неужели обида оказалась настолько сильна, что сожгла даже их любовь дотла?       Борис крепко затягивается, отчего за грудиной привычно щекочет, а потом, выпустив в воздух дым и глядя вперёд, говорит тихо, но уверенно:       — Ещё раз к моей жене подойдёшь, я тебе шею сломаю.       Ян хмыкает.       — А может ей стоит узнать, кто меня отправил в Архангельск? Кто её счастья лишил?       — Думаешь… — в этот раз Борис поворачивается, криво усмехается, — ей лучше было бы твой проклятый «Беломор» нюхать и в обшарпанной коммуналке жить?       Ян парирует:       — А что дашь ты? Скрипящую спину и больные колени?       — Я дам ей всё. Всё, что захочет или попросит. Всё, о чём ты в жизни своей даже подумать не сможешь. — И тянет в лёгкие никотин.       — Не всё продаётся, — произносит Ян, покачав головой.       — А я и не покупал, — отвечает Борис.       Лэйн тем временем в зале изводится — пара прошедших минут вечностью кажется. Она тоже поднимается, аккуратно платье придерживая, направляется на улицу, чтобы проверить, не наделал ли Борис каких-то глупостей, но путь преграждает Вера.       — Здравствуй, Верочка! — Лэйн старается быть приветливой. — Поздравляю тебя!       — Не нужны мне твои поздравления, — цедит Вера, — себе оставь. Яна ищешь?       — Зачем мне Ян? У меня муж есть.       — Объелся груш. Думаешь, за дипломата выскочила, теперь лучше других? — Она решает сразу напасть; озлобленная, желанного счастья так и не получившая.       — О чём ты, Вера? — с искренним недоумением спрашивает Лэйн. — Что ты такое говоришь?       — Вот уж действительно! — фыркает Вера, поправляя платье на животе. — Глупости говорю! Ты всегда такой была! Надменная, выше всех! Будто в жизнь хоть копейку заработала!       Лэйн только качает головой, потом произносит совсем тихо:       — Если я тебя чем-то обидела, Верочка, то прости, я точно не со зла. Если легче станет от этого, то жизнь меня уже наказала жестоко за всё.       — То-то я смотрю, что ты исстрадавшаяся вся! Прям лица нет!       Дальше Лэйн не слушает, молча обходит Веру, а затем и на воздух выходит, распахнув дверь. Перед глазами на крыльце сразу видит две фигуры: стоят спиной, плечи в пиджаки спрятав, курят.       — Боренька! — зовёт она, стараясь скрыть дрожь в голосе, вызванную злыми словами. — Там уже все танцуют, пригласишь меня?       — Конечно, родная. — Борис оборачивается, пару шагов делает, чтобы о край урны окурок затушить. — С тобой танцевать я до утра готов!       Лэйн хихикает, берёт его под руку и даже не оглядывается, возвращаясь в зал. Там действительно уже начались танцы, музыканты играют, поют, Аня рядом с Мишей в центре кружится. Мелодия всё ускоряется — задорная — громче делается, и Лэйн говорит:       — Ну же, Романов! Ты не на своих нудных министерских приёмах, хоть один вечер повеселись!       Борис выгибает бровь, а потом ловким движением пиджак скидывает и вешает на спинку стула, разворачивается, тут же притянув Лэйн к себе за талию.       — Сама напросилась, Романова! — заявляет он, хохотнув. — Пощады теперь не проси!       И тут же плавно и ловко вклинивается в череду танцующих, кружа счастливую Лэйн. Несколько быстрых песен сменяет медленная, мелодичная, многие расходятся, чтобы перекусить и выпить по рюмке или вновь покурить, но Борис Лэйн рядом с собой задерживает, прижимая сильней. Она жмётся к нему с готовностью, проводит пальцами по чуть влажной рубашке, затем ласково волосы со лба отбрасывает и смотрит так, что глаза блестят. Улыбается — Борис, не стесняясь, свою ладонь опускает гораздо ниже положенного и подаётся бёдрами близко-близко, словно не танец это вовсе, а любовь.       — О чём ты говорил с Яном? — шёпотом спрашивает Лэйн; пусть и понимает, что Борису этот вопрос скорее всего не понравится.       — Обещал покалечить, если ещё раз к тебе подойдёт, — беззаботно отзывается тот, и не ясно, шутка это или действительность.       — Ладно. — Лэйн кивает. — В его интересах не подходить.       — Не жалеешь? — также тихо спрашивает теперь Борис.       — О чём?       — Что замуж за меня вышла.       Лэйн замирает, и Борис вместе с ней останавливается. Она смотрит серьёзно, в глубины его потемневших глаз внимательно вглядывается, а затем, став на мыски, прижимается губами к губам.       — Никогда такого больше не спрашивай, — жарко шепчет, — никогда. Потому что жалею только о том, что раньше тебя не встретила и что глупой в начале была.       — Может, воздухом немного подышим? — предлагает Борис, ощущая, что пространство в миг сжалось, сгустилось, кислорода лишилось; невмоготу здесь стоять.       Лэйн успевает только кивнуть, как он уже тянет свой пиджак, которым плечи ей укрывает. На улице хорошо — дело близится к вечеру, ветер стал прохладнее, свет начинает меркнуть. По узкой дорожке Борис уводит Лэйн прочь от здания и шума, который сегодня поселился в нём, к небольшой деревянной беседке, где сейчас нет никого, — и там они долго и страстно целуются, раз за разом признаваясь друг другу в любви.       Свадьба гудит до утра. Не стихают ни тосты, ни поздравления — крики «Горько!» всё звучат и звучат. Музыкантам нет почти отдыха, они играют песню за песней, а гости раз за разом пускаются в пляс.       Борис, привыкший к протоколу и строгости, позволяет себе слушаться Лэйн и веселиться. Они практически ни одного танца не пропускают, лишь иногда выбегая на крыльцо подышать. Разве есть значение, что сегодня скажут или подумают, — к тому же разве что-то плохое делает? Рядом с законной женой не грех сбивать на туфлях подошву.       Стрелки часов уже почти к четырем подползают, когда празднество начинает неспешно оканчиваться. Борис и Лэйн идут попрощаться с молодожёнами, обнимают их крепко, опять поздравляя и желая безграничного счастья.       — Миша, а ты тоже филолог по образованию? — спрашивает вдруг Борис.       — Да, — кивает тот слегка растерянно.       — А работаешь где?       — Преподавателем английского в техникуме иностранных языков.       — А про дипслужбу никогда не думал? — продолжает Борис, отчего у остальных участников разговора застывает удивление на лицах. — У нас всегда толковые ребята нужны, а тебе теперь семью кормить.       — Ты можешь узнать, Боря? — В голосе Лэйн появляются нотки надежды, будто для самой себя просит; но Аня ей человек очень близкий, а теперь и Миша тоже.       — Обещать не стану, но буду иметь в виду. Вдруг подвернётся что. Но это если ты хочешь, конечно.       — Хочу! — заверяет Миша. — Конечно! Кто ж от такого отказывается?!       — Я пока не предлагаю, чтобы отказываться. — Борис улыбается уголком губ. — Только имей в виду, что репутация должна быть кристальной. Комсомолец?       — Разумеется! — Миша даже спину по струнке вытягивает.       — Если есть возможность, то заявление на вступлению в партию подай, лишним не будет.       — Будет сделано. — Остается только добавить «товарищ».       На том они все тепло прощаются, обменявшись объятиями и рукопожатиями, и Борис вместе с Лэйн покидают зал. На дворе стоит удивительное тепло; бродят первые сумерки — Москва готовится сбросить саванн ночи и накинуть на плечи утренний плащ. Плечи Лэйн Борис укрывает своим пиджаком. Он хочет поймать такси, что доставит домой, но Лэйн протестует и просит пойти пешком — так хорошо сейчас, что завершать этот день не хочется.       Бредут по пустым улицам они медленно, чуть захмелевшие. Говорят негромко, смеются, останавливаются для поцелуев посреди дорог. Это напоминает первые свидания, которые Борис и Лэйн пропустили, выбрав друг друга поспешно, почти что через холодный расчёт. И, наверное, им действительно не хватило главы, где всё только лишь начинается.       Над головами уже дребезжит яркий рассвет, когда они добираются до Котельнической. Он трогает шпиль на высотке, золотит звезду Кремля, что видна здесь замечательно, отражается в спокойных водах Москвы-реки.       — Не могу больше! — со смехом произносит Лэйн и под вопросительный взгляд Бориса усаживается на парапет.       Ловко скидывает туфли на тротуар и болтает ногами в воздухе, задрав при этом голову, чтобы смотреть на жёлто-алое небо — красота неописуемая. Борис мгновенно обхватывает её плечи, страхуя от падения.       — Не страшно? — спрашивает он с лёгкой тревогой.       — Я с тобой, Романов, ничего не боюсь! — уверенно заявляет Лэйн, потом бесстрашно разводит в стороны руки. — У меня с тобой будто крылья растут!       А затем ловко поднимается, вставая на ограждение, пиджак Борису бросает и балансирует, чтобы удержать равновесие, совершенно позабыв про страх высоты.       — Осторожнее, птичка! — Борис её идей не разделяет, придерживает в районе колен.       — Туфли мои подними и пойдём! — Лэйн же сейчас абсолютно уверена в действиях.       Борис подхватывает с дороги белые лодочки, подаёт Лэйн ладонь, помогая шагать уверенно и очень смело, впрочем, разве он не всегда так делает?       Скоро они равняются с высоткой, что домом зовут, — по её прочным стенам сейчас ползают золотистые тени, заглядывая в окна лучами бодрого солнца. Борис бережно снимает Лэйн с парапета, но на землю не ставит, а несёт, задорно хохочущую, на руках к переходу.       — Тебя нельзя тяжести, Борь! — напоминает она.       — Совершенно не понимаю, о каких тяжестях ты вечно твердишь! А принести тебя вот так вот домой ещё в день свадьбы нужно было!       И он правда не испытывает этой тяжести — лишь безграничное чувство любви; а лёгкие сегодня на удивление почти не тревожат привычным побаливанием. С Лэйн будто проходит сразу всё.       Показывается их подъезд, но Борис сразу не входит, останавливается у куста сирени, которая уже начала распускаться, и, скомандовав Лэйн держаться крепче, одной рукой отламывает тройку душистых веток. Вручает торжественно, как самой красивой на всём белом свете. А Лэйн снова смеётся — до того ей хорошо, и нет сейчас никакого прошлого.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      План Бориса на поездки из Ленинграда в Москву каждые выходные с треском провалился. Сколько бы в нём не было желания это делать — а желание есть огромное — он физически не в состоянии быть в двух местах одновременно. Северная столица требует внимания, не отпускает из своих цепких рук. Именно поэтому на следующей неделе Лэйн решает, что нужно ехать самой, а не ждать.       Уже в четверг Борис звонит и с сожалением в голосе сообщает, что в этот раз не выйдет никак, и Лэйн, не медля и не смотря на позднее время, едет на вокзал и берёт себе два билета: туда на пятницу и обратно на воскресенье. Успевает даже за десять минут до закрытия забежать в гастроном, чтобы купить некстати закончившуюся дома муку.       На следующий день встаёт рано-рано — ещё Люба даже не пришла — и ставит тесто на пирожки. Пока то поднимается, дремлет пару часов, но скоро уже снова поднимается, тут же принявшись за начинку и лепку. А пока пирожки расстраиваются на противне, собирает самые необходимые вещи в поездку, боясь что-то забыть. В это время уже и Люба появляется, обещает сама выпечку из духовки достать, и Лэйн на работу ни на минуту не опаздывает.       День кажется слишком долгим и волнительным — Лэйн ещё никогда не ездила одна так далеко. Обычно компанию ей составляли родители или друзья, в Прагу — с Борисом летала, но желание увидеть любимого гораздо сильнее тревог.       «Красная стрела» — фирменный поезд — едет десять часов; прибытие в Ленинград на Московский вокзал запланировано на начало восьмого. Потому уже в девять вечера Лэйн стоит на перроне, сжав в одной руке паспорт и билет, а в другой — сумку и сетку, где стоит миска, полная пирожков. Волнение, будто крылья бабочки, щекочет сердце.       Почти всю дорогу Лэйн спит, по нос спрятавшись под одеялом. За окошком мелькают поля, леса и станции, города сменяются сёлами с маленькими домиками, шлагбаумы опускаются, семафоры звенят и мигают, уступая дорогу вагонам, что мерно покачиваются и отбивают о рельсы ровный ритм.       Когда прибывает московский поезд, утро в Ленинграде уже вступило в свои права. Локомотив подползает к перрону лениво, тормозит, пар выпуская и смешивая его с влажным воздухом. Двери с шипением отворяются и поток ещё сонных людей выплёскивается на платформу — Лэйн не исключение, она сходит, крепко держа свои вещи.       Вокзал гудит — шагами, колёсами, обрывками фраз пассажиров и голосами дикторов, объявляющими о прибытии и отправлении. Встречающие выглядывают в толпе родных и любимых, продавцы в киосках предлагают свежую прессу, из буфета пахнет сдобой и чем-то жареным — очередь туда уже выстроилась.       Небо над городом сизое, низкое, однако дождь не идёт. Ветер, правда, силён, влагу с собой несёт, заставляет ёжиться от порывов довольно сильных. Однако что радует — в другой стороне виднеются голубые просветы и даже лучи прохладного солнца.       Лэйн не задерживается, находит такси свободное, называет адрес: ей нужен дом номер два на Кировском проспекте. Ехать не близко, едва ли не час, но Лэйн с восторгом наблюдает за картинками через стекло.       Помпезные здания величественно выстраиваются вдоль улиц, но их фасады кажутся более серыми, чем в Москве. А вот люди, они точно такие же, и уже спешат по своим делам, несмотря на субботу, и фигуры их растворяются в лёгкой дымке, которая ещё висит над городом.       Авто сворачивает, оставляя позади Невский, и движется по менее шумным улицам. Деревья вдоль тротуаров уже не голые — с первой листвой; ветвями переплетаются, образуя замысловатый узор на фоне неба, что здесь уже гораздо светлее. Зелень плавно покачивается, как танцуя.       Разнообразная архитектура добрососедствует, за каждым фасадом — своя история, застывшая в камне. Мелькают решётки ажурные и ворота из чугуна, за ними притаились дворы. Мостов огромное множество — Лэйн их не считает, но поражается, сколько же много в городе этом воды.       — Ну вот и приехали. — Пожилой таксист поправляет кепку и сворачивает с проспекта. — Какая вам нужна парадная?       — Я не знаю, — растерянно отвечает Лэйн. — Буду искать.       — Тогда я вам возле первой остановлю.       Уже через минуту Лэйн расплачивается и прощается, выбирается из салона и понимает неожиданно, что не помнит номер квартиры. Столько раз писала адрес на конвертах, а сейчас просто забыла, будто не знала никогда.       — Вот глупая! — ругает себя саму Лэйн едва слышным шёпотом. — Пятьдесят два или шестьдесят два?.. Ну как? Как такое можно забыть?!       Она минует пару дверей парадных, замечает ту, какая теоретически может быть нужной ей.       «Наверное, правильно, — размышляет Лэйн. — Пятьдесят вторая. Да? Да. Точно пятьдесят вторая».       Она тянет на себя тяжёлую дверь и входит, действуя почти на удачу, оставив мизерный шанс на провал. Поднимается на третий этаж, находя там нужный номер, поднимает ладонь, чтобы позвонить, но случайно цепляет рукавом плаща ручку.       — Чёрт! — шипит Лэйн, освобождаясь, но вместо этого случайно открывает оказавшуюся незапертой дверь.       Кричать хозяевам как-то неловко, просто закрыть — тоже не очень, поэтому Лэйн решает, что тихонько заглянет и посмотрит на вещи в прихожей. Так и делает, беззвучно скользнув через порог, в полумраке успевает приметить лишь шляпу Бориса, но звук из комнаты заставляет её замереть.       Смеётся девушка — звонко и счастливо, а по позвоночнику Лэйн ползёт капля ледяного и липкого пота. Недоброе предчувствие застывает в душе, где-то в районе солнечного сплетения, а в горле образуется тошнотворный комок. На смех отвечает мужчина — совершенно неразборчивым шёпотом.       Лэйн делает шаг — в комнате снова смеются. Она закрывает глаза на мгновение, сильнее сжимает сетку с пирожками — вишнёвыми — и толкает вперёд прикрытую дверь.