Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Лэйн кажется, что створка двери открывается целую вечность — даже немного дольше. Время походит на резину, что у огня нагрелась, — она медленно тянется, заполняя округу едким запахом. Петли неприятно поскрипывают, солнце одно мгновение бликует на мутноватых стёклышках, демонстрируя пару пылинок, но исчезает быстро — наверное, за тучу зашло.       Сердце не просто громко стучится, оно из груди готово выпрыгнуть, а страх сковал, как лёд реку студёной зимой. Столько мыслей в голове одновременно — не сосчитать и не разобрать; и одна страшнее другой. Лэйн не знает, чего ждать, не представляет, какая картина ей откроется, и, продолжая удерживать сетку, впивается ногтями в ладонь почти до крови.       Мир замирает на миг, кровь застывает в жилах, а душа уползает куда-то в пятки, чтобы там спрятаться от реальности. Лэйн беспомощно открывает и закрывает рот, не в силах произнести ни звука, — язык прилип к нёбу, губы обратились настоящей пустыней. В ней смешались страх, что достиг апогея, облегчение, которое настигло внезапно, и непонимание, где оказалась: на диване, накрытом цветастым покрывалом, сидит вплотную пара совершенно незнакомых людей.       Самым правильным кажется потихоньку сбежать, однако Лэйн не успевает и шелохнуться, как её замечает девушка. Глаза той широко распахиваются, в них загорается явный страх, а пальцы трогают мужчину за предплечье, привлекая внимание, — он оборачивается.       — Простите! — восклицает Лэйн и делает шаг назад, в полумрак прихожей. — Извините! Я… Простите, пожалуйста!       — Серёжа, это кто? — спрашивает с возмущением девушка, выглядывая с совершенно недобрым видом.       — Я понятия не имею, Ирочка! — Мужчина тем временем поднимается на ноги и делает несколько шагов по направлению к дверям, чтобы получше разглядеть незваную гостью. — Гражданка, кто вы и как здесь оказались?       — Я… случайно… — бормочет Лэйн, не зная, куда деть себя от стыда.       Минуту назад она сходила с ума от страха, представляя, что Борис ей не верен, сейчас же мечтает провалиться сквозь землю. Сжав сетку ещё сильней, чем до этого, Лэйн продолжает пятиться, ударяется лопаткой о ребро шкафа, роняет с комода шляпу, которую ошибочно приняла за шляпу Бориса, и ругает себя мысленно на чём свет стоит.       — Из-извините… — повторяет она. — Я…       — Как вы сюда вошли вообще? — Мужчина поднимает упавший головной убор.       — Кажется… — сипит Лэйн севшим голосом. — Возможно… Наверное… Кажется, я перепутала квартиру. Я… к мужу приехала.       — И кто ваш муж? — подаёт голос девушка, которая за это время успела тоже встать и теперь недобро смотрит, прислонившись плечом к дверному косяку.       — Его зовут Борис Романов, — уже немного смелеет отвечает Лэйн, делая глубокий вдох, чтобы найти в этом действии немного уверенности. — Он живёт здесь, просто… просто я, наверное, зашла не в ту квартиру.       — Его квартира этажом выше, — говорит мужчина уже мягче и спокойнее. — Я провожу вас.       Он обходит Лэйн, продолжающую стоять, прижавшись к шкафу, нажимает на дверную ручку, бурча сам себе, что забыл запереть вечером замок.       — Спасибо! — восклицает Лэйн слишком бодро. — Спасибо и извините! — И бросается к спасительному выходу.       На лестничной клетке приятно прохладно — здесь Лэйн понимает, как душно было в чужой квартире. Она нервно заправляет за ухо непослушный кудрявый локон и готова уже бежать вверх по бетонным ступеням, но вдруг раздаётся знакомый голос, полный удивления:       — Леночка?! Ты что… ты что здесь делаешь?!       — О, доброго утра, Борис Владимирович! Твоя потеря?       — Моя… — Борис, застывший на месте, переводит взгляд с Лэйн на коллегу и обратно. — А как…       — Да я, видимо, дверь вчера не закрыл, а твоя жена ворвалась с утра пораньше.       Лэйн краснеет до самых корней волос, юркает в сторону и шустро поднимается на ту ступеньку, где стоит Борис. Встав на мыски, чмокает его в щёку и шепчет:       — Я такая глупая…       Борис, всё ещё не до конца осознавая картину ситуации, кивает, привычным жестом обнимает Лэйн за талию и говорит:       — Спасибо, Сергей, сегодня ещё увидимся.       Продолжая испытывать жгучий стыд за вероломное вторжение перед незнакомыми людьми, Лэйн, глядя себе под ноги, первая плетётся наверх. Когда один пролёт остаётся позади, Борис трогает её за локоть, несильно сжимая, и тихо спрашивает:       — Ты мне расскажешь, как оказалась здесь?       — На ночном поезде приехала, — отвечает Лэйн, обернувшись на секунду. — Соскучилась…       — А к соседям зачем ворвалась?       — Я перепутала. — Тяжёлый вздох. — А потом… само как-то вышло. Хотела постучать, зацепилась за ручку, дверь оказалась открытой, а они там… смеются. И шепчутся. А твоя шляпа на комоде… ну то есть не твоя, а такая же.       Теперь смеётся Борис — от всего сердца, ощущая вдруг неимоверную лёгкость. Грядущий тяжёлый день кажется очень далёким, дела, что предстоит решать, незначительными. Лэйн сейчас не за множество километров, а совсем рядом — до неё можно дотронуться, обнять, поцеловать; и то, что он за тридцать секунд успел себе напридумывать, увидев её выходящей из чужой квартиры, совершенно глупо и не имеет под собой ни смысла, ни оснований.       — Не смешно, Романов! — шипит Лэйн.       — Доброго утра, Борис Владимирович!       Они уже почти достигают цели, как дверь одной из квартир отворяется, выпуская пожилую женщину в шляпе и очках на тонкой цепочке.       — И вам доброго утра, Александра Вячеславовна! — Борис звенит связкой, которую совсем недавно положил в карман; замечает взгляд соседки, изучающей Лэйн с преувеличенной внимательностью, и поясняет не без удовольствия: — А это жена моя, Лена. Из Москвы приехала.       Александра Вячеславовна поворачивает ключ — резко и громко, — поджимает губы и начинает осторожно спускаться, бросив сама себе:       — Ишь, жена. Выходного дня.       Лэйн смотрит ей вслед с удивлением, а Борис тем временем отпирает двери и распахивает их, приглашая войти. Стоит им оказаться в прихожей — в совершенно идентичной Лэйн буквально только что была, — он поясняет:       — Как ни встречу её, всё твердит мне про свою внучку — и умница она, и красавица, только всё ещё не замужем. Но теперь, думаю, убедилась, что я про жену не вру!       — Романов! — возмущённо восклицает Лэйн. — Три минуты назад я мысленно с тобой развелась! Не заставляй меня делать это снова!       Борис хохочет, сгребает Лэйн в охапку, прижимая к себе сильно-сильно, звонко целует в макушку и чувствует, как быстро она в его руках расслабляется, как ласково льнёт к груди.       — Соскучилась, — повторяет вновь Лэйн. — Я бы ещё неделю без тебя не вынесла.       — И я соскучился, — нежно вторит Борис, скользя ладонью по её хрупкой спине. — Но почему не предупредила, Лэйн? Я бы тебя на вокзале встретил, привёз. И не пришлось бы в чужие квартиры врываться! — Он снова смеётся.       — Романов! — Лэйн отстраняется, ударяет его по плечу. — Ах ты!..       — Шучу, родная! — Борис ловит тоненькое запястье и целует костяшки. — Но в самом деле… Мы же с тобой говорили по телефону, почему не сказала, что собираешься ехать?       — Хотела тебя удивить, — уже смущённо говорит Лэйн и гладит его гладко выбритую щеку. — Видимо, вышло.       — Ещё как! Но что бы ты делала, если бы меня дома не оказалось? Ещё пару минут — и я бы на службу уехал.       — На лавочке бы подождала.       — На лавочке? — Борис умильно улыбается. — Радость моя, ты знаешь, какая в Ленинграде погода переменчивая? Ещё хуже, чем ты на заре нашего брака!       — Романов! — уже в который раз повышает голос Лэйн. — Ты хочешь, чтобы я назад уехала?!       — Ни за что! — А Борис вновь смеётся и тянет Лэйн обратно в объятия.       Они стоят так пару минут, наслаждаясь такой нужной и долгожданной близостью. Только её необходимо прервать, потому что время неумолимо, и оно подгоняет Бориса. Он аккуратно отстраняется, проводит по волосам Лэйн рукой, целует кончик носа.       — Люблю тебя, курага. Но мне нужно ехать, знаешь же…       — Служба, — заканчивает Лэйн и поправляет воротник его рубашки. — Знаю, Борь. Я дождусь тебя.       Отчего-то эта фраза для Бориса сейчас — дороже всех на свете признаний. Она ждёт — Лэйн всегда его ждёт. Ждёт поздно вечером, ждёт в выходные, ждёт каждый раз без упрёков и обид. Теперь Борис наверняка знает, как выглядит любовь, — она выглядит как Лэйн. Нет, она выглядит как Елена Романова.       — Я постараюсь быть не очень поздно, — говорит Борис быстро, отходит на шаг, достаёт из внутреннего кармана кошелёк, чтобы оставить деньги возле зеркала. — Вот, вдруг захочешь что-то купить. Здесь недалеко универмаг, но вызывай такси, чтобы не заблудиться.       — У меня есть деньги, Боря. — Лэйн развязывает пояс своего плаща и улыбается, наблюдая, как он ищет что-то в ящиках небольшого комода. — Я же работаю, ты забыл? И в прошлый раз много оставил, куда мне тратить?       — И мне некуда. Вот, — Борис находит наконец что хотел, — телефонный справочник. И ключи от квартиры. Давай помогу. — Заметив, что Лэйн уже расстегнула пуговицы, он обходит её и помогает снять верхнюю одежду.       На Лэйн сегодня светло-зелёный костюм — Борис помнит его хорошо, хотя один раз видел. Жакет и плиссированная юбка — она брала наряд с собой в дом отдыха возле озера Сенеж, в их первую поездку вместе. Тогда вечером они сильно ругались из-за проклятого Мальцева, а потом говорили — и он, Борис, обещал не сбегать. Лэйн казалась такой одинокой и потерянной, разбитой, и так хотелось её собрать — но как, он не знал.       А утром Лэйн обнимала. Так обнимала, как Борис в те времена и мечтать не мог. Прижималась щекой к его плечу, не отпускала; и они занимались любовью — Лэйн льнула сама, пока за окнами барабанил дождь и уныло выл ветер.       И вот теперь Лэйн снова в этом костюме — но уже совершенно другая. Теперь она — только его.       — Ты очень красивая, — шепчет Борис, обнимая Лэйн за плечи, тёплым дыханием скользит по оголенной шее. — И как же я не хочу сейчас уезжать…       — Считай часы, дипломат, — хихикает Лэйн, уворачивается от поцелуя, а затем, развернувшись, сама чмокает Бориса в уголок губ. — До вечера. И пирожки с собой возьми. — Она оборачивается, ища взглядом сетку, которую успела поставить на невысокий стульчик в углу.       — И когда ты всё успеваешь? — поражается Борис и подхватывает приготовленные для него пирожки. — Спасибо, любимая!       Прощаются они быстро — уже совсем нет времени. Лэйн запирает за Борисом дверь, спиной к ней прижимается и выдыхает; столько она всего себе придумала, но это глупости, конечно, глупости.       Скинув туфли, Лэйн медленно идёт по коридору, разглядывая скромную обстановку, и думает, почему постоянно допускает мысли, что Борис не хранит ей верность. Ведь это уже не первый случай, когда она позволила себе думать так. Неужели настолько в себе не уверена? Или просто не верит, что сама заслужила любовь?       Лэйн потирает тяжёлые веки и входит в первую комнату — та разительно отличается от их московской квартиры. У окна стоит круглый стол без скатерти и пара стульев, стенка из трёх секций, за стёклами которой ничего нет, рядом — диван. На окне — только тюль. Выглядит даже не по-холостяцки — казённо.       Не задерживаясь, Лэйн переходит во вторую комнату — это спальня. Кровать-полуторка, двустворчатый шкаф — с небольшой царапиной по центру дверцы, стол с печатной машинкой и рамкой — ту Лэйн берёт в руки и бережно гладит: их с Борисом свадебная фотография, заботливо ему в чемодан положенная. Отчего-то тепло на душе от мысли, что Борис снимок не просто достал, но и разместил на видном месте, там, где наверняка проводит больше всего времени.       «А ты его в изменники при каждом удобном случае записываешь!» — корит саму себя тут же Лэйн.       Решая, что раньше не станет, Лэйн снимает жакет, находит для него плечики и принимается за домашние хлопоты, на которые у Бориса наверняка нет ни сил, ни времени.       Первым делом открывает все окна, чтобы наполнить квартиру свежестью, изучает холодильник на небольшой кухне, не находя там почти ничего съестного, — на это только качает головой. План в мыслях появляется быстро: сразу сходить за продуктами — гастроном она ещё из такси приметила, — приготовить ужин, прибраться, одежду погладить — ту находит стираной в ванной, когда моет руки.       После похода в магазин всем этим Лэйн весь день и занимается, переодевшись в тельняшку Бориса, которую извлекает из шкафа. И к приходу мужа вечером на плите уже готовые блюда, в шкафу — свежие рубашки, а в квартире — везде чистота и почти уют.       Только переодеться обратно в костюм Лэйн не успевает — звонят в дверь, а затем и Борис кричит ей, чтобы домой пустила.       — Привет. — Лэйн осторожно выглядывает из-за створки, чтобы случайно никто не увидел её наряд. — Заходи скорее.       Борис вопросительно изгибает бровь, но порог действительно торопится перешагнуть, тут же с наслаждением скользя взглядом по стройным обнажённым ногам. Но комментирует иное:       — На лестнице ароматы такие, что язык проглотить можно!       — Конечно, Романов, — бурчит Лэйн, — у тебя же в холодильнике мышь повесилась! Вообще есть было нечего.       — Надеюсь, ты похоронила её с почестями, — смеётся Борис, вешая плащ, а затем тянется за поцелуем.       — Ой дурак, ой дурак!       Лэйн встаёт на мыски и льнёт к нему близко настолько, насколько можно, а потом пищит, когда Борис резко наклоняет её почти параллельно полу и крепко целует в губы.       — Руки мой и пошли ужинать, я суп сварила, отбивные пожарила. И пирог испекла, но он подгорел — духовка здесь отвратительная.       В ванную Борис ведёт Лэйн за собой — ни минуты больше не хочет быть без неё. Но после проходит не в зал, где уже стол накрыт, а в спальню — всё ещё не желая тратить время на что-то, кроме любимой. И губы их уже почти не разъединяются, пальцы скользят по телам, а узкая кровать поскрипывает в такт движениям, но протяжные стоны заглушить не в силах.       Ноги Лэйн на широкой спине Бориса, веки от восторга опущены, ресницы дрожат — и каждый вдох, он совместный, разделённый напополам. Они двое будто целую жизнь не виделись — так разлука ощущается, однако именно она тоской серой укрепляет любовь.       Любовь заполняет комнату, страстной пылью оседая на мебели, — такая крепкая, чистый спирт. Кружит голову, стирает границы в пространстве, и не разобрать уже, где началось, а где конец.       Но всё затихает — и дыхания тоже выравнивается. Они молчат в объятиях, слушая тишину.       Тонкие пальцы Лэйн рисуют незамысловатый узор на груди Бориса — там, где начинается старый шрам. Кожа рядом с ним будто выжженная, стянутая, отличается цветом, но эта отметина — да и новая тоже, ещё свежая, красноватая — такая привычная и неотъемлемая.       — Всё остыло, наверное… — констатирует через время Лэйн и прижимает к обнажённой груди одеяло, садясь. — Из-за тебя, Романов!       — Из-за меня? — Удобней откинувшись на подушку, Борис закладывает за голову руки. — Действительно, это же я с порога тебя своими ножками соблазнил. Какой подлец!       Лэйн звонко смеётся, с кровати встаёт, продолжая держать одеяло, — то соскальзывает с Бориса, открывая наготу. Глаза невольно скользят по его красивому телу, по полоске светлых волос на животе и ниже…       — Ой! — Лэйн мигом краснеет, хватает с пола рубашку Бориса, не зная, куда тельняшка брошена, отворачивается, спеша укрыть плечи.       Они вместе без малого год, но смущение до сих пор настигает, заставляя щёки пылать. Лэйн совсем не роковая женщина, хотя иногда думает, что рядом с Борисом именно такая должна быть.       А ему напротив — другая и не нужна. Он без ума от румянца на скулах, от взгляда — любопытного, но старательно скрываемого, от иногда наивных, даже немного глупых вопросов и от факта, что лишь он удостоился счастья таким бриллиантом обладать.       — Ты там оделся? — спрашивает глухо Лэйн, пытаясь справиться с мелкими пуговицами, которые никак не хотят забираться в петельки.       Ответом становится негромкий скрип пружин — Борис всё же садится на постели, чтобы сильней не смущать, берёт со спинки кровати бельё, которое было недавно туда небрежно брошено в порыве страсти, и брюки.       — Оделся. — Он поднимается, обнимает Лэйн со спины, опускает подбородок ей на макушку и закрывает глаза; хорошо.       — Боренька, — Лэйн улыбается, гладит его пальцы, что нежно легли на плечи, — любимый мой Боренька.       — М-м-м? — тянет он, не поднимая век.       — Правда, пойдём, покормлю тебя. Живешь тут… бобылём! Похудел даже.       — Романова! Ты чего весь день обзываешься?!       Но Лэйн не отвечает и снова хихикает, ведя его за руку за собой.       Суп приходится разогреть — времени это не занимает много — и вскоре Лэйн ставит дымящуюся тарелку перед Борисом, который занял место за столом. Майку он надевать не стал — сидит с открытым торсом, и уже совершенно не стыдится собственных шрамов, зная, что Лэйн принимает их и не боится; иначе стала бы так гладить и целовать.       — Щи, — говорит она тем временем, подвигая ближе накрытый салфеткой хлеб. — Правда, я их первый раз в жизни варила, поэтому если не вкусно, лучше сразу скажи.       — Я уверен, что всё замечательно.       Лэйн кивает и уходит на кухню за вторым и пирогом, заодно ставя чайник на огонь.       — Вкусно? — спрашивает с лёгкой тревогой, едва вернувшись.       — Вкусно, — кивает Борис. — Правда, кое-чего не хватает.       — Соли? Недосолила, да?       — Картошки. — Борис старательно прячет улыбку.       Лэйн перегибается через стол, забирает у него ложку, проверяет суп, убеждаясь, что это не шутка, тихонько чертыхается.       — Я переделаю! — Она подскакивает с места, хочет забрать тарелку, но Борис не позволяет, усаживая себе на колени.       — Чего ты суетишься, Лэйн? Что ты собралась переделывать?       — Щи… — отвечает она с неловким вздохом. — Хотела как лучше.       — Ты сделала как лучше, любимая. Чёрт с ней, с этой картошкой, мне и так вкусно.       — Но это уже не щи, а какая-то… капуста варёная.       Борис мягко смеётся, гладит её по голове, целует в висок.       — Когда у тебя билет обратно?       — Завтра вечером, — отвечает растерянно Лэйн, не понимая сути вопроса в контексте их ситуации.       — Завтра вечером, — повторяет Борис. — Это значит, что у нас сутки вместе остались, понимаешь? И ты хочешь потратить их на то, чтобы кашеварить?       — Я хочу мужа своего накормить. Сидишь здесь голодный почти два месяца.       — Твой муж не маленький мальчик и способен сам себя накормить.       — Видела я твою еду! — фыркает Лэйн. — Холодильник не закрывается!       — Я завтра как проснусь раньше, — начинает угрожать Борис, — как нажарю блинов, как накормлю тебя до отвалу! Вот тогда и посмотрим, как запоёшь, Леночка! — И щекочет её по ребрам.       — Боря! Ты что делаешь?! — Лэйн пытается вырваться, извивается, но хватка Бориса крепкая.       — А это чтобы не сомневалась в моих намерениях!       — Верю! Верю!       Борис прекращает пытку, а его глаза в один момент становятся очень серьёзными — перемену замечает Лэйн, и ей это не нравится.       — Я должен тебе сказать. — Он вздыхает, отводит в сторону взгляд, неловко проводит ладонью по волосам.       Над столом повисает тяжёлая пауза. Она тягучая и студёная, не сулит ничего хорошего, и Лэйн без лишних вопросов и пояснений обо всём догадывается. До крови закусив губу, она поднимается на ноги — Борис в этот раз не препятствует, — одёргивает край рубашки, становится напротив, скрестив руки на груди.       — Тебе нужно здесь остаться, да? Дольше, чем договаривались.       — Лэйн… — Борис смотрит на неё виновато, — Леночка… Я…       — Сколько? — перебивает Лэйн. — Сколько, Борис? Месяц? Два? Не молчи! Отвечай, Борис!       — Год.       Лэйн распахивает губы для комментария, но слов не находится. В глазах застывают слёзы — год звучит как что-то вечное.       — И ещё меня в любой момент могут перевести в Берлин. На неопределённый срок.       — Нет! — восклицает Лэйн. — Нет, Борис, нет! Это невозможно! Я не вынесу без тебя год, понимаешь?! Не вынесу! Я… да я с ума сойду, думая, как ты здесь, пока я там!       — Лэйн, — Борис ловит её за руку, к себе притягивает, возвращает на колени, — дослушай…       — Слушаю. — Она выдыхает, качнув головой.       — Учитывая, что это надолго, ты можешь… можешь переехать сюда. Жить здесь, в Ленинграде, со мной.       Однако Борис произносит это всё неуверенно, будто с опаской, не зная, как отреагирует Лэйн. Он даже незаметно кулак сжимает, а затем разжимает, стремясь унять волнение — пятый десяток не за горами, а как юнец рядом с ней.       — Ты… хочешь, Лэйн? — Вопрос звучит тихо, с надеждой.       — Почему ты спрашиваешь?! — Лэйн же говорит громко, в ней океан праведного возмущения, смешанного с непониманием. — Почему, Борис?! Будто… будто я могу не согласиться! Будто могу остаться в Москве, когда ты здесь на целый год! Или в Берлине!       — Потому что знаю, что в Москве у тебя родители и друзья. Работа в издательстве — я же вижу, как она тебе нравится, а если переезжать, то придётся уволиться. Вся твоя жизнь там, Леночка, и я не имею права просить, чтобы ты её бросила.       — Моя жизнь ты, Романов! — Лэйн сжимает его щёки ладонями и смотрит в глаза. — Ты! Я ни дня не хочу без тебя быть, ни дня! И плевать, где именно, понимаешь?       Вместо ответа Борис впивается в губы её поцелуем. Глаза закрывает, зарывается ладонью в волосы, и целует-целует-целует, а ужин на столе остывает совсем и громко чайник свистит.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      В Ленинград Лэйн переезжает в начале июня. Отрабатывает в издательстве две недели — по совести, без всяких договоренностей со стороны, — заканчивает за это время редактуру очередной книги. Отпускает её Михаил Наумович тяжело — работницей она оказалась действительно ценной и очень способной, но и жизнь не стоит на месте.       В последний день Лэйн несет большой торт, со всеми тепло прощается — даже Зина не делает ни одного колкого замечания, только спрашивает, не за границу ли собрались.       — В Ленинград, — отвечает Лэйн просто, не держа злости и отпуская обиды.       Борис приезжает за ней на машине — чтобы спокойно могла взять все вещи, какие захочет. Поэтому Лэйн без зазрения совести складывает кроме одежды и книги, и аккуратно пакует пластинки — свои любимые. Берёт и скатерть, и шторы, помня, что тех на окнах не было, несколько новых покрывал — всё это купила на прошлой неделе в ГУМе, отстояв приличную очередь. Последним рейсом забирает цветок в горшке, который вручает отцу, — родители приехали утром помочь, — и на его немое удивление поясняет:       — Для уюта, на первое время.       В конце все присаживаются на дорожку в зале: Лэйн скользит взглядом по комнате, где провела почти год. Здесь она полюбила искренне, здесь много читала, танцевала, включая проигрыватель, здесь горько плакала, не зная, как дальше с потерей жить. Аню в гости звала, чтобы рассеять своё одиночество, Бориса из командировок ждала. Здесь же они наряжали ёлку, под которую подарки друг другу прятали, отмечали её день рождение, звеня бокалами. А ещё здесь они любили друг друга с Борисом, когда не в моготу было дойти до спальни, — Лэйн краснеет от этих мыслей, на ноги подскакивает, одёргивая своё платье.       — Пора, наверное! Нам же ехать полдня ещё, а то и больше.       — Если устанешь, то остановимся где-нибудь на ночь, — обещает Борис, но поглядывает на часы — уже девять утра, а путь действительно очень неблизкий.       Галина Николаевна украдкой утирает слезу. Вот так девочку свою замуж выдали, а теперь отпускать вынуждены далеко-далеко.       — Не разводи сырость, Галя! — командует Алексей Петрович, хотя и сам близок к тому от осознания, что его маленькая Леночка совсем взрослая.       — Вы лучше к нам на выходные приезжайте, — улыбается Борис, обнимая Лэйн. — Белые ночи как раз начались, вам понравится.       На том и уславливаются, а затем, заперев замки, спускаются на улицу. День приятно тёплый и ясный — как на заказ. Пока Галина Николаевна рассказывает Лэйн, что сложила в дорогу из еды, Алексей Петрович скрупулёзно справляется, всё ли в порядке с машиной — Борис на всякий случай даже демонстрирует ему две запасные канистры бензина в багажнике.       — Обязательно сообщи, как доберётесь, — наставляет Галина Николаевна напоследок, — иначе я с ума сойду!       — Позвоним, — обещает за Лэйн Борис. — Как только будем на месте, сразу же позвоним.       Под всхлипы они прощаются, и чёрная «Волга» снова покидает двор, чтобы направиться в сторону Ленинграда.       По дороге играет радио, Лэйн подпевает песням, которые любит, иногда выставляет ладонь в открытое окно и наслаждается. Ей немного тоскливо от расставания, однако радость, что с Борисом вновь будут вместе, перевешивает эту грусть.       В моменте жизнь ощущается выигрышем в лотерею. Она иногда поглядывает на Бориса, вновь думая, что тот похож на кинозвезду: держит руль уверенно, через стёкла тёмных очков смотрит на полосу дороги, убегающую куда-то вдаль. На нём голубая рубашка с коротким рукавом, волосы привычно назад зачесаны — и только одна прядь постоянно норовит упасть, нарушая идеальный образ, но делает его только лучше. Разве не это счастье?       Короткие остановки делают в крупных городах — чтобы спину размять и перекусить; но на ночлег решают нигде не задерживаться. Борис уверяет, что не устал, а Лэйн хочется скорее оказаться на месте.       К переезду жены Борис подготовился: приобрел ещё одну кровать, сдвинув с уже имеющейся вместе, в зале поставил проигрыватель, мягкое кресло — благо, что должность ему позволяет такие приобретения без очередей и ожидания. И сервиз купил, почему-то решив, что Лэйн он понравится, — белый, с мелкими незабудками и золотой каймой.       В Ленинграде они оказываются почти в час ночи — город в это время в период белых ночей не спит. Для Лэйн такое в диковинку — она с восторгом наблюдает в окно за сумерками, которые никак не растворяются в привычной ей темноте. И теперь Борис с умилением наблюдает за ней, такой поражённой и восторженной, радуясь, что сумел показать настоящее чудо света.       А со следующего дня в жизни начинается совершенно иная глава.       Лэйн всё делает другим — Борис отмечает это из раза в раз. Если в Москве она вначале была боязливой, изменения в квартиру и быт вносила осторожно, где-то со страхом, то теперь меняет уверенно и решительно. Так в один из дней Борис застаёт жену стоящей на табуретке в коридоре и безжалостно обрывающей обои со стен.       — Они меня раздражают! — заявляет сразу Лэйн и сдувает со лба прилипшую прядь. — Завтра суббота, в магазин за новыми поедем. И только попробуй сказать, что у тебя работа!       — Поедем, родная! — Борис смеётся и снимает её, чтобы поставить на пол. — Ты пока отдохни немного, я сейчас переоденусь и помогу.       — Надо ещё зал переклеить! — доносится Борису в спину, и он счастливо улыбается.       Казённая квартира с появлением Лэйн быстро становится домом: на окнах появляются шторы, на подоконниках — цветы; стол устилает скатерть, покрывала занимают места на диване и постели. С порога теперь пахнет домашней едой и свежей выпечкой, а рубашки в шкафу всегда выглажены и накрахмалены.       Теперь Борис почти что не курит и на службе старается не задерживаться. Конечно, не всегда всё идет по его плану и в соответствии с желаниями, однако это уже не те два месяца, когда он помимо прочего думал, как вырваться на выходные в Москву. Легче ему — знает, что дома ждут. И дом теперь — рядом, а не за сотни бездушных километров.       С новыми обоями действительно лучше — Лэйн выбрала светлые, с ненавязчивыми узорами. Борис думает об этом почти каждый раз, когда видит стены, и мысли эти тут же цепляют другие: всё из-за Лэйн. В очередное вечернее возвращение это снова ненавязчивым фоном мелькает в голове.       — Я дома, любимая! — кричит Борис, кладя ключи возле зеркала, разувается.       Лэйн почему-то не отвечает, и это в первый момент настораживает, но Борис прислушивается — быстро щёлкают клавиши печатной машинки.       — Лэйн! — зовёт Борис громче, чтобы ненароком не испугать, и идёт на звук. — Радость моя, ты что там делаешь?       — А? — Лэйн реагирует только на последнюю фразу и оборачивается.       Она сидит за рабочим столом Бориса, держа пальцы на клавишах, рядом множество бумаг — чистых и исписанных, — несколько ручек, карандаши, а к лампе на тонкой ножке прислонена открытая книга.       — Чем ты занимаешься? — Борис подходит ближе и, наклонившись, целует немного отрешённую Лэйн в щёку.       — Пообещай, что не будешь злиться. — Лэйн отворачивается и принимается собирать в стопку листы в одном ей понятном порядке.       — Обещаю, — кивает Борис и присаживается на край стола, готовый слушать.       — Я сегодня ездила в несколько издательств. — Она делает паузу на секунду, закусив губу, поднимает взгляд на Бориса. — В «Художественной литературе» отказали сразу, в «Советском писателе» записали телефон, а в «Лениздате» — вот, дали попробовать. И пообещали связаться с Москвой, чтобы взять рекомендации.       — Ты хочешь снова выйти на работу? — Борис хмурится, и между его бровей образуется складка; Лэйн мимоходом думает, что за прошедшие месяцы и все пережитые ими потрясения, та стала глубже, чем была прошлым летом.       — Я… Мне сложно целыми днями сидеть здесь одной.       — А если меня переведут в ГДР? Ехать придётся срочно. И срок непонятный.       — Меня и не берут в штат, Боря, — мягко говорит Лэйн, стараясь сгладить углы, сжимает его большую ладонь своей маленькой. — Редакторов у них хватает, нужен переводчик. Я могу переводить здесь, в издательство нужно будет только отвозить готовые рукописи. Да и вероятность, что меня примут, совсем небольшая.       — Тебя обязательно возьмут! — уверяет Борис, тут же заставляя самого себя сменить настрой и мнение; он не имеет права держать жену взаперти. — Ты у меня умница! Лучше не найти!       — Ой, Романов! — Лэйн смеётся. — Откуда в тебе столько во мне уверенности?       — Просто знаю, что ты самая лучшая…       — Спасибо, — едва слышно шепчет Лэйн, сильнее сжимая его пальцы, а глаза буквально светятся от любви.       — …а если не выйдет, то я обязательно найду способ заставить их передумать, — заканчивает одновременно Борис.       — Нет, Боря, — качает головой Лэйн. — Ты у меня, конечно, золотой муж, но не нужно. Я хочу работать, потому что заслужила, потому что могу, а не потому что за меня попросили или кого-то заставили. Не нужно мне больше такого.       — Как скажешь, Леночка. — Борис, оттолкнувшись от столешницы, выпрямляется, затем наклоняется, целует Лэйн в лоб. — Но помни, что я всегда и всё для тебя сделаю. Только попроси.       — Прошу тебя идти за стол, — смеётся она, поднимаясь. — К книге я позже вернусь, а пока у нас по расписанию плов.       Борис заявляет, что плов откладывать на потом никак нельзя — не упускает, правда, возможности пошутить о наличии в блюде и риса, и мяса, за что получает шлепок по руке, — и они вместе выходят из спальни. За ужином говорят о родителях Лэйн, которые должны прилететь на выходных, — правда, белые ночи уже закончились и до августа осталось всего ничего, — планируют, как будут их развлекать.       Затем Лэйн вновь садится за перевод, и Борис рядом — где-то подсказывает, где-то исправляет и обещает завтра принести из МИДа словари. А потом и ночь наступает, приглашая в постель, только Лэйн не может уснуть — то ли из-за возможной работы волнуется, то ли ещё из-за чего-то, не может никак разобрать.       Борис к тому времени тихо сопит, уткнувшись в подушку, — дни его длинные, трудные, полные необходимости принимать решения и нести ответственность. Он никогда Лэйн об этом не рассказывает, оставляет дипломата за дверью, в прихожую входит мужем, но усталость никуда не девается. Радует только, что в его жизни больше нет нескончаемых сновидений про Нину — рассказав о ней, он будто вину с плеч снял, к жизни вернулся, полной, а не половинчатой.       Стрелки уже переходят границу дней: стирают прошлое, врываются в будущее, обращаясь мгновением настоящего, — а Лэйн всё вертится и не может глаз сомкнуть. Она осторожно убирает край одеяла, спускает ноги на пол и, не став накидывать на плечи пеньюар, выходит из спальни в коридор.       В квартире царит полумрак, только свет от фонарей пробивается через стёкла. Лэйн подходит к окну, отводит занавески в сторону, смотрит на проспект, что ещё не уснул, но не гудит, как днём. Неожиданно думает, что прошло почти два месяца, как она здесь, а значит, впереди ещё десять. А по ощущениям — пролетела целая жизнь.       Человек ко всему привыкает — да и жить хуже они не стали; однако тоска по Москве иногда заглядывает. Лэйн, правда, полюбила вид на Кремль и реку, их просторную кухню, балкон, на котором читала, когда было тепло. Вот и сейчас печаль вдруг схватила за горло.       Внизу видится силуэт: кто-то закуривает, чиркнув спичкой, замирает, смотрит вверх. В какой-то момент Лэйн кажется, что это Ян, — она даже делает резкий шаг назад в попытке остаться незамеченной, путается в тонкой тюли. Там фигура высокая, с тёмными волосами — остального не разобрать.       «Откуда ему здесь взяться?» — спрашивает она сама себя, спешно наливая в стакан воды, выпивает быстро, но припоминает, что Мальцевы собирались из Архангельска в Ленинград.       Лэйн вновь осторожно выглядывает — под окнами уже никого нет. Выдыхает. Если Ян с Верой и переехали, то точно не сюда — в этом районе им точно делать нечего. За такие мысли на миг делается совестно — ведь это ей повезло выйти замуж за дипломата, другие живут иначе. Но за рёбрами почему-то селится уверенность, что с Яном они ещё обязательно увидятся — пусть и не сильно хочется. От этого неспокойно на сердце.       — Лэйн? — сонно зовёт Борис. — Леночка?       — Я иду! — Она спешно ставит стакан на место, поправляет тюль, по тёмному коридору возвращается обратно в спальню, скрипя половицами.       Борис сидит на кровати, опустив на ковёр ноги, смотрит в дверной проём в ожидании.       — Ты почему не спишь, милая? — спрашивает он, стоит Лэйн показаться.       — Не знаю, не выходит уснуть. — Она подходит ближе, замирает рядом с ним. — А ты? Снова кошмары?       — Нет. — Борис ловит Лэйн в кольцо своих рук, привлекает к себе, прислоняется щекой к её животу. — Просто почувствовал, что тебя нет, и показалось даже, что всё приснилось…       — Не приснилось, Боренька, — нежно шепчет Лэйн, гладя его по волосам, — я здесь, любимый.       — Здесь… — повторяет он едва слышно, прижимаясь к тёплому телу ещё сильней; ладони сжимают гладкий шёлк сорочки на спине. — Как же я рад, что тебя встретил, если бы не ты, Леночка…       Борис не заканчивает предложение, приподнимает подбородок, смотрит Лэйн в глаза, различая их блеск даже среди полумрака. Без неё он бы остался тенью. Его губы оставляют первый поцелуй — через ткань. А затем и второй, и третий, и снова, и ещё, и ещё, и ещё. Лэйн опускает веки, пальцами сжимает плечи — забывает о мыслях, что были в голове минуту назад, для неё снова существует только Борис.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      С пробной главой книги Лэйн справляется на «ура», Михаил Наумович присылает блестящую характеристику — и с начала августа она уже берётся за первый перевод. Лэйн нравится чувствовать себя полезной и занятой, да и такая деятельность приносит исключительно удовольствие.       Гонорары большими не обещают, но Лэйн это не расстраивает — ей до сих пор везёт заниматься работой ради удовольствия, а не заработка. К печатной машинке Лэйн садится обычно с утра, проводив Бориса на службу. Открывает окна, впуская ветер, берёт чашку с кофе и пару конфет — и творит волшебство, приближая советских читателей к иностранной литературе.       Так незаметно и заканчивается лето. Но что радует — почти все выходные месяца Борис и Лэйн смогли провести рядом. Они ездили по окрестностям Ленинграда, когда было тепло — выбирались на речку, чтобы купаться и загорать, гуляли, ходили в кино и ещё больше узнавали друг друга, открывая новые грани.       Но сентябрь пришёл по календарю — поймал сетью август, росу рассыпал на серебристой паутине, ветром пригнал ещё больше туч, чем бывает обычно. Похолодало — заметно и быстро, — и небо стало низким и сизым в один момент.       Очередной день выдаётся очень дождливым и ветреным — обрывает с веток ещё золотую листву, небрежно швыряя в разные стороны, треплет на клумбах цветы, норовит сорвать шляпы с прохожих.       День Бориса кажется не имеющим никакого конца — он весь полон подготовки ко встрече делегации из Финляндии. Пока Москва готовится ко встрече на высшем уровне, превращая официальный приём президента соседнего государства в сложную партию, прозванную охотничьей дипломатией, здесь, в Ленинграде, на плечи Бориса ложится вся тяжесть протокольной изнанки в отношении тех, кто чтит этот самый протокол.       С самого утра в кабинете представительства МИД на набережной Кутузова не смолкают телефоны ни на минуту. Холодный ветер бесцеремонно дёргает тяжёлые портьеры в такт трезвону, врывается в приоткрытые форточки вместе с запахом сырой воды и мазута от проходящих по Неве судов — нахально хочет разворошить бумаги на столах и проверить, сколько сигарет выкурили в нервных порывах.       Борис сегодня курит тоже. Он уже в сотый раз, наверное, просматривает планы и графики: президент Финляндии ценит точность, но ещё больше — отсутствие излишнего официоза. Нужно сложить всё так, чтобы и Никита Сергеевич остался доволен «дружбой без галстуков», и на мировом уровне Союз не упрекнули в незнании дипломатических тонкостей.       — Борис Владимирович, — заглядывает секретарь, поправляя очки, — обед в «Астории» подтвердили, но просят ещё раз уточнить меню. Финны хотели меньше дичи, больше рыбы.       — Значит, закажите им меньше дичи, больше рыбы, — довольно резко бросает Борис, не поднимая головы от бумаг.       Сейчас он за главного в отделе протокола, и все решения — даже меню — отчего-то хотят повесить на его шею. Пальцы тянутся к узлу галстука, делая тот немного слабей, а дверь негромко хлопает, оставляя его одного.       Борис уже в который раз берётся за портсигар, прикуривает, пряча ладонью сигарету от сквозняка, но окно закрывать не собирается — иначе задохнётся здесь к чёртовой матери. Взгляд его возвращается к спискам делегации — помимо президента прибудут и другие представители, которые останутся в Ленинграде, — с ними переговоры могут выйти сложными, если не сказать капризными, а планы у сидящих в кабинетах повыше, очень амбициозные; подвести и ошибиться нельзя.       Окурок касается дна стеклянной пепельницы, и Борис нажимает пальцами на тяжёлые веки. Последние сутки он спал урывками, гоняя из угла в угол мысли о службе. В Ленинграде она кажется более трудной и острой, чем в Москве: здесь граница почти осязаема, она пахнет холодным морем и звучит время от времени финской речью на перронах.       — Борис Владимирович! — Секретарь снова возникает в дверях. — Привезли подарки для неформальных встреч.       В этот раз Борис поднимает взгляд, прожигая им женщину, что топчется у порога, прижав папку к груди.       — И что вы мне предлагаете, Жанна Фёдоровна? — задаёт он резонный вопрос.       Та молчит.       — Избавьте меня от этого, очень прошу, — продолжает с совершенно ему не присущим раздражением. — Обеды, подарки, дичь — сами разберитесь, будьте, в конце концов, добры!       — Поняла. — И вновь дверь захлопывается.       Борис смотрит на часы — блестящие стрелки на циферблате показывают начало пятого, а значит, его рабочий день окончен, вот только никому не известно, когда на самом деле можно будет уйти. А Лэйн уже ждёт, наверное, пусть он, Борис, и предупреждал, что сегодня снова задержится.       Мысли о ней пробивают остатки брони дипломатической выдержки. Борис представляет, как она порхает по кухне, как накрывает стол. Как сидит в кресле с книгой, подогнув под себя ноги, или печатает очередной перевод. Становится как-то легче и веселей.       Два месяца без Лэйн в этом городе были ледяными и серыми, как гранит Петропавловки, несмотря на довольно жаркое лето. А теперь, когда она наконец здесь насовсем — какой длины бы это слово в их ситуации не было, — Ленинград обрёл и глубину, и смысл.       Когда-то Лэйн в шутку обмолвилась, что служба его — это худшая на свете любовница, и Борис понимает смысл: ведь она, капризная, действительно снова и снова требует внимания и присутствия. И Борис уделяет это внимание, снова сосредоточившись на насущных делах.       Здание у самой Невы удаётся покинуть ближе к восьми. Дождь за это время превратился в безжалостный ливень, и кажется, что наступила ночь. Зонт Борис не брал, потому спешит через лужи к машине, сдвинув на лоб шляпу и подняв воротник, надеется скорее уехать — дом на другом берегу.       Крупные капли громко барабанят по крыше «Волги», пока Борис стучит пальцами по рулю, ожидая, когда прогреется немного мотор, а потом выезжает без лишних промедлений. Минует Кировский мост, за спиной остаются и стены Петропавловской крепости, а затем показывается нужный дом. Буквально пара минут — и Борис уже в парадной, которая на контрасте с улицей кажется уютной и тёплой.       Привычно звенит связка ключей, негромко скрипит дверь при открытии, впуская в прихожую — Борис с удовольствием снимает мокрые шляпу и плащ, которые занимают положенные места на вешалке.       — Я дома, любимая! — кричит он, щёлкая выключателем, отчего под потолком загорается свет.       — А я на кухне! — оповещает Лэйн, но не выходит, как обычно.       Борис идёт к ней, потирая ладони, в проёме останавливается, глядя на царящую там идиллию — иначе не назовёшь. Лэйн сидит за столом в цветастом фартуке и стаканом вырезает заготовки для пельменей. На правой щеке мука, взгляд — сосредоточенный, но губы тут же трогает улыбка, от которой у Бориса всегда за клеткой рёбер щемит. Он стягивает с шеи ненавистный галстук, который тут же вешает на дверную ручку, и делает шаг — к любимой.       — Думала, что сегодня тебя не дождусь, — шутливо упрекает Лэйн. — Сколько там до развода мостов осталось?       — Пришлось бы добираться вплавь, — смеётся Борис, снимая пиджак, который тут же вешает на спинку стула; затем наклоняется, целует Лэйн, а она пачкает его нос и скулу мукой. — Романова!       Лэйн хихикает, не отвлекаясь от своего занятия, потом говорит:       — Там на плите уже готовые, только, наверное, нужно разогреть.       — Я лучше тебе помогу, — Борис открывает кран, чтобы помыть руки, закатывает рукава, — а потом вместе поужинаем. Что ты мне доверишь, жена?       Он устраивается рядом и получает от Лэйн стакан и приказ: «Вырезай». Сама она принимается ловко начинять заготовки фаршем, красиво складывая и выстраивая на деревянной дощечке в стройный ряд.       — Никогда раньше не лепил пельмени, — признаётся Борис.       — Всё бывает в первый раз, но у тебя хорошо получается.       — Вырезать кружки? — Он смеётся. — Целая наука.       — Ничего, я тебя и остальному научу, Романов. А потом экзамен приму.       — Я сам напросился, да?       Лэйн утвердительно кивает и хихикает, а потом быстро и немного смущённо целует его в уголок губ.       И в этот момент для Бориса исчезают работа и все трудности — есть они двое, а больше для счастья ничего и не нужно. Как известно, душа — если существует, конечно, — не танцует со всеми подряд, но рядом с Лэйн не жизнь вовсе, а бесконечный вальс, в котором сошлись в их первый вечер.