Цена свободы

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Жизнь пролетает как-то слишком быстро — Борису кажется, что Лэйн только-только переехала в Ленинград, а прошёл почти целый год. Закончилась осень, которая выдалась туманной и дождливой, прошла зима со скрипучими морозами, опять расцвела весна.       Осенние месяцы Борис почти не заметил — они были заполнены работой до отказа. В декабре стало на удивление легче: они с Лэйн даже пригласили гостей на Новый год: его коллег из МИДа и Аню с Мишей, которому очень удачно посчастливилось в конце ноября попасть на службу в министерство, но не без рекомендаций Бориса, конечно. Потом справили дни рождения — его и её — оба раза уехав в уединенный домик на Ладоге, принадлежащий товарищу Бориса. Гуляли у берега, у камина грелись, были только вдвоём.       В марте вновь накрыла лавина дел, требуя присутствия Бориса на службе, часто и на выходных в том числе, — и каждый раз ему отчего-то всё сложнее оставлять Лэйн в одиночестве. Но сейчас он вставать не торопится, хотя знает, что его будут ждать, наблюдает, как она стоит у трюмо, причесывая после сна волосы и, кажется, не замечая его пробуждения.       На Лэйн одна лишь сорочка — невесомая, полупрозрачная, почти не оставляющая места фантазиям; Борису нравится. Он закладывает одну руку за голову, устраиваясь поудобнее, продолжает смотреть: ну какая красивая!       Борис почему-то вдруг вспоминает, какой Лэйн была в самом начале — словно котёнок испуганный, — сейчас же превратилась в роскошную молодую женщину. Она даже волосы под каре обрезала — ещё в конце прошлого лета — и ей так хорошо, но иногда Борис скучает по длинным локонам.       Лэйн оборачивается и уличает его в подглядывании. Улыбается, опускает расчёску на место, затем желает доброго утра.       — Иди ко мне, — ласково зовёт Борис и, убрав край одеяла, хлопает по постели ладонью.       Направляется к нему Лэйн неспешно и грациозно, опускается рядом, придержав подол сорочки, и тут же оказывается захваченной в плен крепких рук, звонко хихикает.       — Соскучился по тебе, — шепчет Борис и тычется ей в шею кончиком носа, — будто век не видел.       — Нужно чуть чаще бывать дома, Романов, — с лёгким укором констатирует Лэйн, гладит его по волосам.       — Нужно. — Борис целует ей плечо. — Только…       — У тебя служба, — заканчивает Лэйн за него слишком привычную фразу. — Знаю-знаю. Как всегда.       Борис немного отстраняется, глядит виновато, будто может что-то изменить. Потом вдруг хмурится, отчего складка между его бровей становится глубже.       — Какая-то ты бледная, Лэйн. Не заболела?       Его настрой в миг меняется, беспокойство выходит на авансцену.       — Хорошо себя чувствуешь?       — Хорошо. — Лэйн пожимает плечами и меняет не совсем удобную позу, усаживаясь Борису на бёдра лицом к лицу, недвусмысленно ёрзает, соблазняя и заигрывая. — Да и не бледная я, обычная.       — И глаза красные. Во сколько легла? Снова переводила полночи?       — Немногим позже тебя, — лжёт Лэйн и смотрит не в глаза, а в сторону, будто заинтересована несуществующим пятном на наволочке; на деле она отправилась спать, когда уже светало, и проснулась через пару часов.       Борис молча качает головой, раскусив враньё, но ответить не успевает — Лэйн слишком хорошо знает, как его отвлечь от темы, которую не хочется обсуждать. Она медленным движением спускает с плеч тонкие кружевные бретели, оголяя грудь, льнёт к Борису ближе, не оставляя ни единого шанса.       — Сам же говоришь, что соскучился, а болтаешь о ерунде, — шепчет жарко, опаляя горячим дыханием мочку уха, там же влажно целует.       — Тревожусь за тебя, — отвечает Борис, ещё сохраняя остатки разума, но его тело уже целиком во власти жены; к тому же она такая красивая в нежном утреннем свете, будто видение, сотканное из волшебства.       Лэйн привстаёт, поочередно поднимает коленки, чтобы помочь Борису избавить её от белья и дать возможность снять собственное, а затем медленно опускается на его возбуждение, прикрыв глаза в наслаждении. Она тоже соскучилась по их близости.       Их поцелуи жадные и голодные, а движения сразу становятся быстрыми. На дыхание не хватает времени — словно его кто-то может отнять. Да и отнимают ведь регулярно: Борис то в командировки уезжает, то рано уходит, то поздно возвращается, совершенно лишённый сил, способный лишь опустить голову на подушку и провалиться в сон. И так по кругу, как на арене.       Но сегодня они гонят прочь то, что считается важным, отдаются друг другу полностью, с жаром и всей возможной пылкостью, чтобы постигнуть один на двоих финал. И после него замирают, глядя в глаза, а сердца бьются бешено и в унисон.       — Люблю тебя, — шепчет Борису Лэйн, и он отвечает ей тем же, сильнее прижимает к себе, не готовый вот так быстро отпустить.       Но разорвать объятия всё же приходится — Лэйн поднимается первой с постели, возвращает бретели сорочки на место, затем берёт со спинки стула свой пеньюар.       — Когда уже ты сможешь провести со мной все выходные? — спрашивает она, отвернувшись в сторону, чтобы не смотреть, как Борис прячет свою наготу.       — Обещаю, что сегодня вернусь не поздно, — он останавливается за её спиной и целует в висок, — и завтра останусь дома, можем съездить в Петергоф, там уже включили фонтаны.       — Угу. — Лэйн сосредотачивается на своём отражении, разглядывая тёмные круги под глазами и думая, что спать действительно нужно больше.       — Нет, — видит это и Борис, — ты всё-таки очень бледная! Завтра точно поедем на природу, это не дело.       — Я сегодня собираюсь на рынок, — переводит тему Лэйн, разворачиваясь к Борису лицом. — Может, ты хочешь что-то конкретное?       — Может, лучше завтра утром я тебя отвезу? Как ты всё потащишь сама, Лэйн?       — Такси возьму. Да и не планирую ничего тяжёлого брать, так… прогуляюсь, чтобы дома не сидеть.       — Если только прогуляешься, то ладно. — Борис кивает и проводит большим пальцем по её почти фарфоровой щеке. — Тебе не повредит. Накормишь меня? Я пока побреюсь.       — Конечно, Боря. — Лэйн улыбается, став на мыски, целует его в уголок губ и добавляет: — Не тревожься. Всё со мной хорошо.       Вскоре Борис уезжает, оставив Лэйн в привычном одиночестве. Она собирает посуду со стола, размышляя, что приготовить на ужин, затем достаёт из шкафа жёлтое платье — новое, которое ещё ни разу не успела надеть. В Ленинграде тоже есть портниха, к которой Лэйн ездит по случаю, но шьёт она, конечно, совершенно не так, как Тамара Егоровна в Москве. Да и поводов здесь для нарядов куда меньше, но эта яркая ткань не оставила Лэйн равнодушной.       Одевшись и добавив на щёки побольше румян, Лэйн выходит на балкон в зале — убеждается, что на улице явно тепло и солнечно, — потому надевает только шляпку и белые перчатки и, захватив на кухне корзину, а у зеркала тёмные очки, покидает квартиру. На лестничной клетке возится с замком соседка — Лэйн с ней здоровается, но привычно получает только бурчание; та, видимо, всё страдает, что внучка осталась без выгодной партии. Но Лэйн всё равно — она почти два года за Борисом замужем, и плевать хотела на чужие мечты по этому поводу.       В планах Лэйн был поход на рынок, до которого ехать пару остановок на трамвае, однако погода до того приятная, что решение быстро меняется, и она неспешно прогуливается до метро, чтобы отправиться на площадь Мира — возле той раскинулся Октябрьский рынок или в простонародье колхозный.       Солнце бликует на светлых волосах и ткани платья, каблуки белых туфель стучат по мостовой, а взгляды мужчин то и дело застывают на точёной талии и стройных ногах, однако Лэйн совершенно не замечает их.       Вестибюль станции встречает приятной прохладой, а затем поезд доставляет Лэйн к платформе «Технологического института». Оттуда до рынка Лэйн тоже решает идти пешком, подставляя бледное лицо почти летнему солнцу. Может, ей и правда следует больше гулять, а не сидеть дома, сгорбившись над печатной машинкой, с редкими выходами в гастроном. Но здесь, конечно, сказывается и отсутствие Бориса почти перманентно — чтобы не взвыть от пустоты и тишины квартиры, Лэйн предпочитает нажимать на клавиши, добавляя хоть какой-то звук.       Лэйн проходит под своды арки, что знаменует начало рынка, сворачивает вправо и начинает движение вдоль первого ряда. Яркие лучи выхватывают пылинки из душного воздуха, подсвечивают их, демонстрируя миру. От раскалённого асфальта и металлического прилавка поднимается жар — лучше не дотрагиваться. Тени от прилавков длинные, вытянутые, но они не приносят спасения от зноя, что за час, ушедший у Лэйн на дорогу, заметно усилился.       Над рынком стоит непрекращающийся, оглушительный гвалт. Множество голосов сливается в единый хор: зазывные крики продавцов, настойчивые вопросы покупателей, азартные восклицания торгующихся. Сквозь этот гул, достойный пчелиного улья, пробивается стук мясницких тесаков, лязг вёдер, скрип деревянных телег, гружённых капустой, картошкой, морковью. Воздух будто даже дрожит от шума, и кажется, что камень впитывает его в себя, чтобы умножить эхом.       Суббота — поток людей в этот день всегда плотный, едва проходимый. Народ здесь обычный: мужчины в светлых рубашках и кепках, женщины в платках, чтобы убрать волосы от лица. Все движутся медленно, толкаясь, изучают товар цепкими, оценивающими взглядами, кричат: «А это по чём?!»       Ряды заставлены до отказа, хотя и без изобилия. Горы прошлогодних овощей соседствуют с пучками молодой редиски и ароматной зелени. Лэйн останавливается: берет и редис, и укроп, и немного хрустящего зелёного лука пером — убирает в корзинку, накрывая белым платком, чтобы спрятать от солнца.       Рядом с тусклыми клубнями старой свеклы лежат первые огурцы, явно привезёнными из теплиц. Цена на них далеко не смешная, но Лэйн просит взвесить ей килограмм, отмечая про себя, что для салата нужно взять ещё небольшой кочан молодой капусты.       «Сметану тоже захватить, — думает Лэйн, однако тут же решает, что та может испортиться на такой жаре. — Лучше возле дома зайду в гастроном».       Поэтому молочные ряды — да и мясные прилавки, сморщив нос от резкого металлического запаха крови, — Лэйн обходит. Выбирает орехи, сухофрукты — в запеканки и на компот; корзинка становится всё тяжелее.       Лэйн уже хочет уходить, когда примечает на самом краю небольшие склянки с первой лесной земляникой — ягод жутко хочется после долгой и холодной зимы. Ещё пару лет назад Лэйн бы себя отругала за такие желания, но сейчас она другой человек — им с Борисом нет необходимости на что-то копить, ужиматься в тратах, экономить от получки к получке. Свои гонорары за переводы Лэйн даже почти не тратит, разве что на подарки — а Борис и сегодня ей на продукты оставил с лихвой.       — По чём земляника? — спрашивает Лэйн, снимая очки; она и сама не заметила, как ноги принесли к прилавку.       Ягоды ещё мелкие, кое-где даже зеленоватые, но аромат от них — с ума сойти можно. Он даже перебивает общий рыночный запах — смесь пыли, земли, дешёвого табака и кисловатого пота.       Однако ответа Лэйн не слышит, её вдруг привлекают другие голоса, с обратной стороны длинного ряда — там о чём-то бранятся Ян и Вера Мальцевы. Закусив губу, Лэйн осторожно выглядывает: видит коляску, за ручку которой держится Вера, сетку картошки в левой руке Яна — правой он ухватился за сигарету. Их слова тонут в общем шуме, но и без того ясно, что разговор напряжённый, больше походящий на семейный скандал.       Невольно Лэйн отмечает и старую рубашку Яна — ещё со времён университета — и платье Веры — голубое, в мелкий цветок, тусклое и застиранное. Отчего-то Лэйн хорошо запомнила, что именно оно было надето, когда они с Верой разминулись возле «Берёзки». Что-то неприятно сосёт под ложечкой.       — Девушка! — Продавец, грузная женщина в белом переднике, кое-где заляпанном красноватыми пятнами, напоминает о себе. — Ягоду брать будем? Иначе не мешайте другим!       Лэйн оглядывается, понимая, что других тут особо-то и нет, но всё равно просит две склянки, расплачивается и спешит прочь, веря, что осталась незамеченной, — встреч со старой жизнью ей совершенно не хочется. Она возвращает тёмные очки на переносицу, наклоняет вниз голову, идёт быстро, едва не срываясь на бег, и надеется, что где-то недалеко найдётся такси.       На улице стало действительно душно — наверное, случится гроза, первая в этом году. Лэйн поднимает глаза к почти прозрачному от зноя небу в поисках признаков туч, но там пока даже облаков не видно. Вздыхает, поправляя шляпку, которая будто бы делает только жарче, не спасая совершенно, шагает к дороге, а за спиной раздаётся слишком знакомый голос:       — Лэйн!       Первый порыв — сделать вид, что не услышала.       — Лэйн! — Ян повторяет. — Я знаю, что это ты!       Она оборачивается, двумя руками сжимая ручку корзинки. Замечает Веру, что качает коляску, оставшись стоять у самого входа — достаточно далеко.       — Здравствуй, Ян. — Лэйн говорит спокойно, а глаза надёжно прячут тёмные стекла; эти очки Борис ей привез из командировки в Финляндию в прошлом году.       Ян молчит, только рассматривает то, какой стала Лэйн. Два года изменили её очень сильно — наверное, в лучшую сторону. Она взрослая и красивая, всё такая же стройная — тогда как фигура Веры после родов сильно поплыла. А ещё Лэйн — дорогая. Почему-то Яну это слово неприятно, будто горчит где-то в горле и на языке, как таблетка, но другого не подобрать.       — Ты что-то хотел? — Лэйн заполняет возникшую между ними тишину, которая заглушает рыночный и уличный шум. — Я спешу.       — К нему? — ревностно спрашивает Ян, но тут же осекается, понимая, что едва ли в семейном положении Лэйн что-то изменилось; на безымянном пальце через тонкую перчатку хорошо заметно кольцо. — Как ты здесь… Откуда ты здесь вообще?       — Бориса перевели в Ленинград ещё в прошлом году, и мы переехали.       Это «мы» походит на острый осколок от разбитой бутылки, который вонзается в кожу.       — Ты… хорошо выглядишь.       — Спасибо.       Ян же, на взгляд Лэйн, выглядит плохо, куда хуже чем раньше. Глаза какие-то выцветшие, лицо чуть осунулось, щетина небрежно покрыла щёки и подбородок. В нём не осталось ничего от того человека, в которого Лэйн была влюблена, — лишь кто-то усталый и сильно помятый.       Но Борис тоже бывает усталым, возражает сама себе Лэйн, но это будто… другая усталость. Она проходит, лечится сном, разговорами, затем — поцелуями, а Яна словно уже не излечишь.       — Не ожидал тебя здесь встретить, — добавляет он, скользя взглядом по её платью и корзине с продуктами.       — Я тебя, признаться, тоже.       — Ну как же… я… мы… здесь живём.       Складывается ощущение, что Яну неловко за то, что не один. Он нервно проводит ладонью по чёрным волосам, поясняет зачем-то:       — У Веры, вот, завтра день рождения. Выбрались… купить к столу.       — А я и забыла, — улыбается натянуто Лэйн. — Передай ей мои поздравления. Думаю, она тебя уже потеряла.       — Зачем ты это делаешь, Лэйн? — Ян качает головой, а она вопросительно изгибает брови. — Ты же знаешь, знаешь же, что я люблю тебя до сих пор.       Лэйн невольно вздрагивает, как от порыва ледяного ветра, хотя в Ленинграде сейчас полный штиль. Таких признаний она точно не ждала, и теперь не знает, куда себя деть — лишь сбежать мечтает. Но внутри у неё — словно всё из камня сделанное, ничего не ёкает, отболело, прошло.       — Это в прошлом, Ян. У тебя жена и ребёнок. И я замужем. И мужа люблю, не тебя.       — В прошлом? — Лицо Яна расчерчивает кривая усмешка. — Как быстро ты обо всём забыла и разлюбила. Как быстро замуж выскочила…       — Выскочила? — фыркает Лэйн, испытывая вдруг раздражение. — Это ты меня бросил, передав через Аню записку. Не позвонил даже, ни слова не сказал, а теперь стоишь здесь… обвиняешь!       — А ты хотя бы знаешь причину, почему я уехал?! Почему всё так вышло?! — Ян закипает тоже. — Твой любимый дипломат не рассказал?!       Лэйн снимает очки и смотрит на него в упор.       — Не рассказал, как подкараулил меня вечером и билет бросил?! Как угрожал, что посадит, если не уеду домой?! Нет?!       — Мне всё равно, — холодно изрекает Лэйн. — Главное не то, что он сделал, а то, что ты струсил и сбежал, не сказав мне ни единого слова. Если бы ты со мной поговорил…       Она почти готова добавить «…я бы с тобой без раздумий уехала», но оказывается перебитой — и, наверное, это даже к лучшему.       — Ну конечно! — Теперь Ян нервно хохочет, вытягивает из кармана пачку с сигаретами, с силой сжимая, но не прикуривая. — Ещё бы ты слово на него плохое сказала! Любит она! Тебе просто надо удобно и сыто, чтобы разгуливать в тряпках этих и ни о чём не переживать!       Лэйн едва сдерживается, чтобы не ответить ядом на яд. Но она выше этого, только прикусывает щёку изнутри и молчит.       — Я же недостаточно хорош для вашей семейки, всегда таким был! Играете в аристократов, тьфу!       Они начинают привлекать внимание прохожих, и Лэйн в этот раз отвечает:       — Это жестоко, Ян. И ты прекрасно знаешь, что это не так.       — Жестоко? — Он приближается к ней, заставляя отпрянуть, глаза горят гневом и застарелой обидой. — А что жестокого в том, что я люблю тебя, Лэйн? В том, что я каждый день думаю о тебе? Жестокость — это жизнь с женщиной, к которой ничего не чувствую — только отвращение.       — Ты сам её выбрал, — напоминает Лэйн и делает маленький шаг назад.       — Я не выбирал! И я готов развестись! Хоть завтра! Хоть сегодня! Вернись ко мне, Лэйн! — Ян хватает её ладонь, и Лэйн едва не роняет на землю корзинку. — Мы начнём всё сначала. Слышишь?!       Она вырывается, отступает ещё больше назад — до дороги ей теперь остаётся всего ничего.       — Нет, Ян. Это невозможно. Я не вернусь к тебе, прекрати.       Он смотрит с отчаянием — то океанской волной плещется в глубине глаз:       — Значит, всё дело в деньгах, да? Я бы тебе всё это барахло, конечно, не дал!       — Прекрати!       — Ты же любишь правду! Вот она, правда, Лэйн! Это со мной ты за ручку гуляла, а под дипломата сразу легла!       Эти слова, словно лезвие, режут где-то в районе сердца. Лэйн хорошо помнит их с Борисом первую ночь — неловкую и болезненную, полную стыда и отвращения к себе и своим решениям. Однако смог бы кто-то быть осторожнее и нежнее, чем он? Заботливее, внимательнее? Наверное, нет. Помнит Лэйн и сегодняшнее утро — оно было с безграничной любовью. И каким бы не выдалось начало пути — Лэйн его ценит и не позволит перечеркнуть грязными обвинениями и мерзкой ложью.       — Если тебя это так сильно волнует, — бросает она резко, готовая наконец поставить в бессмысленном диалоге точку, — то я легла в постель к мужу. Своему законному мужу, который сначала отвёл меня в загс, а потом уже полез под юбку. И уж точно не обрюхатил, чтобы потом мать жениться заставила! Вот и вся разница между ним и тобой! Поэтому шёл бы ты, Ян, к чёртовой матери!       Ян несколько секунд поражённо молчит, явно не готовый к тому, что Лэйн изменилась и внутренне. Ей не страшно защитить себя, потому что знает, что на её стороне всегда будет минимум один человек. Однако сердце всё равно колотится быстро, как птица, которую в клетку поймали, а чужие слова-змеи ползают где-то, где должна быть душа.       Лэйн отводит от Яна сердитый взгляд, сосредотачивая его на корзинке, и думает совершенно неожиданно, что не купила цветы. И эта мысль, как яркий салют, становится самой важной, сосредоточив на себе всё внимание. Она может позволить себе покупать цветы без повода — и плевать на тех, кто считает это зазорным.       — К чёрту! — Ян плюёт под ноги, разворачивается и направляется прочь, на ходу прикуривая.       — Ты куда?! — кричит вслед Лэйн, понимая, что Вера в другой стороне. — Ян!       Однако он не реагирует, продолжает идти, пинает какой-то камень, что попадается под ноги. А солнце светит всё также ярко, субботняя суета рынка продолжает сливаться с гомоном, щебетом, шумом автомобильных шин; Лэйн медленно переводит взгляд на Веру. Та растерянно озирается по сторонам, у её ног пара объемных сеток — и помочь совершенно некому.       Лэйн делает глубокий вдох, старается изобразить беспечность и направляется к Вере, будто бы случайно, проходя мимо. Внутри отчего-то дрожит — может, потому что на этом месте могла быть она сама? Вот так искать глазами кого-то в толпе, быть вынужденной тащить домой тяжёлые сумки и малыша, носить старое платье — совсем потускневшее и некрасивое.       Для Лэйн поход на рынок — как развлечение: между рядами она всегда бродит медленно, выбирает лучшее, не боится заплатить больше; перед этим прихорашивается, красит губы, рисует стрелки, наряд выбирает. Тяжести никогда сама не несёт — если нужно что-то такое, то просит Бориса, и он никогда не отказывает. Лэйн не в силах представить, что в какой-то момент он бросит её вот так посреди улицы или будет кричать, особенно у всех на виду. При этом ищет оправдания Яну — он всё это от нелюбви, только для чего тогда быть с женщиной, к которой не чувствуешь ничего?       «Давно ли сама ничего не чувствовала?» — Совестливая часть не даёт Лэйн забыть, но она сразу же прерывает свои мысли. Их с Борисом нельзя сравнивать с Мальцевыми — она, как минимум, своего мужа уважала с первого же дня, как и он её. И поддерживали, как могли, шли навстречу — Борис больше, конечно, но и сама она пыталась быть ему хорошей женой. Потому, наверное, и сумели прийти к тому, что можно назвать любовью.       — Верочка! — Лэйн разыгрывает удивление, остановившись. — Едва узнала тебя!       Вера отвечает тяжёлым взглядом — оценивает, скользя с головы до ног. Кивает, а малыш в коляске хнычет, недовольный не то жаркой погодой, не то скоплением шумных людей.       — Ты одна? Помочь тебе? — Несмотря на явное отсутствие дружелюбия, Лэйн не сдаётся; где-то чувствует себя виноватой, что Ян сейчас ушёл.       — А не видишь? — бурчит Вера, но колеблется, вновь ищет в толпе мужа, потом нерешительно говорит: — Да, до остановки, если можешь.       — Давай лучше на такси, — предлагает Лэйн. — Жара такая, да и тяжело. Стой здесь!       И она почти бегом направляется обратно к дороге, приметив машину, наклоняется, чтобы через открытую форточку переговорить с усатым водителем, а потом они уже вместе идут в сторону Веры. Мужчина, весело жалуясь на майскую духоту, сначала погружает на заднее сиденье покупки, затем — кое-как коляску в багажник и усаживается наконец за руль.       — Какой адрес? — спрашивает у Веры Лэйн, ставя свою корзину на колени.       Та отвечает, что ей на улицу Трефолева, и шофёр заводит мотор, приговаривая, что далековато.       Всю дорогу они молчат, глядя в разные окна. Лэйн примечает, как помпезный и нарядный Ленинград меняется, становится серым, с заводской копотью и домами, которые просят ремонта. Жилые кварталы, цеха и склады сменяют друг друга, а потом наступает финал: старый дом в три этажа, сложенный из красного потемневшего кирпича, смотрит окнами с разноцветными занавесками совсем неприветливо. Фасад местами оштукатурен, но покрытие это давно облезло и крошится.       В стороне расположились ржавые гаражи и покосившиеся сараи, на бельевых веревках висит выцветшее белье. Выглядит так уныло, что Лэйн думает, что тоже была бы несчастна здесь, а потом себе же напоминает, что так живёт, если не большинство, то половина.       — Подождите, меня, пожалуйста, — просит она шофера, — я помогу покупки отнести и вернусь.       Корзина Лэйн остаётся на заднем сиденье такси — сама она несёт сетки с продуктами Веры, а та толкает коляску к дому по разбитой дорожке. Клумбы перед парадной — но назвать её так язык не понимается — не цветут, всё заросло травой. Тяжёлая деревянная дверь скрипит при открытии, краска на ней облупилась, по центру висит лист, где от руки написано: «Мусор не бросать!».       Внутри узко и темно, пахнет затхлой сыростью, дешёвым мылом, лежит пыль. На грязно-зелёных стенах какие-то рисунки и надписи, а перила лестницы неприятно шатаются. Лэйн отсюда хочет сбежать — а ведь не так уж давно, во времена студенчества она пыталась делать вид, что является частью всего этого, чтобы быть как все.       Коляску Вера оставляет возле лестницы и, взяв на руки ребёнка, который недовольно кряхтит, первая начинает подниматься на второй этаж. Лэйн от этого вида становится больно — не потому что это малыш Яна, просто её собственному могло быть примерно столько же. Эта боль так или иначе всегда преследует Лэйн, остро и больно давит на раны, которым, наверное, никогда не суждено затянуться.       Вера звенит ключами, впускает Лэйн в длинный коридор. Зажигает под потолком одну-единственную лампочку — она сиротливо болтается без плафона. Свет даёт возможность осмотреться: вдоль стен — бесчисленные велосипеды, какие-то шкафчики, табуреты с обшарпанными ножками; по видавшим виды обоям ползут голые провода, криво закреплён старый телефон. Половицы неприятно скрипят от шагов.       — Кухня там, — кивает в нужную сторону Вера и, заметив, что Лэйн хочет снять туфли, говорит: — Не разувайся.       Кивнув, Лэйн неловко проскальзывает в указанном направлении, торопясь поставить увесистые сетки у стены. Помещение на вид довольно просторное, но всё заставленное: несколько плит, на одной из которых кипит что-то явное жирное, гудящие холодильники, грязные мойки завалены чужой немытой посудой. На широком подоконнике в нестройный ряд выставлены пустые бутылки и банки. На столе лежит стопка газет, стоит миска недоеденной каши и жестяная банка в качестве пепельницы.       Из коридора доносится чья-то ругань, а потом громко хлопает дверь — и кажется, что от этого треснут стёкла, но ничего не происходит, только Вера показывается на пороге.       — Петькой назвали, — говорит она, приглаживая тёмные волосы сына, — скоро год вот будет.       — Хорошее имя. — Лэйн натянуто улыбается, снимает шляпку, приглаживает волосы. — Рада за вас.       — Ага. Чаю, может, хочешь?       — Только воды, жарко очень.       Пересадив малыша с одной руки на другую, Вера достаёт из шкафчика чашку, которую через мгновение протягивает Лэйн. Та благодарит, берётся за тонкую ручку, не снимая перчатки, смотрит на чайный налёт на треснутом старом фарфоре и испытывает жуткий приступ тошноты. Сделать глоток — выше её сил, несмотря на жажду.       — А ты как живёшь? — Вера, не позволяя сбежать, задаёт вопрос и усаживается за стол; сын что-то лепечет с интересом поглядывая на Лэйн.       — Я? Я… всё хорошо. Переехали, когда мужа сюда перевели. Почти год уже.       — Да ты садись, что стоять.       — М-м-м… спасибо. — Лэйн присаживается на краешек шаткого стула, отодвигает чужую кашу, ставит перед собой воду, к которой до сих пор не притронулась; сумку снимает с плеча, опуская на колени.       Наверное, Вера должна ощущать себя победительницей — она заполучила в мужья человека, о котором так грезила, но Лэйн видит перед собой лишь несчастную, измученную женщину, которая за два года будто прожила пять. Они с Яном похожи — как два отражения в зеркале.       Лэйн понимает, что весь этот яд и ненависть — ничто иное как собственная боль. Разве есть у неё на этой темной кухне уверенность в завтрашнем дне, стабильность, благополучие? Нет, здесь только крик души и отчаяние, страх потерять того, за кого, как оказалось, не стоит держаться. Да, она победила Лэйн на короткой дистанции, обошла, получила медаль под названием Ян, но в долгосрочной перспективе одержала только провал.       — Ты-то что всё без детей? — спрашивает слишком прямо Вера. — Мы с Яном даже позже вашего поженились, а вот уже, скоро ходить начнёт.       Говорит она с явным превосходством, но Лэйн это совершенно не трогает. Тактичность позволяет и смолчать напоминание о причине, по которой действительно случился этот брак.       — Да как-то… не выходит всё, — говорит наконец Лэйн негромко, бесцельно двигает по столешнице чашку.       — Пора уже, — назидательно произносит Вера. — И у тебя уже почти последний вагон, да и муж твой… — Она замолкает и многозначительно цокает.       Лэйн слабо кивает, не зная, что на это сказать.       — Да и вообще, — голос становится доверительным, — если мужика удержать хочешь, то дети — самое действенное. А то доиграешься и вообще одна останешься.       Очень кстати под окнами кто-то сигналит, и Лэйн подскакивает на ноги так резво, что даже из чашки проливается немного воды.       — Это такси, наверное! — восклицает она. — Ждёт же!       Хочет уже сделать прочь первый шаг, но замирает и открывает сумочку, из которой быстро извлекает кошелёк. Денег с собой она всех не брала, к тому же на рынке много потратила, поэтому Лэйн оставляет на то, чтобы расплатиться с шофёром, а остальное достает и кладёт перед Верой.       — Вот, возьми.       — Нам подачки не нужны. — Та горделиво вздёргивает подбородок, но невольно прикидывает, сколько на это можно жить.       — А это для малыша. Купишь ему что-нибудь.       Вера с секунду молчит, потом сжимает купюры в кулак.       — Спасибо. — В коротком слове проскальзывают отголоски искренности.       Лэйн кивает и, не прощаясь, сбегает из квартиры, запах которой, кажется, впитался за несколько минут в одежду, кожу и волосы. Она мчится через две ступеньки по лестнице, а потом с наслаждением вдыхает пыльный воздух и подставляет раскалённому небу лицо. Нужна пара мгновений, чтобы прийти в себя и прогнать из горла горчащий комок тошноты.       Заметив свою пассажирку, шофёр заканчивает курить и возвращается в салон, тут же заводя авто.       — Спасибо, что подождали. — Лэйн занимает место на заднем сиденье. — Кировский проспект, второй дом.       Шофёр присвистывает, комментируя, как далеко ехать, однако с места трогается.       Весь путь — а он и правда не близкий — Лэйн задумчиво смотрит в окно, перебирая мысли. Сегодняшний день совершил в ней настоящий переворот, разворошил то, что так долго и тщательно собирала в шаткую конструкцию.       Раз за разом Лэйн запирала где-то глубоко мысли о своей потере, которую так и не смогла до конца отпустить. Она научилась с ней жить, она смирилась, она о ней никогда сама не говорила, однако столько раз возвращалась мысленно — не счесть. И, не говоря об этом вслух, Лэйн надеялась на новое чудо, которое никак не желало случаться. Каждый месяц ждала и верила, однако получала только разочарование.       Лэйн казалось, что у них с Борисом всё выйдет быстро, как и в первый раз. Они любят друг друга — что ещё нужно? Оказалось, что этого недостаточно. От этого горько и до жути обидно.       Опустив ладонь на живот, Лэйн подавляет вздох и признаётся себе честно впервые: проблема есть. Возможно, в ней. Но как ту решать? Что делать?       Лэйн так погружается в эти раздумья, что не замечает, как машина замирает у нужной парадной. Только голос шофёра возвращает в реальность, заставляя вздрогнуть.       — Простите, — бормочет Лэйн, расплачивается, а потом выбирается на улицу, где уже начинают ощущаться первые признаки грозы.       Небо потемнело, будто бы опустилось ниже, поднялся ветер, который треплет листву на кустах сирени и цветочных клумбах. Он трогает край юбки, и Лэйн едва успевает ту поймать и удержать на месте. Не задерживаясь, она спешит к двери, краем глаза заметив знакомую «Волгу», а значит, Борис уже вернулся домой. Вспоминает, что и сметаны не купила, но на ту не хватило бы денег сейчас.       «В холодильнике, наверное, ещё немного осталось. Как раз на салат». — Этими бытовыми мыслями Лэйн пытается отогнать другие, гнетущие.       Она поднимается по лестнице, звенит ключами, пытаясь попасть в замочную скважину, а потом отворяет дверь, натыкаясь взглядом на спину Бориса, который тоже едва зашёл.       — Боренька! — выдыхает Лэйн облегчённо, ставит на пол покупки и, стоит ему повернуться, на шею бросается; шляпа падает. — Боренька!       Борис ловит её в объятия, прижимает к себе, утыкается носом в макушку.       — Ты дома, — шепчет Лэйн, ощущая, что в уголках глаз собираются слёзы.       — Я же обещал сегодня вернуться пораньше. — Борис улыбается. — Ну что ты? Случилось что?       — Просто… просто я… я…       Лэйн делает шаг назад и выдыхает, собираясь с силами. Ей сложно сейчас объясниться, но за короткий промежуток времени, проведённый у Веры, она жизнь пересмотрела, начала сильнее ценить того, кто с ней рядом. Борис — он надежность, опора, на которой всё держится.       — Спасибо.       Борис хмурится, не понимая.       — Ты столько для нас, для меня делаешь. А я… принимаю всё как данное. Живу за тобой, как за стеной каменной, и даже не задумываюсь.       — А для кого мне делать, Лэйн? — Улыбка снова касается его губ. — Я же люблю тебя и хочу всё тебе дать.       Лэйн кусает изнутри щёку, ища слова, потом скидывает наконец туфли, а Борис подхватывает корзину, бубня, что та слишком тяжёлая. Пока он несёт продукты на кухню, Лэйн проходит в зал, где останавливается у окна, глядя на первые капли, что срываются с неба. Гремит.       — Гроза началась, — сообщает Лэйн, услышав, что Борис тоже вошёл в комнату.       — Неудивительно, такое пекло стояло.       Неспешно обойдя стол, Лэйн замирает напротив Бориса, приподнимает подбородок, серьёзно глядя ему в глаза, потом нерешительно говорит:       — Борь… Борис.       — Что, Леночка? Что-то не так? Ты вернулась какая-то расстроенная. Что случилось?       — Давай сходим к врачу. — Она выдыхает, а на лицо Бориса тут же ложится тень беспокойства.       — Тебя всё-таки что-то тревожит? Болит?       — Нет. То есть… нет. — Сделав маленький шаг назад, Лэйн поясницей прислоняется к столешнице и, дождавшись, когда Борис станет рядом, продолжает: — Просто… Мы женаты почти два года. Уже больше года мы… ну, сам понимаешь. А детей у нас нет. Это… так не должно быть.       Борис шумно выпускает из лёгких воздух, сжимает-разжимает кулак, затем проводит ладонью по волосам, зачёсывая их назад. Он и сам понимает, что время идёт, но ничего не меняется, понимает и знает, но мысли до решения этой проблемы так и не доходят, занятые постоянно чем-то другим.       — Милая… — Борис осторожно приобнимает Лэйн за плечо, прижимает к боку, целуя в макушку, а за их спинами блестит первая молния. — Я… согласен, что не должно. И знаю, что в последнее время уделяю тебе совсем мало времени, а до этого мы с тобой пару месяцев почти не виделись…       — Но теперь мы видимся! — возражает Лэйн. — Может, не так часто как раньше… — Она осекается и краснеет, понимая, о чём именно они говорят; неловко.       Борис предлагает, спасая её положение:       — Поехали в отпуск. В Крым или на Кавказ.       — Кто тебя в отпуск пустит, Борис? — Лэйн смотрит на него, чуть качнув головой. — Ты на выходные-то сходить не можешь, а тут отпуск.       — А у меня медовый месяц! — заявляет Борис, потом ловко подхватывает Лэйн под бёдра, отвлекая от горькой темы, и она обвивает его ногами за талию. — Будем с тобой гулять, пить вино и купаться. Отдохнем. И всё обязательно получится.       Лэйн с любовью смотрит на него, приглаживая пшеничные волосы, и верит в сказанное.       — Ещё и платье у тебя такое красивое… Я рискую совсем потерять голову!       Лэйн облегчённо смеётся, запрокинув голову, а Борис несет её в спальню. Сейчас кажется, что действительно всё будет хорошо.

━━━━━━━ ••• ━━━━━━━

      Борис, столько лет и сил отдавший министерству иностранных дел, давно знает, как продавить что-то, за какие ниточки дёрнуть, куда обратиться. Правда, пользуется этими знаниями крайне редко — почти никогда. Но этот раз видится ему исключительным, поэтому он получает такой нужный отпуск, а вместе с ним и две путевки в Крым. Не сказать, что его Ленинградский руководитель доволен, однако поделать ничего не в силах — Романов у них с первого дня на особом положении.       Поездка намечена на середину июля — к тому времени Лэйн сдаёт все переводы, а Борис заканчивает со списком дел, который казался ему поистине бесконечным. Времени на отдых им сильно много не дали, всего две недели вместе с дорогой, но и этого кажется очень много в пучине нескончаемых дел.       Выдвигаются они ранним утром по маршруту Ленинград — Симферополь. Поезд плавно трогается, за его окнами, покачиваясь, проплывает и прячется железнодорожный вокзал. Туман постепенно рассеивается, предвещая новый день.       Ехать долго — полтора суток, однако билеты в спальный вагон на двоих обещают скрасить путь и возможные неудобства с соседями.       Лэйн поправляет причёску, на секунду взглянув в зеркало, затем усаживается на мягкий диван, скинув обувь, а Борис тем временем убирает их вещи на багажные полки.       — Взять тебе чай? — предлагает он, снимая пиджак, который аккуратно вешает на крючок, и выходит, получив от Лэйн короткий кивок.       Скоро они уже наблюдают, как мелькают пейзажи пригорода, а тяжёлые подстаканники негромко позвякивают в унисон стучащим колёсам.       Из развлечений с собой журнал со сканвордами, пара книг, короткие прогулки по станциям, где останавливается поезд. И поцелуи, конечно, — они, пожалуй, лучшая часть. А ещё Лэйн много спит, наверное, слишком уставшая от той гонки, которую пришлось перед этим пройти. Борис каждый раз бережно её укрывает, закрывает занавески, чтобы солнце не помешало.       Часы сменяют друг друга, бескрайние степи занимают место густых лесов. Теперь в купе врывается воздух не тёплый — горячий, оповещающий, что вот он, юг. Даже ночью он как раскалённый; окна теперь не открывают, чтобы хуже не делать.       — Ты раньше здесь был? — спрашивает Лэйн с интересом, когда они с Борисом выходят в Мелитополе, чтобы немного пройтись.       — Проездом. Купим что-нибудь?       Лэйн пожимает плечами, разглядывая довольно бойкую торговлю чуть поодаль, а потом хватается за локоть Бориса, когда порыв жаркого ветра заставляет её голову закружиться.       — Плохо?       Борис смотрит обеспокоенно, обхватывает её за талию, чтобы, вдруг что, удержать, снимает свою шляпу и машет у лица. Он ведёт Лэйн к вокзалу, где хоть немного тень, оглядывается в поисках автомата с водой.       — Слишком душно. — Лэйн почти сразу становится лучше, и мир перед глазами снова чёткий и яркий.       — Ты меня беспокоишь, Лэйн. Может, врача поищем? Нам ещё шесть часов ехать — переживаю.       — Перестань. — Она отмахивается. — Я же не маленькая, просто долго лежала, а теперь вышла на жару.       — Присядь, — Борис помогает ей опуститься на деревянную лавочку рядом с какой-то женщиной, сосредоточенно изучающей газету в ожидании поезда, — а я попить принесу.       Лэйн вытягивает ноги, откидывается на спинку и прикрывает глаза — в тени ей действительно лучше, даже дышится легче. Через пару минут Борис подаёт стакан холодной воды, и делается совсем хорошо. Он просит не вставать, пока сам сходит за черешней и парой журналов на остаток пути.       Оставшиеся часы пролетают на удивление быстро. Лэйн с интересом читает статьи, иногда бросая взгляды на картинки за мутноватыми стёклами, они разительно отличаются от привычных: здесь солончаки блестят на солнце и сильно пахнет полынью и пылью, — а Борис заканчивает чтение книги.       И наконец показывается Симферополь — ворота Крыма, поезд встречает белоснежная башня с часами. Солнце уже не в зените — стрелки четыре отмерили, однако всё равно печёт. Воздух несёт с собой аромат степных трав, южных цветов и раскалённого камня.       Большинство путников спешит на рейсовые автобусы или крымский троллейбус, который пустили буквально несколько лет назад, но Борис, держа два чемодана, направляется к стоянке такси.       Им ехать чуть западнее Ялты, за Ливадию — в санаторий «Нижняя Ореанда». Дорога живописная, но тяжёлая — с крутыми поворотами на серпантинах и долгим подъёмом на Ангарский перевал. Мешаются постоянно и медленно ползущий общественный транспорт, и грузовики, но шофёр обгоняет их легко и умело.       Лэйн на резких поворотах подташнивает, она сидит, прислонившись к плечу Бориса и устало прикрыв глаза. Сам он чувствует себя хорошо, только тревожится и не знает, как может помочь, — разве что опустить стекла, чтобы салон наполнил запах гор, сосен и кипарисов.       Алушта показывается лишь через час — дорога спускается к морю. Здесь воздух меняется с сухого степного на влажный морской, и Лэйн становится легче. Она поднимает веки, смотрит, как блестит синяя гладь, и улыбается, сильнее прижавшись к Борису.       — Как ты? — спрашивает он шёпотом, проводит ладонью по её предплечью. — Недолго осталось, скоро отдохнёшь.       Скоро позади остается и Ялта, и Ливадия — въезжают в посёлок Ореанда, а сам санаторий расположен у самого моря. К нему ведёт узкая дорожка через парк. Здесь стоит густой запах лавра, хвои и морской соли; здесь тихо — только вдалеке слышен прибой и о чём-то поют цикады.       После Ленинграда это место кажется таким ярким и почти ненастоящим.       На часах к моменту прибытия уже почти семь, но Борис и Лэйн ещё успевают к ужину. Они минуют белые колонны, смотрят вверх, на высокие потолки, потом на огромные террасы с видом на море и парк с кипарисами и магнолиями. Их номер просторный, с балконом; на столе ждёт ваза с крымскими персиками и букет цветов.       Лэйн переодевается в своё жёлтое платье — Борис не хочет отрывать от неё взгляд.       — Знаешь, о чём я подумала? — Лэйн, стоя у зеркала, продевает в мочку уха капельку жемчуга; после прохладного душа кажется, что трудной дороги и не было.       — О чём же? — Борис, продолжая смотреть на неё, застёгивает на свежей рубашке пуговицы, а его волосы ещё немного влажные.       — Наша годовщина как раз выпадает на отпуск. Предпоследний день. Можем устроить что-нибудь… особенное. — Она поворачивается, подходит к Борису и сама справляется с его последней пуговкой, тут же поправляя воротник. — Муж.       — Обязательно, любимая. Что-нибудь придумаем. — Улыбка трогает губы Бориса. — Спасибо. Идём?       Лэйн вкладывает свои пальцы в его ладонь и первая начинает движение к выходу.       Их отпуск звучит как мечта. Яркое солнце и тёплое море, закрытый пляж с раскалённой галькой. Днём на кожу ложится загар цвета бронзы, а по вечерам время занимают прогулки по набережной под музыку и закат.       Не забывают и о культурной программе: экскурсии и поездки добавляют эмоций. Так, например, уже на следующий день посещают Ливадийский дворец, расположенный совсем рядом. Прогуливаясь по Итальянскому дворику, Лэйн любуется тем, как солнечные зайчики играют на белом камне. Среди стройных колонн и пышных цветочных кустов, она чувствует себя героиней романа — не меньше, особенно рядом с таким мужчиной, как Борис. Он подаёт ей локоть, ведёт к балюстраде, чтобы смотреть, как где-то внизу, у подножия серых скал пенится лазурное море.       Утра в «Нижней Ореандe» начинаются обычно с того, что сквозь высокие окна в номер врывается густой и соленый запах прибоя, смешанный со сладким дурманом цветущих акаций. С поцелуев — жадных и жарких, нежных и страстных, полных признаний в любви.       Завтраки подают в ресторане, на столах с белоснежными скатертями, предлагая гостям всё самое лучшее, а на ужины обязательно звучит живая музыка.       На пляже обычно шумно, но не сильно людно — отыскать пустой деревянный лежак никогда не составляет труда. Лэйн много купается — заходит в воду медленно, она прозрачная, как стекло; море подхватывает ласково, даря лёгкость и ощущение невесомости.       Кожа напитывается солнцем и запахом морской соли, и Борис, глядя на Лэйн, обретает хоть немного спокойствия — когда она не такая бледная, дурные мысли не преследуют. Ему вообще хорошо здесь, спокойно, кажется, что жизнь — это тихая гавань совершено без трудностей.       Вечерами им нравится ездить в Ялту. Она встречает огнями иллюминации, запахом жареного миндаля, звуками музыки с открытых веранд. Толпа вокруг гуляет нарядная, двери кафе зазывно открыты, предлагая разнообразные ужины и вино.       Борис и Лэйн обязательно берут мороженое в серебристых креманках, за столом держатся за руки — будто и правда это медовый месяц у двоих влюблённых до безумия.       Но, увы, тёплые дни летят быстро, исчезают вместе с морскими отливами, оставаясь сладкими воспоминаниями и множеством снимков на фотоаппарат.       В предпоследний день — день их свадьбы, с которого минуло уже два года, — Лэйн просыпается в одиночестве. Она ощущает это, даже лежа на боку; поворачивается и обнаруживает на соседней подушке алую розу. Улыбка расцветает на лице, Лэйн садится, беря в руки цветок, вдыхает его аромат, а солнечный луч, пробравшийся сквозь зазор между шторами, щекочет её лицо.       — Борь! — зовёт она, спуская ноги на пол. — Боренька!       Однако он не отвечает — только с балкона слышится, как негромко звякает фарфор. Осторожно открыв дверь, Лэйн выглядывает: на столике стоит завтрак и ваза с букетом роз, точно такими, как на подушке.       — Спящая красавица. — Борис ей улыбается, скользит восхищённым взглядом по телу, спрятанному в невесомый шёлк.       — Дай мне минутку, чтобы одеться. — Лэйн подходит ближе и добавляет в вазу недостающий цветок; потом, встав на мыски, нежно целует Бориса в щёку.       — Нет, нет, нет. — Он ловит её за запястье и прижимает к себе, удерживая рядом. — Ты после сна всегда такая… волшебная.       Лэйн хихикает.       — Потому что растрёпанная и помятая?       — Потому что только моя.       — Я всегда только твоя.       Борис нежно целует её, придерживая за талию, затем галантно отодвигает стул, помогает присесть.       — Благодарю!       А праздничный вечер, окутанный золотистым закатным бархатом, проводят в ресторане, любуясь садящимся за Ай-Петри солнцем, но больше — друг другом.       Два года кажутся совсем маленьким сроком, но при этом — целой жизнью. Жизнью, несомненно, прекрасной, полной настоящей любви. Разве могли они в начале просто представить, что обретут столько чувств? Не могли — судьба иногда преподносит сюрпризы.       — За нас. — Борис поднимает бокал. — За два лучших года в моей жизни. И за то, что впереди их ещё будут десятки.       — Что-то я сомневаюсь, что первые месяцы ты так считал, — весело смеётся Лэйн и чокается.       — Когда ты журналы прятала? Было, как минимум, весело!       Воспоминания проносятся у обоих за веками — не всегда радостные и счастливые, но честно разделённые на двоих. И ни Борис, ни Лэйн не стали бы ничего менять.       А после, когда солнечный диск совсем скрывается из виду, они долго танцуют под рояль и прибой.       — Ты счастлива? — шепчет Борис.       — Я дома, — не задумываясь, отвечает Лэйн. — С тобой я везде дома, а это лучшее чувство.       Именно так их отпуск подходит к концу. Уже на следующий день серпантин ведёт назад к Симферополю, где гудят поезда, стучат колёса о рельсы, за окнами мелькают сёла и города.       Бологое — последняя остановка, дальше только Ленинград, но до него ещё три часа, и хочется размять спину и ноги. Лэйн поднимается слишком резво — её мир покачивается, бросает в жар, а затем в холод, и перед глазами плывёт.       — Лэйн!.. — доносится встревоженное, но словно через вату, почти неразборчиво. — Л…н!..       Борис успевает среагировать в один момент. Он подхватывает пошатнувшуюся Лэйн за талию и ощущает, как она оседает в его руках. Глаза закрываются, всё тело как тряпичное, совершенно без сил.       — Лэйн! — повторяет он, осторожно укладывает её на сиденье. — Лэйн!       Не получая ответа, выскакивает из купе, натыкаясь на проводницу, что уже спешит к дверям.       — Человеку плохо! — восклицает Борис, привлекая внимание так же и других пассажиров. — Есть аптечка?       Буквально через минуту проводница уже водит ваткой с нашатырём у лица Лэйн, а самые любопытные заглядывают в приоткрытую дверь.       Борис стоит рядом, напуганный, на нём самом лица нет от волнения. Он улавливает первую дрожь ресниц, которые слишком чёрные на ставшей мертвенно белой коже.       — Леночка, — произносит он тихо, стоит ей не без труда поднять веки, а поезд тем временем тормозит.       Проводница оставляет на столе спирт и вату, торопится к выходу, чтобы работу выполнить, Борис тем временем ограждает их купе от других. Лэйн пробует сесть — Борис её поддерживает, не даёт делать резких движений.       — Что… случилось? — Лэйн моргает, пытается сфокусировать взгляд.       — Ты упала в обморок. — Борис убирает с её лица волосы, трогает лоб.       — Я… да. Стало жарко, а потом темно.       — Меня это пугает, Лэйн. Ты как полотно, бледная-бледная. И ледяная вся.       — Боря, — она понижает свой голос до шёпота, приближается к нему, опускает ледяные ладони на щёки, — а вдруг… вдруг у нас всё получилось? Вдруг у нас будет?..       Не закончив, Лэйн опускает руки на свой живот и слабо улыбается, глядя Борису в глаза. Он целует её в висок, прижимает к себе и тоже кладёт ладонь. Ему очень хочется в такой исход верить, но страх за неё не желает отступать.