Мистер Волк

There's things I wanna say to you, but I'll just let you leave.

Like if you hold me without hurting me,

You'll be the first who ever did.

      На следующий день необыкновенно жарко. Обычно лето на острове довольно мягкое, но иногда случаются вот такие сюрпризы. Лина умирает от духоты в своей детской спальне, не спасает даже свежий ветерок, который проникает в комнату через открытое окно. Девушка стоит на столе, услужливо передвинутом Барнсом прямо в тот угол, где во время дождя капала вода, и закрашивает мокрое пятно на потолке. Работы не так уж и много. Кроме того, самому Барнсу, который сейчас ковыряется на крыше, явно хуже.       Журналистка испытывает смесь веселья и стыда, когда думает о том, что лейтенант под палящим солнцем меняет черепицу на крыше. Впрочем, она ведь его не заставляла, так же?       Борьба с собственной совестью занимает мысли Лины во время работы. Свежая краска слегка отличается по цвету от старой. Оно и не удивительно: последний раз потолок в этой комнате красили лет десять назад. Девушка оценивающе смотрит на ведро белой краски, затем на потолок, прикидывая, хватит ли. Решив, что терять ей уже все равно нечего, Лина притаскивает малярный валик и поддон, выливает в него краску и начинает бодро орудовать валиком. Приходится действовать аккуратно и постоянно вытирать капли белой краски с мебели. Но Лину это совершенно не останавливает. Напротив, спонтанно освежая потолок, она чувствует какой-то невиданный эмоциональный подъем.       К концу этого мероприятия ей начинает тянуть плечо. Окинув взглядом результат своей работы, Лина пытается отдышаться. Выглядит… ну, не лучшим образом, если быть честной, но все же лучше, чем было.       — Вы покрасили весь потолок?..       Лина вздрагивает. Задумавшись, она не услышала шагов Барнса, когда он поднимался на второй этаж дома по лестнице. А может, дело в том, что он передвигается практически бесшумно. Она резко оборачивается, натыкаясь взглядом на мужчину, застывшего в дверях. Его футболка мокрая от пота, а нос покраснел от пребывания на солнце. У Джеймса Барнса солнечный ожог на лице. Всего лишь мягкий поцелуй летнего солнца, который, скорее всего, облезет. Сыворотка суперсолдата, оказывается, не спасает от таких простых вещей.       — Хреново вышло? — спрашивает Лина, заставляя себя перестать рассматривать красный нос Барнса. Он пожимает плечами и озвучивает ее мысли:       — Лучше, чем было.       Девушка усмехается этому совпадению.       — Я закончил с крышей наверху, нужно поменять изоляцию на чердаке, — отчитывается лейтенант, пока Лина закрывает банку с остатками краски. Пригодится. — Как насчет того чтобы продолжить после обеда?       — О, да, конечно, — торопливо соглашается Лина. — Только я ничего не приготовила. Я закажу доставку?       Через минуту она спускается в гостиную, держа телефон в руках и выбирая еду, которая приедет к ним как можно скорее. Барнс стоит у окна и смотрит на улицу, как будто контролирует периметр? Лине на ум не приходит иного объяснения его действиям. И это кажется одновременно комичным, учитывая то, как тихо в районе, и пугающим. Дерьмовая у Барнса была жизнь, если он даже сейчас сканирует взглядом каждый дюйм окружения в поисках возможной опасности.       — Еда приедет через полчаса, я заказала пиццу и жареную курицу, — говорит журналистка, откладывая телефон и открывая холодильник. — Отдохните пока, я сделаю лимонад. Очень жарко.       Заткнись. Просто замолчи, Лина. Слишком много ненужной болтовни.       Когда-то это спасало ей жизнь и делало ее звездой журналистики. А потом она молчала так долго, что теперь каждое лишнее слово кажется неуместным. Девушка достает два крупных лимона с толстой кожурой, берет разделочную доску и аккуратно режет цитрусы. Скидывает их в большой стеклянный кувшин прямо с доски, помогая себе ножом, чтобы брызнувший сок тоже попал в посуду и не пропадал зря, и выжимает оставшиеся части лимонов. Затем добавляет мяту, собранную все с тех же кустов во дворе, и заливает все холодной водой. Остается только помешать и дать листьям мяты и мякоти лимонов осесть. Лина насыпает в единственный уцелевший из родительской посуды большой стакан льда и наливает лимонад для Барнса, решив, что сама вполне может попить из чайной кружки.       Журналистка берет стакан в руки, разворачивается к мужчине, и в ту же секунду стакан падает на пол.       Барнс, будь он неладен, стоит там же, где и стоял. Только вот одно «но»: он уже закончил свой осмотр окрестностей, стянул футболку и оценивающе смотрел на нее, вытянув руки перед собой.       Стянул свою чертову футболку.       Лине, кажется, прихватило сердце. Мужчина в ту же секунду реагирует на звук разбившегося стакана, забыв о своих делах, и, прежде чем мисс Беннет успевает моргнуть, уже оказывается рядом.       — Не двигайтесь, иначе порежьтесь, — командует он, и Лина едва ли могла бы ослушаться этого приказного тона. Да и вообще-то, она чувствует себя так, будто прилипла к полу. — Я сейчас все уберу.       Она, черт побери, просто не ожидала чего-то подобного, вот и все, ясно? Лина пялится на Барнса, который, сидя перед ней на корточках, аккуратно собирает осколки стакана в свою же футболку, которую держал в руках. Покончив с этим, он выпрямляется, и — вот дерьмо — он слишком близко. Лину обдает волной жара, и ей требуется некоторое время, чтобы осознать, что этот жар исходит от самого лейтенанта. Он горячий, как печка.       — Вы не поранились? — словно не замечая, какой эффект производит, мягко спрашивает он. — Ваши руки, мисс Беннет, — требует Барнс. Неужели он не видит, что журналистка сейчас просто сгорит от неловкости? Видимо, нет.       — Я в порядке, — рявкает она, выйдя из оцепенения.       Барнс, слава богам, отступает назад, а затем и вовсе выходит на улицу, чтобы избавиться от собранного стекла. Пока его нет, Лина трясущимися руками убирает разлитый лимонад с пола. Это просто было неожиданно, вот и все. Ей тридцать лет. Поздновато, чтобы смущаться и пугаться при виде полуголого мужика. Лина сжимает зубы до скрипа, мысленно ругая и себя, и лейтенанта. Подумаешь, снял футболку, дальше-то что?       У Лины начинает слегка кружится голова. Чертова жара. Чертов Барнс!       Он возвращается быстрее, чем хотелось бы, но и этого все же достаточно, чтобы Лину перестало трясти от смеси самых разных эмоций. Лейтенант, похоже, ходил к себе, потому что теперь на нем другая футболка, и этот факт заставляет девушку с облегчением выдохнуть. В полном молчании они пьют лимонад и дожидаются курьера с едой, затем также молча едят. После обеда Барнс уходит на чердак, а Лина — на веранду, мечтая выкурить примерно пачку сигарет, чтобы как можно скорее умереть от рака легких и больше не жить свою стыдную жалкую жизнь.       К сожалению, рак легких не наступает мгновенно, но выкуренная сигарета слегка успокаивает журналистку. Она наблюдает за тем, как сосед стрижет свою живую изгородь. Лина его не знает. Этот человек поселился в доме после того, как Лина уехала отсюда. Он периодически отвлекается от своего дела, бросая осуждающие взгляды на неухоженный, заросший двор дома Лины и на его непутевую хозяйку. Чего он добивается этими многозначительными взглядами? Неужели нет ни капли сочувствия? Он ведь наверняка знает, что отец Лины, который жил в этом доме, умер. И видит, что молодая женщина пытается привести дом в порядок самостоятельно…       Ну, это не совсем так. У нее завелся суперсолдат, который сейчас чинит крышу. Звучит неплохо, если так подумать.       Он возится на чердаке дольше, чем Лина ожидала. Она успевает немного прибраться на веранде, поскольку находиться там приятнее, чем в доме. Внутри душно, не помогают даже открытые настежь окна, а веранда хорошо продувается. Журналистка обнаруживает под кипой старых газет свернутый гамак, и какое-то время пытается повесить его. Удивительно, но он даже выглядит приемлемо, видимо потому, что лежал между газет и те впитали всю влагу в себя. Наконец гамак пристроен, и Лина, довольная собой, плюхается в него, слишком поздно подумав, что он вообще-то может порваться. Этого, к счастью, не происходит, и некоторое время девушка лежит в гамаке, как в коконе, и смотрит на потолок веранды. Гамак мерно покачивается, вокруг прыгают солнечные блики и причудливо играют кружевные тени деревьев, завораживая своим танцем.       Лина следит за игрой света и тени на посеревшем от времени потолке и позволяет себе мысленно вернуться к тому моменту на кухне. Случившееся все еще вызывает неловкость, но девушка успокаивает себя тем, что на самом деле ничего такого уж кошмарного не случилось. Хотя она определенно не могла не признать про себя, что лейтенант Барнс был прекрасно сложен. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, при его-то образе жизни. Лина лениво размышляет о том, что у Барнса наверняка много фанаток, которые были бы счастливы заполучить его фотку без рубашки. Может, сфотографировать его как-нибудь незаметно и продать снимки анонимно? Журналистка тихо смеется, даже не собираясь рассматривать эту идею всерьез. Деньги ей, конечно же, не помешали бы, но добывать их таким способом все же было ниже ее достоинства. Вернее того, что от него осталось. И, если уж говорить начистоту, то гораздо больше Лину занимал другой вопрос.       Барнс такой горячий всегда? Или просто нагрелся на солнце?.. Она задумчиво проводит пальцем по своей переносице и правой брови, чтобы убедиться, что волоски не подпалены. Это нелепо, но Лине действительно на мгновение показалось, будто бы она вспыхнула в буквальном смысле.       Со вздохом Лина выбирается из гамака и возвращается в дом. Скоро вечер, и она чувствует, что уже проголодалась. Во время обеда девушка едва смогла запихнуть в себя кусок пиццы, все еще находясь в легком ужасе от выходки Барнса.       Лина жарит французские тосты, когда лейтенант спускается с чердака и сообщает, что теперь крыша в порядке. Отвлекшись от плиты, мисс Беннет с некоторой опаской поворачивается к мужчине. Он, слава богам, одет, но выглядит слегка уставшим. Еще бы: он весь день работал. Сначала под палящим солнцем, а потом на душном чердаке.       — Не хотите сходить на пляж? — внезапно спрашивает Барнс, почесывая затылок.       — Хочу, — соглашается Лина. Она чувствует себя обязанной за помощь, ей кажется, что это меньшее, что она может сделать в благодарность. Кроме того, на самом деле нет ничего плохого в том, чтобы сходить к океану. Журналистка еще не была на пляже, хотя с ее приезда прошло уже несколько дней. — Я закончу через пару минут.       Вскоре они вдвоем уже идут по дороге, ведущей к пляжу. Солнце медленно катится к закату, день догорает. Лина чувствует себя измотанной не только физически, но и эмоционально, и поэтому ее слегка раздражает быстрый широкий шаг Барнса. Чтобы не отставать, ей приходится едва ли не бежать.       Но зато он сам несет контейнер с тостами и плетеный коврик, который взял у себя. Лина малодушно думает о том, что такими темпами она начнет стремительно худеть, поскольку все ресурсы ее холодильника уходят на то, чтобы прокормить лейтенанта. Он беспечно насвистывает себе под нос какую-то песню, совершенно не догадываясь о том, что творится в голове его спутницы.       Пляж раскидывается в стороны так далеко, что невозможно охватить взглядом. Только где-то на горизонте над белым песком поднимаются крутые утесы, о которые бьются волны. Но здесь вода кажется спокойной, медленно накатывающей на берег. У самой кромки воды песок смешивается с мелким ракушечником. Небо такое чистое, без единого облака. Оно уже темнеет на горизонте, но за розово-золотой полосой — прозрачная белизна. И солнце — такое алое, словно лепесток розы. На него больно смотреть, но трудно отвести взгляд. Весь пейзаж словно нарисованный легкой акварелью, такой нереальный, нежный и аккуратный.       В детстве Лина часто бегала сюда посмотреть на закат. Она провожала день на берегу океана и потом торопилась домой к ужину. Эти сотни разных закатов, кажется, были в другой жизни, и журналистка не может вспомнить ни одного. Поэтому сейчас она жадно смотрит на море, небо и солнце, как будто эта картина может просто отпечататься на ее сетчатке.       Барнс ничего не говорит. Они вдвоем садятся на расстеленный коврик, и между ними остается еще куча места. Джеймс открывает контейнер с тостами и две бутылки хайнекина. Протягивает одну из них Лине, и та принимает.       Стекло влажное и холодное. Она делает глоток, чувствуя на языке приятную горечь. И в голове — как вспышка — воспоминание о том, как она хлестала виски из железной фляги. Не чтобы напиться. А чтобы ее просто перестало трясти. Девушку передергивает. Она облизывает обветренные искусанные губы и снова прикладывается к бутылке.       Пиво хорошо сочетается с французскими тостами с сыром. Барнс выглядит довольным.       Домашняя еда для него это больше, чем просто вкусно приготовленные продукты. Это символ мира, спокойствия, дружбы. Семьи. Это маркер того, что все хорошо. Это способ сказать «я ценю тебя» и «я забочусь о тебе». Это неразрывно связано со вторым шансом, который он не проебал.       — Красивый закат, верно? — говорит он, проглотив последний кусочек и бесстыдно облизав пальцы. Лина на него все равно не смотрит: ее взгляд прикован к горизонту. — Вы выглядите несчастной, мисс Беннет.       Лина усмехается кисло.       — Наверное потому, что я несчастна, — закатывает она глаза.       — Даже сейчас?       Ему кажется, что вопрос останется без ответа. Лина делает несколько глотков из своей бутылки, осушая ее, но не выглядит даже захмелевшей, и это на самом деле слегка беспокоит Джеймса. Тревожный звоночек. Затем она достает из кармана сигареты и закуривает одну, используя опустевшую бутылку в качестве пепельницы и устроив ее в песчаной ямке. Девушка выдыхает сладковатый дым, щурясь, и все еще не торопится отвечать. Пауза затягивается.       — Ваша кошка весь день дома одна, — замечает журналистка. Джеймс улыбается:       — Она достаточно свободолюбива, чтобы провести без меня день.       Лина курит. Барнс снимает кроссовки и вытягивает ноги на песок, устраиваясь поудобнее. Недалеко от них бегают дети, пускающие воздушного змея, и от них, по правде говоря, слишком много шума, но Джеймс давно уже не раздражался на такие вещи. Стоило пару раз побыть нянькой для Беатрис и он, кажется, проникся к детям, даже позволял себе иногда думать о том, мог бы ли он в будущем стать отцом. Обычно эти мысли приходили к нему после того, как Стив и Наташа начали посещать школу Ксавьера чаще, чем раньше, поскольку на попечении у школы появился Нейтан, от которого отказались родители, испугавшиеся его способностей.       И все прекрасно все понимали. Барнс улыбается, глядя на океан и размышляя о Стиве. Похоже, скоро его лучший друг станет отцом и наконец-то перестанет выплескивать свою нереализованную потребность в воспитании на Пенни. Наверное, скоро и она станет матерью. Джеймс с какой-то горькой печалью думает о том, что они все слишком рано повзрослели. Их со Стивом это вынудила сделать война, Пенни — потеря родителей и укус паука.       Мужчина поворачивается, чтобы посмотреть на Лину. Поднявшийся ветер треплет ее распущенные длинные волосы, будто пытается заплести косы. Теперь в них останется запах соли и водорослей.       Рыбаки накрывают свои лодки брезентом и громко переговариваются, обсуждая сегодняшний улов. Дети убегают с пляжа, на который медленно опускаются сумерки.       — Посидим еще немного? — просит Лина тихо, закуривая еще одну сигарету. — Спасибо, что вытащили меня, лейтенант. У меня в голове такой кавардак, — внезапно признается девушка. Она делает короткую паузу, чтобы затянуться. Кончик ее сигареты в сумерках загорается оранжевым. — А природа может все расставить по местам, — заканчивает журналистка свою мысль. Барнс ничего не говорит. Он опирается о свои ладони, откидываясь назад, и просто наслаждается тем, как соленый ветер ласкает его лицо.       Природа, похоже, и правда все расставляет по местам. В голове Белого Волка тихо, в его душе спокойно, а его сердце продолжает биться.       И Лине тоже впервые за долгое время кажется, что мысли в голове стихли.       И ей, на самом деле, почти хорошо. Она почти счастлива в этот момент. Барнс молчит, и они оба просто слушают, о чем говорит море. А ему есть, о чем рассказать, и кудрявые волны шелестят, беседуя с белым песком, пока не становится совсем темно и все не стихает. Природа словно засыпает.       Когда Лина возвращается домой, от выпитого пива не остается никакого эффекта. Она включает свет в коридоре и замирает у двери, будто не решаясь войти в дом. Электрический свет делает обстановку неприветливой и какой-то сюрреалистичной, словно Лина смотрит температурный сон. Мысленно отмахнувшись от этого, она проходит в гостиную, осматривает комнату, обращая внимание на изменения последних дней. По-прежнему пустующий угол, в котором стояло старое кресло, оставленную на плите сковороду, и желтую мамину скатерть, которая кажется такой неуместной. Лина шмыгает носом. Она словно гоняется за призраком, который постоянно ускользает. Сможет ли она на самом деле когда-нибудь вернуть в эти стены хотя бы крупицу того, что наполняло их раньше?..       Девушка наливает себе в кружку воды, и любой звук в оглушающей тишине кажется жутким. Ей впервые по-настоящему не по себе находиться здесь одной. И хотя Лина точно знает, что призраков не существует, она все равно чувствует, как бедра покрываются гусиной кожей, пока она стоит спиной к широкому арочному проему. Собрав всю свою смелость в кулак, Лина оборачивается через плечо.       Позади никого и ничего нет. Коридор, как и все другие комнаты, совершенно пуст. Девушка выливает недопитую воду в раковину, ополаскивает кружку и ставит ее сушится. Закатив глаза на собственные нелепые мысли, Лина поднимается на второй этаж, и старая лестница поскрипывает под ее шагами. Дом кажется большим и недружелюбным. Она принимает душ, расстилает постель и включает свой старый ночник, чтобы тот разогнал тьму.       И все равно, засыпая, Лина проваливается в кошмары. Девушка просыпается на рассвете, когда небо едва-едва светлеет, и больше уснуть не может. Она сидит на веранде, закутавшись в старую фланелевую рубашку, и медленно, будто через силу, курит. Улица подернута легким туманом, который влагой оседает на траве и пышных кустах гортензий. Постепенно остров просыпается, утренняя дымка рассеивается вместе с прохладой, и Лина плетется на кухню, чтобы приготовить себе завтрак. Голова кажется тяжелой.       Шея и предплечья болят после вчерашних упражнений с валиком. Пока варится кофе, журналистка разминает пальцами ноющие мышцы и размышляет над тем, что хотела бы поесть. Пожалуй, в этой тихой одинокой жизни все же имелись очевидные плюсы, ведь гораздо лучше занимать свою голову подобными мыслями, чем рефлексией и самоанализом. Так и не придумав ничего оригинального, Лина жарит яйца, а потом ест, рассматривая желтую скатерть.       Безмолвное свидетельство того, что наверное, когда-то живущие здесь люди были счастливы.       — Это все книги вашего отца?       Лина улыбается, окидывая взглядом комнату, две из четырех стен в которой занимают стеллажи с книгами. Когда она отвлекается, Барнс аккуратно поправляет фонарик, который девушка держит в руках, чтобы свет падал ровно туда, куда ему нужно. Он не касается ее пальцев, но Лина чувствует движение и снова сосредотачивается на своем нехитром деле: держать фонарик так, чтобы лейтенант хорошо видел розетку, которую расковырял.       Они уже некоторое время чинили проводку в доме. Все было не так плохо, но некоторые провода в коридоре погрызли мыши, и поэтому в кабинете отца не включался свет и не работали розетки, а еще барахлила розетка на кухне, в которую Лина включала электрический чайник. С кухней и коридором Джеймс разобрался быстро, а когда дошла очередь до кабинета, позвал на помощь Лину. Та делала все, что могла, и чувствовала себя так, как будто помогает папе. Ощущение было забытым и на самом деле на образ лейтенанта Барнса образ отца Лины натягивался примерно так же, как сова на глобус — неважно.       — Нет, — говорит она наконец. — Здесь есть и мамины книги, которые она не забрала, и мои тоже. На нижней полке детская литература, — она указывает пальцем на нужную полку, и Барнс отвлекается на мгновение, чтобы бросить взгляд на корешки. Некоторые из них особенно потрепанные. Похоже, любимые. Он возвращается к проводам. — Любовь к чтению это у нас семейное, — продолжает говорить журналистка, потому что тишина теперь кажется какой-то неловкой. — Я научилась читать, когда мне было четыре.       — Это рано, — усмехается Барнс. — Я научился читать только когда пошел в школу. Зато потом меня было не оттащить от книги.       — Какая была ваша любимая? — не удерживается от вопроса Лина. Свое любопытство она, наверное, никогда не сможет победить.       Он снова криво улыбается и выпрямляется, чтобы взять кусачки. Лина чуть отстраняется, давая мужчине пространство.       — «Хоббит». Я перечитывал его, наверное, раз десять.       — Думаю, вы были рады узнать, что вышло продолжение, — поддерживает Лина тему, обрадовавшись, что ей есть, что сказать. Она бы вовсе не удивилась, если бы мужчина назвал какую-нибудь популярную в начале прошлого века книгу, о которой журналистка могла бы даже и не слышать.       — Ага, и куча фильмов, — соглашается Барнс.       — Никогда не любила «Хоббита».       — Девочкам нравятся другие книги, — мужчина пожимает плечами, и Лина оскорбленно фыркает:       — Моя любимая, если хотите знать, была «Изумительный мистер Лис».       Джеймс отвлекается, чтобы посмотреть на девушку. Он поворачивается к ней, сжимая между зубов отвертку, и она вопросительно выгибает бровь:       — Что?       — Да ничего.       Она замечает, что он скрывает улыбку, когда отворачивается, чтобы прикрутить розетку на место.       — Про что там? — спрашивает он после небольшой паузы. — Я был Зимним Солдатом, когда эта книга вышла. Понятия не имею, о чем она, — то, как небрежно и буднично он говорит об этом, действительно впечатляет Лину. Похоже, он и правда сумел справиться со своим прошлым, принять его и идти дальше. И это невольно вызывает в ней прилив уважения.       — Про изумительного мистера Лиса. Он ворует еду у жадных фермеров, а те охотятся на него. Ему отстреливают хвост, — рассказывает Лина все, что помнит. Барнс снова вопросительно смотрит на нее из-за плеча, и она добавляет: — Но даже без хвоста он изумительный.       Эта фраза заставляет лейтенанта улыбнуться. Он окончательно пристраивает розетку и забирает у Лины фонарик, чтобы проверить люстру. Журналистка забирается на отцовский рабочий стол и болтает ногами, наблюдая за тем, как Джеймс, стоя на стуле, со знанием дела осматривает цоколь. Девушка задумчиво крутит в руках пыльный плафон, размышляя, получится ли у нее его отмыть.       — Когда мне было десять, мне делали операцию на глаза, и пока швы заживали, мне нельзя было напрягаться, — зачем-то рассказывает Лина. Ей хочется говорить о чем-то, потому что тишина кажется некомфортной. — Я заставляла папу читать мне.       — Похоже, вы с ним были довольно близки.       Невинная фраза пробуждает внутри Лины что-то неприятное, пахнущее пылью и болью. Она облизывает нервно губы и спрыгивает со стола. Выходя в коридор, она бормочет что-то про то, что хочет помыть плафон, но на самом деле просто сбегает. В кабинете словно сгущается воздух так, что дышать становится невыносимо. Пока журналистка отмывает в раковине в ванной на первом этаже плафон, ее сердце бьется, как ошалевшее. Она не может и не собирается винить в этом Барнса. Сама начала этот разговор, вот на себя и стоит злиться. Лина яростно оттирает плафон какой-то старой тряпкой, пытаясь понять, с чего вдруг ее потянуло рассказывать о личном. Наверное, просто сыграла свою роль привычка. Раньше она не стеснялась и не боялась говорить с кем-то о своей семье, но после вынужденного перерыва в общении с людьми все изменилось. И хотя теперь разговоры об отце и матери вызывали в Лине эмоциональную изжогу, она все еще, видимо, хотела поделиться своими светлыми воспоминаниями. Это получалось непроизвольно. Может, дело в подходящей обстановке, в беседе о книгах… Может, дело в самом Барнсе. В том, как он внимательно ее слушает, поддерживает тему, но не пытается лезть в душу.       Когда она возвращается в кабинет, немного успокоившись, то застает Барнса, рассматривающего фотографии на стенах. Это некоторые семейные снимки, но большая часть «экспонатов» в рамках за стеклом — газетные вырезки, на которых заголовки не статей Лины, а статей о ней. Ее сердце сжимается, как и каждый раз, когда она обращает внимание на эти статьи в рамках на стенах комнаты, в которой отец проводил так много времени. Он хотел гордиться своей дочерью. И Лина давала ему повод для гордости.       — Это вы? — зачем-то уточняет Джеймс. Лина подходит ближе, чтобы рассмотреть фотографию, захватившую внимание лейтенанта. На снимке она получает самую престижную для любого журналиста награду. На ней шелковое платье цвета выдержанного вина, белые волосы завиты в крупные кудри, обрамляющие лицо, на котором цветет счастливая улыбка. На снимке не видно, что под платьем у нее перевязка, и что на самом деле ей чертовски больно стоять на сцене на высоких тонких шпильках. Это идеальная картинка, навсегда запечатлевшая ее триумф, ее успех, и здесь нет места боли и страданию, нет места изнанке. Но это не значит, что Лина забыла, что скрывается за глянцевым успехом.       — Да, я, — нехотя признает девушка.       — Так вы журналистка, — поджимает губы Барнс. — Это вам подходит. И вы получили премию Пулитцера.       Лина чувствует, что ей снова становится трудно дышать. Грудь сдавливает болью. Она смотрит на снимок и не узнает на нем себя. Ей хочется спросить у Барнса, что он об этом думает, но язык просыхает к небу.       Барнс думает, что на этой фотографии, вырезанной из газеты — самая красивая женщина, которую он когда-либо видел. Она словно суперзвезда, какая-нибудь актриса или вроде того. Она выглядит такой красивой, что это даже немного пугает. И нынешняя Лина напоминает скорее блеклую тень самой себя. Джеймсу хочется сделать что-нибудь, чтобы заставить ее снова сверкать. Мужчина с трудом отрывает взгляд от снимка и поворачивается к журналистке. В ее темных глазах плещутся бессилие и злость.       Черт, если бы она не подтвердила его догадки, он бы едва ли мог поверить в то, что женщина перед ним и женщина на фото — это одна и та же. Но теперь он видит больше сходств, чем различий.       Ему хочется… хочется рассказать про Эдди и Джессику, про «Дейли Бьюгл», про то, что он может помочь Лине вернуться к тому, чем она занималась раньше. Черт возьми, если получила Пулитцера в таком молодом возрасте, то она невероятно талантлива. Любой журнал или газета были бы счастливы получить себе такого сотрудника. Но вместо того, чтобы строить карьеру, по каким-то причинам мисс Беннет красит потолки в старом доме и подрабатывает переводчицей. Про последнее Барнс не по своей воле узнал от миссис Стоун, но тогда он просто запомнил информацию, не придавая ей особого значения. А теперь это все кажется ему какой-то несправедливой нелепостью. Он уже открывает рот, но тут же захлопывает его.       Есть причины, по которым Лина выбирает красить потолки, а не строить карьеру в Нью-Йорке. Они наверняка есть, они всегда есть. Как были причины на то, почему Эдди Брок бросил карьеру журналиста и теперь занимался совсем другими вещами, хоть и косвенно связанными с его профессией. У Барнса перед глазами встает лицо носителя симбиота, и ему почему-то становится стыдно. Никто не отказывается от дела своей жизни просто так, за этим решением всегда что-то стоит. В случае с Линой Джеймса просто в эти причины не посвятили. А значит, это не его дело.       Лина — не его дело.       Его дело — прикрутить плафон на место.       — Позвольте закончить, — хрипит он, забирая еще влажный плафон из рук Лины и возвращаясь в реальность. В этот же момент где-то в доме звонит ее телефон и девушка, извинившись, уходит, чтобы ответить на звонок.       Что-то пошло не так, и от ощущения неправильности Лине выкручивает все внутренности. Она потеряла бдительность всего лишь из-за этого невинного разговора о книгах, первого более-менее долгого и содержательного разговора с Барнсом. Но она не собиралась с ним сближаться. Не собиралась рассказывать хоть что-то личное. Не собиралась позволить ему узнать что-то о ее прошлом. В любом случае, теперь он кое-что знает. Девушка непроизвольно касается рукой ребер и затем низа живота, и чувствует фантомную ноющую боль в бедре.       Да где этот гребаный телефон?!       В висках стучит пульс. Ей было не страшно и не больно находиться в кабинете отца, пока там с ней был лейтенант Барнс. Он был чертовым солнцем, который приходил в ее дом и разгонял тени. Когда он находился здесь, Лина не чувствовала въевшегося в стены запаха затхлости и горя. Это был просто дом. Ее дом. И ничего не напоминало о том жутком чувстве страха и одиночества, которое захватило ее прошлым вечером.       В ее памяти дом остался наполненным светом, любовью и ощущением семьи. И ей на самом деле было невыносимо находиться здесь одной, вот и все. Пошло все к черту.       — Да, мам, — Лина прижимает телефон плечом к уху, выходя на веранду, чтобы покурить и поговорить с матерью без риска быть непреднамеренно подслушанной.       — Привет, красавица, — голос матери звучит нарочито беззаботно. — Как дела?       — Нормально, — бурчит девушка, доставая сигарету из пачки и осматриваясь в поисках зажигалки, которой, как назло, нигде нет. Лина хлопает себя по карманам, шарит взглядом по веранде.       — Я звонила миссис Стоун, хотела узнать, как ты. Сама-то все равно ничего не расскажешь. Она сказала, что ты ремонтируешь дом. Все же образумилась и решила его продать? — мать говорит с нервной усмешкой, и Лине этот тон совсем не нравится. Мама всегда начинала самые неприятные разговоры с этого вот самого тона, как будто пыталась как-то неловко спрятаться за неуместной улыбкой или смехом.       — Мам…       В горле застревает ком. Лина чувствует, как подкатывает паника, поскольку она уже догадывается, зачем мать ей позвонила и куда именно повернет этот разговор. Чертова зажигалка словно сквозь землю провалилась. Девушка раздраженно убирает мешающие волосы за уши и пытается заставить себя дышать ровно, не поддаваться накатывающей истерике. У нее нервы, как натянутые струны, и Лина боится, что они вот-вот лопнут. Она стойко держалась с момента своего возвращения, так и не позволив себе просто сесть и разрыдаться, выплеснуть все, что так долго копилось.       — Что «мам»? Лина, ты уже взрослая девочка. Продавай дом и возвращайся в Калифорнию. Рэй поможет тебе устроиться. Мне не по себе от того, что ты там торчишь одна.       — Я не вернусь в Калифорнию, — слабо возражает Лина. Ее всю передергивает от воспоминаний о новом доме матери и ее новом муже.       — Заканчивай с этим, Марселина.       — Мама, — повышает голос девушка. Она ненавидела, когда мать называла ее полным именем. И ненавидела эти разговоры. — Мама, я не вернусь в Калифорнию, и ты это знаешь, мы это обсуждали тысячу раз. Не делай вид, будто тебе есть дело. Тебе было плевать, когда я болталась в Непале, когда я пыталась вернуться в журналистику. Мы должны были быть рядом тогда. Сейчас я хочу быть здесь. Одна.       Она замолкает. Сигарета ломается между ее пальцев, и Лина раздраженно бросает ее в стакан, служащий пепельницей. На другом конце линии повисает тягостное молчание, а затем мать просто скидывает звонок. Журналистка пялится прямо перед собой на неопрятные кусты, и в голове у нее стоит звон такой, будто ее ударили чем-то тяжелым.       Как будто ее контузило.       Лина закрывает лицо ладонями, мечтая просто скипнуть этот момент, когда сердце бьется так тяжело, словно через силу. Она думает обо всем сразу. Обо всей боли, которую ей пришлось пережить, обо всех трагедиях, которые она видела; обо всем, что писала, и еще больше — обо всем, что оставила и носила в себе. О своем доме, о матери, которая жила дальше, словно вообще ничего плохого никогда не случалось, об отце, которого больше нет, и о себе — о себе, стоящей на паузе. Время шло, жизнь продолжалась, а Лина застыла, как стрекоза в янтаре. Ее глаза видели красоту, ее сердце отзывалось на движения и голоса мира, но она была словно в оцепенении, неспособная больше ни на что реагировать.       Не способная больше быть собой. Может, поэтому она вернулась сюда и хотела остаться? Как будто думала, что здесь сможет каким-то волшебным образом получить себе обратно способность двигаться. Ведь здесь у нее не будет времени на страдание. Дом требует всех сил и времени, что есть у его хозяина, и Лина предпочла бы отдать все свои ресурсы стенам.       Но так ведь нельзя.       Мама права. Нужно…       — Я закончил на сегодня. Собираюсь в город за продуктами, вам купить что-нибудь? — Барнс резко замолкает, останавливаясь в дверях и глядя на Лину. Она сидит в ротанговом кресле, застывшая, как каменное изваяние, и, кажется, не дышит. — Эй, с вами все в порядке?       Она поднимает на него покрасневшие глаза, смотрит пустым взглядом, словно не видит его. Джеймс хмурится, прекрасно зная это выражение лица. Лина с усилием размыкает губы и говорит еле слышно:       — Я просто устала.       И Барнс ничего не может поделать. Ноги сами несут его к девушке. Он останавливается рядом, опускается перед ней на одно колено и, не давая им обоим времени на то, чтобы осознать происходящее, мягко и уверенно привлекает ее к себе. Лина упирается руками ему в плечи, пытаясь оттолкнуть, и в ту же секунду плотину, выстраиваемую годами, прорывает. Она рыдает, как ребенок, и ее ладони белеят от усилий, с которыми девушка отпихивает от себя Джеймса. Она рычит что-то сквозь зубы, давится слезами и воздухом, пинает его коленом в живот, и он молча позволяет ей делать это, терпеливо дожидаясь, пока журналистка выдохнется. Это случается довольно быстро. Издав очередной полный боли стон, прерываемый на рваные, икающие вздохи, Лина обмякает и утыкается лицом Барнсу в плечо.       Она рыдает и икает, и Джеймс аккуратно похлопывает ее живой рукой по спине, пока его металлические пальцы путаются в ее волосах.       Мягкие. Лохматые, но все равно мягкие. Ее плечи вздрагивают, она скулит сквозь слезы. Она живая, настоящая; и ей очень больно. Все, о чем она молчала на встречах группы поддержки, выливается на футболку Барнса горячими слезами. В нем ворочается много слов, которые он мог бы произнести, но он выбирает молчать.       Джеймс просто знает, что любая боль однажды стихнет. И дождаться этого момента гораздо легче, если рядом есть хотя бы кто-то.