Minutes to Midnight Life

— Уютно? Федя аккуратно провела мне рукой по волосам и тяжело вздохнула. Работать ей приходилось поздними вечерами, когда мне она помогала забраться наверх и укладывала. Я не особо понимал, как уже говорилось ранее, в чем ее работа заключается. Бизнес какой-то наследственный вроде. Компания. Такое обычно передают парням: старшим и желающим. Кроме «старшей» Федя под критерии не подходила. Она не особо и хотела нести эту ношу. Но я, совершенно проигравший генную лотерею, был еще более дееспособен. — Сойдет. — Я, лежа на боку и уже что-то чиркая в личном дневнике, уже находился в полусне. Это я понял по слабеющим рукам. В детстве я был очень наблюдательным, пусть тогда я и мог более-менее ходить, но бывали дни, когда спазмы сводили мои ноги настолько, что я лежал сутками в кровати и корчился от боли. Ни один врач или обезбол мне не помогал, а сопутствовали этому адские кошмары и мокрота в легких: я будто задыхался. Но это же и позволяло мне обращать внимание на мир, который, несмотря на мое ужасное состояние, всё ещё казался мне красивым и романтичным в рассказах Феди, сидящей всё это время со мной и не отходящей больше двух раз в сутки. Тогда я ещё мог хоть немного быть таким же, как все. По кусочкам собирая себя, люди долго приходят к своему «я». Свои таланты, эмоции, внешние, внутренние и физические данные они собирают в кучу и формируют из этого взрослую и самостоятельную личность. Свою собственность. Кто-то по возрасту раньше, кто-то позже. Но мне всегда было ясно одно: В моем случае все будет куда сложнее. «Детский церебральный паралич (ДЦП) — это группа постоянных двигательных нарушений, возникающих в результате повреждения головного мозга на ранних этапах его развития: во время беременности, родов или в первые месяцы жизни.» Мне надо не просто собирать себя по частицам, но еще и соскребать эти частицы с жирных и грязных от боли и крови стен этого бренного мира. Как тараканов. Но тогда мне было одиннадцать. Я не думал о таких вещах. Тогда мне казалось, что передо мной открыты все дороги. «В возрасте от 20 до 30 лет больные ДЦП чаще умирают не непосредственно от церебрального паралича, а от нарушения функции дыхания. Детский церебральный паралич является предрасполагающим фактором для развития злокачественных опухолей, инфекционного поражения, сепсиса и других опасных патологических состояний, способных существенно сократить жизнь больного.» Федя, ещё раз убедившись в моем комфорте и сохранности, вышла с этажа и спустилась. Я остался совсем один наедине со своими беспокойными детскими мыслями. Тут ещё, конечно, кроме меня была, отделенная занавеской, маленькая зона с раковиной. И, дальше по комнате, около вентилятора, дверь на балкон. Я люблю выходить туда, когда там не весят вещи, и смотреть на открывающийся на гору-Медведицу вид. Но собеседниками они были так себе. Как только я прекратил прислушиваться к шагам сестры, отдаляющимся в направлении кухни, то сразу поднялся на ноги. Их адски сводило и подкашивало. Я стукнулся коленями от напряжения (сегодня ещё не ходил, один из лежачих дней), и приземлился обратно на кровать. Хотя нет, не так. Сначала я приподнялся на левый локоть и оглядел комнату с ночником, в его, собственно, поисках. Стоит на соседней кровати. Подтянувшись туда, я его выключил одним нажатием пальцев и наконец присел на кровать. Усложнил задачу, дабы точно пойти. Логика слабая, но я хоть преодолеть всё больше и больше трудностей. Угадайте, какая будет следующая стадия моего ДЦП? Не угадали. Ее не будет. По крайней мере, в ближайшем времени. Все развилось ещё тогда. Просто у меня была надежда на то, что я смогу. Наивный. Снова вставая, я опять падаю. И опять. И опять. Доползая до балкона, я принимаю очень важное (на самом деле важное в моей жизни решение, впоследствии окончательно ее подкосив), опираясь на его бортик. Стою. Приподнимаюсь на локтях и, перевешиваясь через перила, я смотрю на ночную маленькую улочку, улыбаясь во весь рот. Разворачиваюсь, потому что хочу скорее подорваться и позвать Федю, но вдруг чувствую, как ноги сводит судорога. Я даже не успел вскрикнуть. Уже через пару мгновений я вижу асфальт. Воспоминание ускользает из моих мыслей. *** — Вот так мне и поставили металлический штиль в правую ногу. — сижу в турецкой позе напротив Владимира на помосте. У нас каким-то образом зашел разговор о детстве. Я не особо любил рассказывать о себе априори, но ребячество всё же было моей любимой частью редких повествований отрывков личной биографии. Руслан известно куда-то сразу после того, как мы приблизились. Сгинул в воду. Это было жутко. Но уже через пару минут мы сидели там и болтали, будто ничего не было. Я был слишком перепуган, чтоб рассказывать ему про свой белобрысый кошмар. — Ты считаешь себя обделенным? — Владимир выглядел подозрительно уязвимо. Я даже мог прочитать эмоции в его глазах. Он был странным. Очень странным. — Что? — Знаешь, а ведь если бы не вирус, мы и не встретились. Надо же искать и положительные стороны. — Тот пожимает плечами. В его голосе слышится улыбка. Он так издевается или старается хоть немного разбавить гнетущий рассказ, очередной из веселых, какие у меня всегда. — Знаешь. — Язвлю. Как всегда. — Если бы не вирус, я бы жил несломанной жизнью. Между нами повисла тишина. Я даже не понял, почему. Он сверлил меня таким взглядом, будто я сейчас сказал что-то удивительное. — Ты думаешь, она сломана у тебя одного? — Что? — Я напрягся, вцепляясь руками в свои колени, и приподнял бровь. Что оно пытается до меня донести? Тишина нарушилась, когда Владимир подсел ближе и взял меня за подбородок, чтобы смотреть глаза в глаза. Или для более неприличных целей? — Я говорю, что ты не один из нас двоих несчастный. — Мое терпение на этих его словах лопнуло. Подняв руку, я замахнулся и дал ему пощечину, а потому что нехер думать о себе так много и еще пытаться выставить меня жертвой-манипулятором Дазаем. — Хочешь посоревноваться, у кого жизнь хуже? — Я хмурюсь, поджимая губы. — Хочешь сказать, что ты инвалид без возможности выполнять элементарные действия самостоятельно, запертый в четырех стенах своего больного сознания, блюющий странной черной жижей и переживающий адские спазмы с самого своего рождения? Я выдохся, пока говорил. Силы, кажется, покидают меня после удара. — Нет, спасибо. — Держась за горящую щеку, рыжий переводит на меня спокойный взгляд. Даже не спокойный, а холодный. Впервые вижу такую эмоцию на его лице. И я бы не сказал, что она мне нравится. — Знаешь, обычно я не бью слабых, но сегодня могу сделать исключение. Я вздрогнул, когда мне прилетел ответный, гораздо сильнее моего, удар по носу. И в голову даже не закралось подозрение, что это еще и не в полную силу. — Ты с ума сошел? Что я тебе сделал? — Отлетая на край помоста, я давлюсь собственной кровью из пробитой ноздри. Владимир всегда относился ко мне без трепета, но с некой бережливостью, а тут… Да как он… — Ты считаешь себя самым несчастным. Эта позиция сломанного гораздо хуже самовлюбленности. Ты не замечаешь проблемы других людей за своими. Да, я, возможно, плохой друг и собеседник, очень раздражающая персона в целом и с другими принципами, но я другой. Я не добрый. Я не слабый. Но я и не сильный. С чего ты вообще взял, что я счастливее и успешнее тебя? Я не стал ничего отвечать. Просто снова ударил по лицу. Руки меня практически не слушались, но я очень старался. Хоть немного. Я никогда в жизни никого не бил. И это, на удивление, получилось слишком легко. Это и правда не выход. Лучше решать всё словами, чем битьем. Однако сейчас… Сейчас был другой случай. Завязалась драка. Мы катались по помосту — его движения были последовательны, обдуманны. Я ударял на удачу. Вдруг я подсел ногой низ места. Стоило этому случится — как все вмиг перевернулось. Вдвоем мы полетели в темную, холодную воду…

***

Мне было пятнадцать. — Мам! — Вцепляясь в её рукав, я стараюсь не разреветься, чтобы не надламывать отца и матушку ещё сильнее. — Всё будет хорошо! Мы достанем деньги! Нам были безумно нужны деньги. Скорая закрылась. Трясущимися руками я держался за нее, как будто она вот-вот может исчезнуть. Было страшно. Мне хотелось визжать от жутких ощущений и осознания чего-то плохого, что, наверняка, случится в очень даже скором времени. Если мы не найдем достаточно средств. У меня было очень сильное представление об этом, но я старался сфокусироваться на поиске работы, как только мы вышли с отделения реанимации. Ее откачивали лучшие врачи, но лечение непонятного вируса должно было проходить по-другому — в частной инфекционки, что нам предоставить без нескольких десятков тысяч не могли. Нескольких в данном случае — много. Очень много. Папа уже позанимал у всевозможных знакомых, пытался взять кредит, но ему отказали пару раз. — Папа, — глядя на него в упор, я тихо обнял мужчину, утыкаясь в его плечо и делая глубокий вдох носом. Мы сидели в приемном покое. В голове вертелись кучи навязчивых мыслей. Я не мог их отогнать. — Мы справимся. Осталось только принять одно предложение, которое мне когда-то нашел знакомый. Я бы не сказал, что это хорошая работа, но зато оплачиваемая. И я вполне смогу быстро срубить денег. Но об этом я уже не сказал… Мне было пятнадцать. Я хотел, чтоб мама жила. И я справлюсь. — Здравствуйте. — Мой голос звучал чуть надломленно, но все также четко, как и обычно, несмотря на недавний яркий всплеск эмоций. — Я готов взяться за Вашу работу. Она, насколько я помню, заключалась в том, чтобы что-то там делать в IT сфере. Что-то темное и незаконное. Как я позднее узнал — нарывать информацию на определенных людей, дабы сломать их бизнес, компании и прочее-прочее. Это звучало болезненно неправильно, но выбора у меня не было…