Minutes to Midnight Life

Я родился в обычной семье. Люди из таких условий, как у меня, обычно многого не добиваются. Родители зарабатывали средне. Отец работал на заводе, мать в швейном магазине. Каждый день я выбирался из нашего дома, стоящего среди тысячи таких же панелек, и шел в школу. В нашем захолустье — окраина Гатчины это не Петербург вам, — было трудно найти хороший лицей. И, тем более, с уклоном в технику. Поэтому я и учился в МБОУ СОШ. Муниципальное бюджетное образовательное учреждение. Так его называли в документах. Удивительно, что в нашей шараге этим вообще занимались. Закуривая последнюю тяжку, я широкими шагами дошел до крыльца и бесстрашно затушил бычок о перила школьного здания. Кладезь знаний из моей головы мог пригодиться разве что на уроках информатики и алгебры, но у нас не было компьютеров в школе. Точнее, были, просто поломанные и не тянущие практически ничего. Так что на уроках мы могли максимум порисовать гениталии в пэинте и поиграть в пасьянс. Чем обычно я и занимался. Еще, конечно, мог попугать информатика кодом компьютера, тем самым, зеленым на черном фоне, который не шарил, за что мне обычно в первые разы влетало, но потом меня раскусили. В целом учился я средне. Тройки-четверки, без особых успехов или провалов. Как все, в общем. Не рвался за пятерками, за двойки меня не ругали. Тройка по русскому вообще стала праздником в нашем доме. А теперь давайте к делу. Меня зовут Владимир Третьяков. Мне пятнадцать лет. С сегодняшнего дня я работаю на некую компанию и занимаюсь тем, что ищу информацию на других людей. Дабы сломать их. Дабы сломать их жизнь. И, если я не справлюсь в срок, себе. Но деньги были нужны слишком. — О, Володя, привет. — Тимур протянул мне ладонь для рукопожатия. Он ждал меня у турникетов, по которым надо было проходить через специальный пропуск. Единственная новомодная херь в нашей залупинской шарашге. — От тебя несет, как от деда с раком легких. — И ты приятно пахнешь. Здорова. — Пожимая ее, я направляюсь в сторону кабинета химии. Как назло — первым уроком. Я не особо ее любил, но вот на лабораторных было безумно интересно. (В последний раз я чуть не взорвал кабинет). — Как ты вообще? — Тимур, пока я закинул руку ему на плечо, небольшими шагами пошел следом за мной, стараясь не отставать. Он не был моим лучшим другом, но знакомы мы с детства. Были в одной группе в саду, а теперь вот, в одном классе. Тимур не знал, куда поступать, и сказал, что пойдет за мной. В учебе он был хорош, в отличие от моих скудных оценок, потому что, наверное, занимался не на «отвали». — Пойдет? — С удивлением, пусть и уверенной интонацией, я протягиваю слово, которое застывает у меня на языке. Последнее время меня начали посещать очень тревожные мысли перед сном — они не давали мне нормально сфокусироваться на действительно важном. То есть: Феодосии Крименовой и ее дельфинарии (одним из унаследованных бизнесов). Это все немного усложняло то, что дельфинарий этот находится в гребаной Алуште. А я — в Питере. Далековато, однако. — Как… Мама? — Вот кто точно не уверен в словах. Тимур явно старался подобрать все как можно аккуратнее и издалека (я-то его знаю), а вышло как всегда. — Нормально. — Кажется, мой тон вышел сухим. — Пока нормально. Врачи не дают никаких гарантий, но… Меня будто что-то останавливает. Так, дергает за плечо и дает подзатыльник. Я даже оборачиваюсь. К горлу подбирается тревога и плохое предчувствие, будто меня коснулось что-то неестественно мерзкое и явно не от мира сего. Уже начинающая приближаться жара мая давила на голову и не только, заставляя остановиться на половине пути и крепче сжать челюсти. «Не говори о ней.» «Ты не имеешь права.» «Она бы тобой не гордилась, узнав, чем ты занимаешься…» В голове звучали тысячи голосов, не принадлежащих ни мне, ни разуму. Меня клонит в склизкий обморок…

***

Я выныриваю из воды, ощущая чужие руки у себя на боках. Пока Владимир оттаскивает меня к берегу, я судорожно пытаюсь откашляться и вспомнить то, что было после падения в ледяную черную гладь с медузами и каменным, близким к нам, дном. Помост был не длинным. Может метра два с половиной. Поэтому стоило мне коснуться дна спиной — всё тело пронзила жуткая боль. Третьяков меня отпустил еще когда мы летели. Поэтому на дно я пошел в одиночку. Сначала меня охватила паника. Паника и животный страх перед смертью. Плавать я никогда не умел, и вода была моим главным страхом абсолютно всегда. Я чувствую шок, неожиданность и мурашки по всему телу. Рефлекторно я закрываю глаза и теряю из поля зрения рыжего. Затем все как в тумане. Нехватка воздуха становится главным и мгновенным сигналом опасности для организма. Я вспоминаю всё: мои сухие конспекты по биологии, объятия матери, поцелуи с Владимиром и рвоту в ванной. Вспоминаю самое хорошее и самое страшное: Руслана, дельфинов и инвалидность. Мне страшно. Ужасно холодно и страшно. Я начинаю барахтаться, дабы выбраться из воды. Болтать ногами и руками в сторону, но что-то, что я уже ощущаю на своем теле и ногах, тянет меня обратно на дно. Это бесполезно. Я не справлюсь. В безумном безвольном страхе я задерживаю дыхание. Легкие начинают гореть от нехватки кислорода и срабатывает один из мощнейших инстинктов — не дышать. Это мучительное, болезненное ощущение пустоты в груди меня добивает. После следует непроизвольный вдох. В какой-то момент мозг пересиливает подсознательную борьбу, и мое тело делает рефлекторный, спазматический вдох под водой. Легкие заволакивает влага тут же. Это вызывает сильнейший кашель, и, как говорили учителя, ларингоспазм — спазм в гортани. Тело пытается блокировать попадание новой воды. А ощущение удушья, жжения и разрыва в груди становится всепоглощающим. Вода вокруг становится неотличимой от небо, и я уже не ощущаю, где верх, а где низ, дезориентация убивает во мне остаток сил и наступает… Успокоение. Как это ни парадоксально, после пока паники наступает странное, обманчивое и неуютное спокойствие. Я чувствую, как мозг, страдая от гипоксии (нехватка кислорода), начинает отключаться. Боль и паника отступают. Кажется я вижу чьи-то руки. Мама… Мамочка, ты меня вытащишь?.. Я тогда, кажется, потерял сознание полностью. И сознание ко мне пришло только сейчас. Владимир бил меня по мокрым щекам. Скользкое ощущение не только в груди, но и в бедрах, ногах, руках, будто связывало меня мрачной тяжестью. — Твою мать, Черничина, живой хоть? — Когда я приоткрываю глаза и меня вырывает (тот отводит голову мне в сторону, так как сидит сбоку от меня, чтоб не испачкаться), рыжий все еще щурится. Это он меня вытащил? Не мама? — Отойди от меня, выблядок! — Вскрикивая, я стараюсь оттолкнуть его в сторону, но Третьяков перехватывает мои руки и крепко сжимает, заставляя вернуться в реальность и снова почувствовать себя… Живым? Только один раз я был так близок к смерти и, снова почувствовав это, мне будто хочется жить. Это как перерождение, когда тебя спасают в шаге от гибели. Как неудачный суицид или типа того. Вот только считается ли поступок Владимира спасением меня, если до этого он же меня и скинул в воду? Не знаю. Я ничего уже не знаю и знать не хочу. — Ладно, ладно. Ухожу. — Поднимая руки вверх, парень отодвинулся и привстал, отряхивая руки. На мгновение он развернулся, чтобы наклониться к морю, на что я… Я не знаю, как объяснить свой поступок, я не знаю, я не знаю, я не знаю. Я схватил его за штанину. Потому что не хочу, чтоб он уходил. Повернув голову через плечо, парень смотрел на меня, пока я только крепче стискивал его лодыжку, немного отводя взгляд в сторону. Владимир вопросительно изогнул бровь: — что такое, Черничина? — Я… — Я замер, я не мог собраться с мыслями. — Спасибо. Тот внимательно меня слушал, не мигая глядя прямо глаза. Наверное тот прекрасно понимал свою вину, но ни за что этого не признает вслух. Как и я. Мы оба слишком горды, и эта гордость нас погубит. После небольшой паузы он устало покачал головой. — Не стоит благодарности, ты это заслужил. Как и пару тумаков. Пусть ты мне и симпатизируешь, но не надо из себя ничего строить. Я замер на месте, поначалу даже не зная, как реагировать. обычно между нами не было никаких чувств, если не считать злости и усталости со стороны меня и того поцелуя… И объятий и помощи Владимира… На самом деле таких моментов было много, просто я внаглую их игнорировал. Однако сейчас я буквально висел на его ноге и, встав, слегка шатаясь, крепко обнял. После секундной паузы Владимир обнял меня в ответ, положив подбородок мне на плечо. — Что на тебя нашло, это так драка действует? Я знаю, что Владимир со мной только потому что ему нужно что-то от меня. И он как-то связан с вирусом. И это все, что я о нем знаю. — Спасибо. — Я не хочу просыпаться. Мне страшно. Что будет на этот раз? Я не хочу снова реветь и блевать на шею Фео. — Меня потряхивает, когда я это произношу, от тошноты, подстилающий к горлу. Нет, только не опять… Я закрываю лицо руками и вдруг начинаю кашлять. Изо рта у меня вытекает чёрное нечто, и я ненадолго замолкаю. Мне слишком тяжело что-либо произносить, слова путаются и проглатываются, а я запинаюсь сильнее обычного. — Уходи первым. Я скоро проснусь. Я снова тот же. Спокойный. Но сломленный. Владимир сжимает кулаки, его спокойствие трещит по швам. Он не хочет уходить первым. Наверное, не хочет оставлять меня одного в этом чёрном пространстве, где даже дыхание отдаётся эхом боли. — нет. Он резко поворачивается ко мне, одной рукой вытирает с моего подбородка чёрную жижу, а другой крепко хватает за запястье — уже не в шутку, а всерьёз. — Если тебе больно что без меня, что со мной — то лучше я уж буду рядом и буду стараться помочь. И я никуда не уйду первым. Слышишь? Никуда. — Голос у него грубоватый, но в нём есть что-то новое. Что-то тёплое и опасное одновременно. С минуту мы сидим молча и я сплевываю на гальку. Точнее на подобие гальки. Текстуры плывут, и в моем сумасшедшем сне мы — главные герои. — Можно тогда спросить? — смиряясь, произношу я. Все равно переубеждать бесполезно. — Почему ты меня тогда поцеловал? Парень какое-то время молчит, пристально глядя на меня. При упоминании поцелуя он сильнее сжимает мою руку, но не отводит взгляда. — Потому что захотел. — Пожав плечами, он как бы невзначай продолжает, но с каждым словом его взгляд становится всё мрачнее. — Потому что в тот момент мне этого захотелось. И обычно я всегда получаю то, что хочу. — А о моем комфорте ты не подумал? — Думаешь, мне легко смотреть на тебя? На то, как ты мучаешься каждый раз, когда я появляюсь? Думаешь, этот поцелуй был про меня? Пауза. Он отводит взгляд в сторону — редкий момент слабости для человека, который всегда всё контролирует. — Я не знал… Что будет так больно. Но если бы знал, то поцеловал бы снова. Потому что ты, даже со всей этой дрянью в себе. Ты — самый живой человек из всех, которых я видел. Текстуры поехали окончательно.