Minutes to Midnight Life

Школа. День Святого Валентина. Четырнадцатое февраля две тысячи двадцать второго года. Зима, Санкт-Петербург. Тогда мы еще не переехали к морю, где родилась и выросла моя мама и моя сестра. Помню, будто это все произошло совсем недавно, хотя прошло уже два… Нет, три года! Три несчастных, долгих и беспросветных года. У нас в химически-биологическом, или как там он назывался, лицее была «любовная почта». По школе бегали «Купидончики» с крылышками и нарисованным значком с луком. Удивительно, как заморочились. Это было несомненно мило и интересно, вот только я никому валентинок не писал. А вот мне одна дошла. И не просто валентинка. Большая-большая книжка, как я подумал на первый взгляд, и букет цветов, которые мне вручила блондинка из седьмого «Б» класса, явно не без зависти, а затем упорхнула раздавать скудные на их фоне открытки другим. То, что я держал в руках, оказалось совсем не книжкой, а огромной валентинкой с кучей маленьких подарочков. Вы такие наверняка видели в интернете с подписью «не умею любить?». Меня потрясло и протрясло. Это было неожиданно. Очень даже неожиданно. Оглядываясь по классу, я никого подозрительного не заметил. С другими ребятами из школы я и не контачил… Только Руслан вел себя как будто что-то не так. — Руслан… Ты что-то не в своей тарелке. Погнали в мою и полетели, я сегодня такой улетный вечер планирую. Только педика этого за собой не тащи. — Вдруг слышу сбоку. Я сижу на третьем ряду, а он на первом, у окон. Ярослав. Стискиваю зубы и отворачиваюсь, продолжая разглядывать подгон. Это явно про меня. Это я знаю точно. Ярослав — мой главный страх после дельфинов и воды. Летом я ездил к сестре в дельфинарий, ее собственный, на выступления, но после одного случая… Ладно, позже об этом. Я поежился. Хорошо, допустим. В остальном классе был шум, балаган, удивительно, как я расслышал отдельные звуки. Мне предлагали пойти в школу для «особых детей». Мама, сестра, отец, психолог, логопед и врачи. Я усердно доказывал всем, что я такой же, как и другие, просто с проблемами. Не доказал, видимо, до конца. Или не доказал вообще. Почему люди вообще приходят к буллингу? И приходят ли люди со здоровой психикой к буллингу вообще? Зачастую это либо дети с нарциссической травмой, то есть выросшие в «идеальных семьях», которым внушали, что надо быть лучше всех. Или просто нарциссы, которые делают вид, что у них хорошая самооценка, когда та, на самом-то деле, на дне. В других же случаях это ребята, которые не могут контролировать свои эмоции, ребята с повышенной агрессией или те, над кем издевались ранее. Чаще всего встречаются первые, которые нарциссы, но это ведь еще цветочки. И последние. И поскольку они сами травмированы — этот тип — самый страшный. Я не знаю, к кому относился Ярослав. Но общая его фигура была такова: модные шмотки, богатенькая семья, не уделяющая ему внимания: никто не ходит на собрания, никто не скидывается на подарки на Новый год, никто не выходит на связь. Дома у него постоянно никого нет. Неудивительно, что он пытается заработать внимание таким образом. Совсем неудивительно. Его жизнь состоит из постоянных вписок, курения перед школой, самодельных бульбуляторов и поездок в дорогущие лагеря летом. В общем: вайб был сомнительный и к себе не привлекал. Разве что малолетних, крашеных в черный, педовок со стрелками до ушей и высочайшим голосом, явно не шарящих за то, каких парней надо выбирать, чтоб вас не расфасовали по пакетикам на наркотики в подворотне. От тебя веет холод — Нэнси Холод Вообще, я подозревал, кто мог подарить мне эту валентинку. Привставая с парты, я, слегка напряженно, направился к высокой темноволосой девушке, задаренной открытками и подарками. Маша сидела в окружении своих подружек и хихикала над чьим-то очередным признанием. А ведь я постеснялся написать, не решился… Сейчас это не так волновало, как-то, что она, возможно, ответила мне взаимностью. — Маш? — Неуверенно я положил свою полученную валентинку на стол, на что она подтянула ее к себе и стала рассматривать, шелестя длинными ногтями по розовым страницам. — Это… Твое? Пространство вокруг замерло. Сначала на меня посмотрели, как на идиота. Затем раздались первые смешки, которые позднее подхватил весь класс. — Ты чего, совсем то ли? — Сквозь улыбку и всеобщий хохот проговорила девушка. Ее глаза чуть ли не слезились от смеха. — Стала бы я что-то такое писать тебе. Она выделила последнее слово. Я замялся. Поднимаясь с парты, Маша кинула мне в руки подарок обратно, продолжая заливисто смеяться. Подорвавшись, я выскочил из кабинета, прижимая к груди валентинку. Меня трясло от обиды, страха перед классом, и… Чего-то еще. Кто мне это написал? — Матвей! — Меня окликнул Руслан. Обернувшись, я наткнулся на его объятия. Тот прижал меня к себе и тихо прошептал. — Боже мой, как ты меня напугал. Все хорошо, ничего не болит? Она дура просто, не бери в голову. Я чувствовал чужие рулона своих волосах и спине. Уткнувшись ему в плечо, я всхлипнул. Было слишком больно. — Почему она так со мной поступает? Почему? — Надрываясь, я присел на лестничный школьный пролет, а Румянцев следом за мной, не отпуская моего плеча. — Потому что она сука. Понимаешь? Су-ка. — Протягивая, блондин продолжал поглаживать меня по щекам и тяжело вздохнул, продолжая речь. Его волосы лежали над ушами в небольших волнах выгоревшими желтыми прядями. Он никогда не красил их, но солнце само сделало свое дело. — Зачем ты вообще к ней пошел? В его голосе вдруг прозвучали нотки обиды и ревности. Что? С чего это он? Но я промолчал, молча наклонив голову на чужое плечо. Я почувствовал, как подо мной Руслан слегка дернулся, а затем постарался сесть так, чтобы мне было максимально удобно. Воспоминание оборвалось пальцами на моих волосах. Не Руслановыми. Владимир.

***

Я лежал головой на чужих коленях. Удивительно, скажите Вы. Еще час назад мы дрались и собачились, а сейчас я уже на его ногах. — Черничина. Ты меня тоже прости, не сетуй. Знаешь, не у одного тебя жизнь не из легких… Хотя у тебя все внатуре херово. — Рыжий заправил мне кудряшку за ухо и вздохнул. Вообще космос вокруг напрягался, будто готовясь выплюнуть из себя что-то. Это создавали мрачное ощущение вторжения и рождало плохое предчувствие. Внезапно пространство вокруг дрогнуло. В него что-то вторглось. Что-то, от чего звёзды замерли. Чёрная дыра за спиной Владимира перестала пульсировать. Даже тишина стала слишком громкой — напряжённой. Третьяков, неожиданно поднимаясь (вот щас я вообще прикола не выкупил), посадил меня и встал спереди, вглядываясь в ту самую дыру и загораживая меня так, что я даже рассмотреть, что там, не мог. Он медленно поворачивает голову, словно чувствует чьё-то присутствие. А потом резко шепчет, почти беззвучно. Будто что-то поняв, но слишком поздно для этого. Это заставляет меня вскакивать следом. — Матвей. Оно здесь. Пальцы юноши сжимаются на моей руке, заставляя посмотреть ему за плечо. Последнее время тревожное выражение его лица уже было нормой, глаза горели не дерзостью, а беспокойством и усталостью, чем-то средним. Будто тот был готов сдаться. — Ты должен проснуться. Сейчас. Быстро. Вздрагивая, я ни с того ни с сего сильнее цепляюсь за Владимира, будто не в силах его отпустить. Нет, не потому что я не справлюсь. Потому что я не хочу. В моих снах, как бы ни хотелось обратного, Третьяков был моим проводником. — Я не пойду без тебя! Ты же застрянешь в моем сне! На что Володя резко поворачивается ко мне, хватает за плечи — почти грубо, но в глазах паника. Настоящая. — Я не дам тебе утонуть в этом дерьме! Проснись, Черничина! Проснись! — Пространство трещит по швам. чёрная дыра начинает всасывать звёзды обратно. Воздух гудит, как перед ударом молнии. — Если я застряну — значит так и будет! Но ты… Ты не должен здесь оставаться! — Ради чего мне просыпаться? Вскочить, если ты встать не сможешь, и ползти навстречу новому ужасному дню? Я ненавижу эту жизнь, Володь. — Мои глаза загорелись гневом, черным огоньком, тревогой и… Чем-то еще. Чем-то, что мой одинокой мозг раньше не принимал. Волнением за Близкого. За Другого. Вместо ответа он целует меня — на этот раз коротко, отчаянно. Волосы рыжего кудряшками касаются моего лба и висков, на мгновение наши глаза встречаются и я молча растягиваю дрожащие губы для слов, но они не выходят. Владимир упирается одной рукой мне в шею, другой в бок, а затем толкает в другую образовавшуюся дыру, выкрикивая: — Если не знаешь, ради чего, просыпайся ради меня. А я найду тебя в следующем сне.

***

Просыпаюсь я в слезах. Рядом никого нет. Кровать пустая, смятая. Я оборачиваюсь на зеркало. Зияющая пустота там не дает мне сконцентрироваться на собственном, темном и тревожном отражении. Я практически не чувствую ног, кроме напряжения в них. Это страшно неприятно. Опять это ощущение. Опять. Я был целиком укатан в саван одеяла. Распутываясь кое-как, я снова чувствую ватность в ногах и щупаю рукой кровать рядом, в надежде найти там парня, но нахожу лишь вяжущую пустоту и подступающие к горлу позывы рвоты. Где Владимир? В дверях появляется Феодосия. У нее встревоженное выражение лица, в руках чашка с водой, она пришибленно моргает. От одного ее внешнего вида хочется плакать и метаться от места к месту. — Фео! Куда он делся? — Поднимаясь на локтях, я киваю на место рядом. На что девушка пожимает плечами, наклоняя голову вбок. Та стоит в дверях, чуть нахмурившись. Она выглядит сонной, как будто её разбудили посередине ночи. Её взгляд переходит на запутанного в одеялах меня и потом на пустую кровать рядом с ним. — Кого?.. — она чуть запинается, но, взяв себя в руки, повторяет чуть более нежно, с такой неуверенностью, будто я умалишенный. — Кого ты имеешь в виду? Видимо, это так.