Minutes to Midnight Life

Вот так я и попал в сон. Удивительно, но стоило мне открыть глаза — Владимир уже был рядом. Мне было жутко, я боялся ему бы-то говорить. Было ощущение чужого присутствия. Сладкое, навязчивое. Как рой пчел или логово жуков. Я мог сесть обратно и уехать на автобусе куда угодно в пределах этого города. Я просто понял это. Знал изначально. Куда угодно, где есть пандусы для колясок. Но общественный транспорт уже не ходил. Стоило мне обернуться — призрачный наш с рыжим попутчик канул в небытие, выплевывая юношу. Я мог загадать желание под звездопадом, но моё самое заветное никогда не сбудется. И звезд здесь нет — солнечно. Впервые солнечно в моем сне. Это будет не кошмар? Я мог узнать время, дату и место моего нахождения, но я упустил эту возможность ровно в тот момент, когда съел счастливый билет. А из сплюнутых топографически-кассовых остатков ничего уже не соберешь. В общем, я ничего не мог. Вздохнув, я отворачиваюсь от остановки и смотрю на выпуклую вывеску какого-то здания, расписанного по-морскому. Ничего нового. Только хорошо забытое старое. Я все понял. Мне не хотелось туда идти. Тут светло. Но это место — самое ужасное. Знаете, если ужастик навевает жуткую атмосферу без чбшного фильтра, всяких звуков и прочих усилителей страха для слабаков с плохим сценарием, а действия происходят в дневном и теплом освещении — считайте, что смотрите вы гениальный фильм. Это место страшнее замерзшего кафе и кофе, страшнее темноты и теорий Третьякова о том, что моя интеллектуальная блевотня скоро размножится и захватит весь мир. Интересно, почему я думал про пандусы, если твердо (не совсем) стою на ногах? Вывеска куда-то поплыла. — Мы не идем. — Обернувшись на своего спутника, который сердечно прощался с контролершей, я всем своим видом показываю, что нам туда нельзя. Но это чмо никогда не понимало намеков. — О, имбово, это что за шняга? — Натягивая солнечные очки на лоб и что-то напевая, Володя растягивается в ухмылке. Давно её не видел. Действительно давно. Я ненавижу это. То, как он притворяется. Ненавижу. Он не расслышал? Нарик или у него хроническое? Надеюсь, он тоже напуган и это реакция на всеобщий психодел, или я сильно ущемлюсь и харкну ему в глаз. Владимир навязчиво игнорирует мой дергающийся левый глаз и плотно сжатые губы. Может, тут все-таки темно? Или мне надо быть ещё выразительнее? — Мы не… — Ак-ва-рель. Давай заглянем? А то тут холодно. — Его голос звучит где-то не рядом со мной. Я задыхаюсь в собственном возмущении и плюю ему под ноги, но промахиваюсь. Естественно, вопрос китайский — меня уже тащат под руку ко входу. Я стараюсь не думать о том, в каком мы чудном месте, потому что скулы сводит от страха и мне кажется, что меня снова затошнит. Назад идти ещё страшнее, но и вперед я не хочу. Не уверен, что я полностью доверяю ему. Стоп. Там же не было контролерши? Когда я очнулся во сне, Владимир уже был рядом. Мы ехали в автобусе. Он вновь был веселым, шутил, но никаких намеков на недавнюю близость не было. Она будто исправилась — эта маленькая искра между нами. И это было ужасно странно. — А дельфины поют? — А еще не мог поверить в то, что рядом со мной действительно сидит Владимир. — Только когда пьяные. — Язвительно отвечаю я, думая, что вопросы закончились, но нет. — А они говорят? — С очкариками — нет. — Фыркаю я и вздыхаю, отворачиваясь ко входу лицом. В окне я вижу… Владимир? Наркопритон какой-то. Или мне показалось. Силуэт мелькнул лишь на секунду, скрываясь кудрями за ширмой туалета. Мне стало жутко. — Тут написано, что акции в честь чего-то. — Тыкая пальцем в плакат на стене, Третьяков улыбался мне лагающей улыбкой. Конечно, было легко догадаться, что это не он, а моя раковая опухоль сознания. Но сил на это не хватало. — Ага. Ну, сегодня же день борьбы с детьми. — Пожимая плечами, я захожу. Нас сразу, без коридора, встречает зал с бассейном, где плещутся умнейшие млекопитающие на земле. Мы сидели и смотрели на водный цирк, как его называла моя сестра, и я, честно говоря, не верил, что в этом кошмаре, снящемся мне далеко не впервые, я наконец не один. Однако присутствие инородного гостя скорее не спадало, а, наоборот, нагнетало еще больше. Ведь это точно не Владимир. С настоящим, возможно, безопаснее, и последнее время даже комфортно, гарантия, что я хотя бы не сгнил в собственном сне в одиночку, была. Нет, не думаю, что рыжий сильнее моих страхов. Просто умру не один — уже хорошо. А вот этот… С эстетикой мрачных картинок с котиками из рода «едина ли твоя совесть? Сколько весит твое слово?» и пикч «из Мурино не сбежать». Мы молчали. Я теребил пирсинг в ухе и смотрел на то, как вдали плещутся дельфины и тюлени. Кажется, у них даже были имена. Я не хочу вспоминать, какие. Это было давно. Фео была начинающей стажеркой в номерах в дельфинарии. Удивительно. Он полностью принадлежал ей, и она вызвалась выполнять опасную и сложную работу наравне с обычными людьми. В целом, она всегда была такой. Гуманистка, волонтерка, доброволец. In pieces — Linkin Park Она была, в отличие от меня, лучшей во всем без особых усилий. В то время как мне для элементарной ходьбы прилагалось бросать все свои возможности. И получалось ещё и не всегда. Тогда снова был «лежащий» период. Ноги разрывало от напряжения и боли. Было страшно. Страшно больно. Но я старался изо всех сил. Ради Фео. Ради семьи. Помню, как сейчас. Меня спустили с коляски Фео и ее партнёр по номерам (по совместительству парень, но об этом знал только я) Тимофей. Затем те подвели меня ближе, к самой воде. Ступней касалась тёплая влага, я даже ненадолго расслабился мысленно, когда ко мне подплыл один из участников номера. Не помню, как его звали… Сначала все было хорошо. Я закашлялся. Хорошо было до поры до времени, в дуэте которых порой был я, а временем, очевидно, рыба. Дельфин зашелся криком и перестал слышать ультразвук, которым управляла Фео. Но было поздно. Я ощущал темноту в глазах, давление воды и страх. Животный страх. Я тонул. — Фео! Фео, помо… — Меня начало трясти. Это было последним, что я успел сказать перед тем, как меня начали топить. Я слышал крики сверху приглушенно, почти неощутимо. Вытащили меня чудом. Я хватался за чужие руки, меня выворачивало наизнанку от слез и паники. Хорошо, что Фео превосходно плавает. Я видел кровь на её руке, но мой мозг переваривал сейчас заботу только за себя. Воспоминание исчезло.

***

Нервно сглатывая, я наблюдал за представлением и теребил рукав куртки. Нарушилась моя тревожная аура появлением ещё одной фигуры на сцене. Владимир? Все звучало слушком сумбурно, и я вскочил с места, перескакивая ряды. — Володь! Володь, ты в порядке? — Я практически не ощущал криков сзади от лже-Володи и просто несся к настоящему, пока те не стихли. — Черничина! Живой! Твою мать, как я перепугался. — Раскрывая объятия, Третьяков совсем не обращал внимания на происходящее вокруг и молча зарылся руками мне в волосы. Он был напуган, будто пережил нечто жуткое. Но молчал. — Где тебя носило? — Я все время был тут. Я тебя ждал. — Смотря мне через плечо, парень вдруг вздрагивает. Нечто, притворяющееся им, покрылось рябью багов и обернулось другим обличием. Это я увидел, когда развернулся. Склизкое чудовище заполнило пространство вокруг. Стало тяжелее дышать. — Мне нужно влажное, теплое место… — Бормотало оно, перелистываясь страницами своих текстур с характерным звуком по направлению к нам. — Тюрьма? — Закрывая меня собой, рыжий расставил руки в стороны и вдруг взял меня за ладонь, крепко сжимая. — Что ты будешь делать, Володь? — Меня потряхивало. Вирус стенал, хлюпая и разлагаясь на части, а я тихо молился, чтобы все закончилось. Чтобы все закончилось хорошо. — Мы. — Что «мы»? — Я приподнял одну бровь и вцепился в его руку сильнее. Как в последнюю надежду на что-то недосягаемое. На спасение. — Акт вандализма. — Произносит он, быстро целуя меня в щеку и толкая в воду, я не успеваю произнести возмущенное «какой ещё акт вандализма». Вода холодная, скользкая. Я вижу, как Володя прыгает следом и манит меня рукой. Я, как уже говорилось, плавать не умею. Но по-собачьи в адреналиновой ситуации смогу. Я увязаю в трясине воды, меня тянет на дно, но попутчик вовремя берет меня за руку и тащит к сцене, помогая выбраться. Я весь мокрый, одежда липнет к телу, неимоверно холодно. А видя мурашки на своей коже, становится ещё холоднее. Я тяжело дышу, хватая ртом морозный воздух, задувающий мне за шиворот и под кофту; он резко начинает переходить в более серьезный ветер. — Живой хоть? — Таща меня к выходу в гримерку, быстро говорит Владимир. Его дикция сейчас не поставлена, как обычно, голос подрагивает. И мне кажется, что совсем не от холода. — Живой. — Мы слышим звуки позади себя, и я ненадолго оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что там происходит. Звуки, вылетающие из моего рта, надорваны не меньше. Изо рта пар, будто мы в зиме. Это прям какой-то новогодний ивент — спаси себя сам. Не очень-то получается, если честно. — Постойте. — Когда мы пересекаем переодевалку артистов выступлений с брошенными вещами и прочим, то Володя врезается в дверном проеме в женщину. Голос высокий, грустный. Высокого роста, с рыжими вьющимися кудрями, она была достаточно статной, но в то же время простой в моих глазах. Смотрелась вся эта картина смешно. Мы пытаемся спастись от моих кошмаров, которые наступают нам на ноги, а нам преграждает путь женщина в ночной… Нет, больничной рубашке. Я-то знаю. Сколько боли в этих мыслях. Сначала Третьяков долго молчит. Они смотрят друг на друга, а я, как третий лишний, перевожу взгляд с одной на другого. — Володь, кто… — Не успеваю я договорить, как рыжий кидается женщине на шею, а та еле заметно улыбается. Она совсем молодая, может, лет тридцать пять, но видны маленькие морщинки у уголков губ. — Это такая… — Мам! Мамочка, как ты… Как ты выжила? Она долго не отвечает. Потом, будто бы подумав, тихо шелестит. Почти неслышно: — Вот ты меня обнимаешь. — Она сделала паузу. — А сам какой-то другой стал. А я вот осталась прежней. Лучше бы ты тоже. — Ма, я просто… Так надо было. Прости, что я не оправдал твоих надежд. — Тот опускает голову в виноватом жесте и отводит слезящийся взгляд. Во мне что-то щелкает. Может, оттого, что я слышу скрип двери, а может оттого, что я всегда видел Владимира очень сильной фигурой на доске моих сновидений. Если их можно так назвать. Да и он сам как-то говорил, что последний раз плакал года три назад, и то, потому что дым от шашлыка в глаз попал. Русская принцесса — Электрофорез — Володь, нам пора. Володя! — Дергая его за рукав, я понимаю, что нас уже настигают. — Подожди. — Цепляясь за, очевидно, маму, как за последнюю надежду, он стирал слёзы с глаз. Меня трясло все сильнее, в ушах больной правдой резались чужие глаза, а мокрые волосы липли к вискам. «Посмотри на меня…» «Брось его, он просто тобой пользуется…» — Останься со мной, сынок… — Шептала безымянная женщина и держала его с другой стороны. Нет, нет, нет… Я буквально пытался тащить его следом за собой, но рыжий вдруг слишком резко отдернул мою руку, и я отлетел в сторону того, от чего мы убегали. Он выбрал маму. Выбрал не меня. Склизкое месиво залезало мне в рот и глаза, заполняя все вокруг. Я уже не видел, как фигура чужой женщины рассеялась. Я уже не слышал криков Владимира, адресованных ей… Меня затянуло в пучину общего бедствия моих снов, разговоров Владимира и кромешной темноты… Прощайте.

***

Владимир вскочил с кровати, как во второсортном ужастике, и замер на месте. В глазах слёзы, сердце бешено бьется. Он смотрит на время — пять утра. Дома, у себя в квартире. Проснулся от чужих криков. В зале лежало тело Матвея, а над ним — его сестра, пытающаяся откачать труп…