Химера

Тяжёлый день в Мондштадте подходил к концу, заставляя гадать каждого из жителей, ждет ли город очередное нападение ночью. Кэйю разбудили пробивающиеся через окно закатные лучи, заставляя сесть в постели и сонно зевнуть. Похоже, он проспал целый день — даже странно, что за все это время его никто не побеспокоил. Борясь с желанием завалиться обратно на подушку, он надел повязку и побрел вниз по лестнице в надежде найти что-нибудь съестное. В доме стояла тишина, нарушаемая только тиканием старинных напольных часов в гостиной, которые Дилюк приволок с какой-то ярмарки, приговаривая, что нашел раритет. Кэйа еще раз зевнул и остановился в проходе, с недовольством про себя отмечая, что Дилюк иногда бывает упрямым, как осел: он все так же сидел за столом, положив голову на сложенные руки, и мирно спал, несмотря на неудобное положение. Рядом — небрежная стопка документов и чернильница, а на деревянном подносе — сломанная буханка хлеба и кусок вяленого мяса. Кэйа тихо вздохнул, подходя ближе и заглядывая в бумаги. Уснул Дилюк прямо во время подготовки отчета, не дописав всего несколько предложений. Зато его внимания и времени были удостоены стопка обращения граждан и прочая, абсолютно бесполезная, на взгляд Кэйи, документация, которую по какой-то причине так нравилось собирать Ордену. Он аккуратно разложил все так, чтобы его маленькое вмешательство осталось незамеченным, и тут его внимание привлек документ, словно специально отложенный в сторону. На листе бумаги размашистым почерком Дилюка было выведено обращение к магистру с просьбой о разрешении покинуть город — в целях проверки обстановки в поместье после недавнего нападения на экипаж. Отсутствовало всего две вещи: собственного, подпись и печать Варки, и имя Кэйи в списке лиц, покидающих город. Он несдержанно хмыкнул: судя по всему, Дилюк собирался отчалить домой без него. Ловко подцепив обращение пальцами, Кэйа сложил его и спрятал во внутренний карман жилетки. После чего накинул на плечи все еще спящего Дилюка цветастое покрывало, прихватил с собой кусок хлеба и вышел на улицу. Курс Кэйа держал на штаб. Казалось, нападение произошло не этой ночью, а минимум неделю назад — настолько поменялись настроения на улицах Мондштадта. Жизнь шла дальше, и если бы не нависший груз ответственности и горький привкус вины, который пока что получалось успешно игнорировать, Кэйа даже смог бы насладиться этим весенним вечером. Возможно, поездка в поместье станет его последним шансом на побег. Как бы больно ни было оставлять уже полюбившийся город, и стыдно — бросать Дилюка одного разбираться с бедствием — Каэнриах манил сильнее. И дело было не только в навязчивых мыслях о словах отца, что привел его в Мондштадт той ночью, и даже не в выгравированных словах пророчества, спрятанных под циферблатом. Что-то тянуло его на родину физически, и какая же ирония была в том, что Кэйа абсолютно не знал, в какую сторону должен отправиться. Постучавшись, Кэйа заглянул в кабинет, надеясь застать там Варку, но за широким деревянным столом сидела лишь Джинн. Она вздрогнула, словно ее резко выдернули из полудремы, и подняла взгляд на Кэйю. Осознав, что это всего лишь он, Джинн заметно расслабилась и потерла глаза, и правда, отгоняя сонливость. — Ты хоть немного спала? — хмыкнул Кэйа, придвигая к столу стул и усаживаясь напротив. В отличие от хаоса, что устроил Дилюк у них дома на обеденном столе, у Джинн на рабочем месте царили красота и порядок. — Нет, — коротко ответила она, хмурясь и всматриваясь в документ, что лежал прямо перед ней, словно вспоминала, что должна была с ним сделать. — Куда смотрит Лиза? Джинн моментально выпрямилась и вздернула подбородок — от сонливости не осталось и следа. Кэйа едва сдержал улыбку: каждый раз, когда она смущалась, то реагировала одинаково, хотя в этот раз ее поведение особенно забавляло. Даже Дилюк уже догадался, что ее отношения с Лизой сильно вышли за рамки обычной дружбы, так к чему тогда все эти секреты? Кэйа понял, что между ними что-то назревает еще когда они сами об этом не догадывались, а Джинн вела себя так, будто все их взгляды и касания не были очевидными. — Лиза отправилась в Сумеру на поиски информации о силе, которая способна воскрешать мертвых, и исцеляющих зельях, — произнесла она строго и абсолютно равнодушным тоном, и тут же поспешила перевести тему. — У тебя ко мне какое-то дело? — Подруга, мы пережили такую страшную ночь, разве я не могу поинтересоваться, как твое самочувствие? — усмехнулся Кэйа, закинув ногу на ногу. — Я прямо-таки тебя не узнаю. Лицо Джинн заметно смягчилось, а взгляд сменился на виноватый. — Извини… Мне и правда нужен отдых, — устало вздохнула она, потерев переносицу. — Как ты? Дилюк заходил сюда днем, сказал, ты проспишь до завтрашнего утра. — Возмутительная клевета. Как видишь, я здесь, а солнце еще не село. Что за отвратительная привычка осуждать тех, кто не собирается отдавать концы ради работы? Губы Джинн дрогнули в усмешке. — Он не осуждал тебя, но жаловался, что не может уснуть, поэтому должен нагрузить себя работой. — В этом вы похожи. — Так как самочувствие? Слышала, ты получил глаз бога и помогал раненым в соборе. Прими мои благодарность и поздравления, теперь тебя наверняка повысят до капитана отряда. — А что же не до сестрички в церкви? Или Барбара оценила мои способности к врачеванию как ниже среднего? — развел руками Кэйа. — К тому же, не знал, что наличие глаза бога это сразу пропуск в капитаны. А говорят, в Ордене все честно и никакой коррупции. — Кэйа, не начинай, — взмахнула рукой Джинн, не готовая терпеть сейчас его речи. — Сказал бы просто спасибо. — Спасибо, — пожал плечами он. — В любом случае, капитанство — это не для меня, уж больно тяготит меня мысль о дополнительной работе. Ну да ладно, ты угадала, я и правда по делу. Окажешь мне небольшую услугу? Кэйа вытащил из кармана заявление и придвинул к Джинн. — Я думаю, Дилюк хочет навестить старика после вчерашнего, но забыл дописать мое имя в пропускном документе. Исправишь? — Забыл дописать? — вздернула бровь Джинн. — Вы постоянно вместе, как это, забыл? — Он не обосновал свою мотивацию, потому что дрыхнет сейчас за столом. Вероятно, решил, что за стеной сейчас безопаснее, с чем я абсолютно не согласен, или что быстро сгоняет туда-обратно одним днем, или что обсуждения таких важных вопросов с папочкой достоин только он. В любом случае, я отправляюсь с ним, хочет он этого или нет. — Кэйа, ты меня слабо убедил, — чуть помолчав, с сомнением протянула Джинн, и все же расписалась, поставив следом печать магистра. — Но сейчас… Неспокойные времена. Будьте осторожны в дороге, патрульные сообщают, что монстры пришли с Драконьего хребта. И помните, что Мондштадт сейчас как никогда нуждается в помощи каждого из своих жителей. Кэйа усмехнулся, складывая документ. Время от времени Джинн вставляла в свою речь возвышенные фразочки, явно стараясь подражать Фредерике Гуннхильдр, особенно когда разговор заходил о долге перед Мондштадтом. Ее рыцарскую доблесть Альберих уважал, хоть и не понимал, а вот информация про Драконий хребет могла ему пригодиться. — Мы туда и обратно. Крепуса цапнули серьезно, но он тот еще крепкий орешек. Честно говоря, не знаю, почему Дилюк так рвется туда, мне казалось, сейчас его главный приоритет — это защита Мондштадта. Джинн словно вспомнила о чем-то страшном. Она заметно напряглась, но постаралась спрятать свои эмоции за напускной занятостью — макнула перо в чернильницу и принялась что-то писать, даже на него не взглянув. Кэйа придвинулся чуть ближе, понижая тон под стать секрету, который Джинн знала, и должна была вот-вот раскрыть ему. — Рассказывай. Джинн поджала губы, поднимая-таки на него глаза. К своему удивлению, Кэйа прочитал в них сочувствие и сожаление, а вовсе не желание скрыть правду. — Варка просил не распространяться, но… Барбара заходила, чтобы отчитаться о делах в лазарете и… Ох, Архонты, все так плохо, — произнесла Джинн с отчаянием. Она закрыла лицо руками, позволяя себе несколько секунд слабости. Кэйа не знал, что сказать. Обычно слова сами находились, очень часто — быстрее, чем он мог их осмыслить — но когда окружающие нуждались в поддержке, все его красноречие куда-то исчезало. К тому же, видеть Джинн такой разбитой было тяжело. Вместе с тем, как рушились ее стойкость и решительность, на которые Кэйа всегда смотрел с восхищением, рушилась и его вера в собственную невиновность. Холодный ум, которым он всегда так гордился, твердил, что случившееся в Мондштадте лишь косвенно могло касаться его собственной судьбы — так почему же внутри все скреблось, не позволяя разделить горе со всеми остальными? Тем временем Джинн пришла в себя, быстро беря себя в руки. Она тяжело вздохнула, поправила хвост и выверенными движениями сложила бумаги. — Мы не можем вылечить людей, которые пострадали от монстров, — проговорила она тихо, не сводя глаз с документов. Кэйа удивлённо моргнул. Не могут вылечить? Но тогда это значит, что… — Жизнь господина Крепуса может быть в опасности, возможно, Дилюк подумал об этом же. — Но когда я был в лазарете, я видел, как пациентам становилось лучше, — медленно проговорил он. — На некоторое время, а потом раны опять открываются, даже несмотря на применение элементальной энергии, — Джинн потерла переносицу и тяжело вздохнула. — Более того, уже поступило несколько обращений от пациентов, чьи раны казались незначительными. Даже после краткосрочное улучшения все они жалуются на головную боль, слабость и общее недомогание. Мы надеемся, что в Сумеру найдется что-нибудь, что нам поможет. Кэйа бросил быстрый взгляд на свою перевязанную руку. — Кто-нибудь погиб? — Нет, но… — она замялась, но так и не решилась закончить предложение. Кэйа поднялся со стула, словно в трансе, и Джинн вскочила с места следом за ним. — Господин Крепус многое сделал и для тебя тоже, прости, я… Я должна была сразу сказать. Я молюсь, чтобы Барбатос помог ему продержаться, пока не появится лекарство. — Твой бог оставил это место, разве ты еще не поняла? — холодно бросил Кэйа, выходя из кабинета и захлопывая за собой дверь.

***

Вернулся домой Кэйа в скверном настроении и обнаружил, что Дилюк уже не спит. — Ты собирался уехать в поместье без меня, — с нескрываемым раздражением выпалил он, выхватывая из внутреннего кармана разрешение и впихивая его в руки Дилюку. По дороге обратно он вдоволь предался размышлениям о собственной роли в чужих жизнях, и теперь злость на самого себя находила выход в сильных эмоциях, рвущихся наружу. — Я собирался съездить туда и сразу обратно, — нахмурился Дилюк, чуть сбитый с толку такими резкими переменами в его поведении. Кэйа стоял у двери, сложив на груди руки, и от него несло колючим морозом, что пробирался даже через пелену его собственного тепла. — Пока ты спал, от Эльзера пришло письмо. Погиб рыцарь, который сообщил нам о нападении, так что меня попросили срочно приехать, чтобы разобраться со всеми формальностями. Кэйю словно обдало холодной водой. Дилюк собирался в поместье не для того, чтобы справиться о состоянии Крепуса. Вероятно, он даже не подозревал, или не хотел признавать, какая опасность над ним нависла. — Дилюк, — произнес Кэйа упавшим голосом, беспомощно опустив руки. — Я говорил с Джинн, они не могут вылечить раненных людей. Лиза отправилась в Сумеру, но она может не успеть. Все, кого зацепили монстры, сейчас в опасности, включая… Твоего отца. Непонимание на его лице сменилось осознанием. Дилюк раскрыл было рот, чтобы что-то сказать, но так ничего и не произнес, глядя сквозь него. А когда Кэйа попытался найти в себе хотя бы самые заурядные слова утешения, остановил его жестом руки и, все так же ничего не говоря, вышел из дома. Дорога к поместью тоже прошла молча, нарушаемая лишь ночными звуками леса и сверчками, и когда за горизонтом показались первые лучи солнца, вдали уже можно было разглядеть их дом. Кэйа не решался заговорить, погруженный в мысли о выборе между долгом и преданностью, а Дилюк и не горел желанием разговаривать, в самом начале вырвавшись вперёд и держась от Кэйи на расстоянии. В поместье стояла тишина, аккомпанируя нависшему над ними горю, исчезли незнакомые люди, навещавшие пострадавших после нападения, и даже прислуги нигде не было видно. Кэйа спешился и нерешительно взглянул на Дилюка, что возился с седлом. Он должен был что-то сказать, как-то поддержать, но не мог вымолвить и слова. Его душила единственная мысль: Дилюку предстоит потерять отца, а Кэйа собирается оставить его с этим наедине. — Займись Пилигримом, я поговорю с Эльзером, — заговорил Дилюк сам, передавая поводья. — Постой, — выпалил Кэйа и тут же пожалел об этом, потому что Дилюк обернулся с такой болью в глазах, что у него сжалось сердце. Если бы он только покинул Мондштадт каких-то пару дней назад, не пришлось бы видеть, как он рушится. Не пришлось бы смотреть в печальные глаза Дилюка, не зная, что сказать. — Я… — Ничего не говори, Кэйа, — качнул головой Дилюк, изо всех сил придавая своему голосу твердости, но его губы предательски дрожали, а глаза блестели. — Если ты начнешь… Но Кэйа его уже не слушал, делая шаг вперед и обнимая так крепко, словно мог сказать этим, что пока у него еще есть время, на него можно положиться. Дилюк резко выдохнул и обвил его руками, тесно прижимая к себе и утыкаясь лицом в плечо. — Я не могу заставить себя подняться в его спальню и увидеть его таким… Посмотреть на него, зная, что осталось совсем немного, — тихо проговорил Дилюк с отчаянием в голосе. — Мы пойдем вместе, так что тебе не придется справляться с этим в одиночку, — вздохнул Кэйа, аккуратно поглаживая его по спине и стараясь запомнить эти объятия, ведь уже знал, что они станут последними.

***

Кэйа долго не решался поднять взгляд на лежащего в кровати Крепуса, предпочитая стоять чуть поодаль у стены, пока Дилюк разговаривал с ним. Держался он хорошо и не позволял себе проронить ни слезинки, только крепко сжимал руку отца до побелевших костяшек. Поразительно, сколько жизни вытянула неведомая сила из его тела всего за какие-то сутки. Кожа выглядела почти прозрачной, под глазами залегли огромные круги, и сам Крепус не говорил — он хрипел, словно бросив последние силы на речь. Он выглядел столетним стариком, и каждому в этой комнате было ясно, что добрых вестей о лекарстве он не дождется. — Я принесу тебе еще обезболивающего зелья, отец, — тихо произнес Дилюк, поднимаясь с края кровати. Проходя мимо Кэйи, он положил руку на его плечо, чуть сжав, но так и не взглянул. Кэйа легонько похлопал его по руке и заставил себя подойти ближе. Чувствовал он себя так, будто шел на виселицу. Он твердил себе, что не мог спасти каждого, но раз за разом мысли возвращались к дню, когда стрелка часов впервые дрогнула в обратном направлении. Он слишком долго ждал, отказываясь выбирать, и вот к чему это привело. Кэйа не был уверен, но может быть… Вдруг… Если бы он ушел сразу, ничего бы из этого не произошло? — Кэйа, — заговорил Крепус, когда дверь за Дилюком закрылась, и слабо похлопал по покрывалу, приглашая присесть. — Я не всегда был к тебе справедлив, поэтому позволь мне облегчить душу перед смертью. — О чем вы говорите? — пробормотал Кэйа, упрямо глядя на свои руки. — Вам нужно продержаться еще немного, Лиза скоро вернётся с лекарством. Он сам не верил в то, что говорил, но и вслух признать, что Крепус умирал по его вине, не мог. — Послушай меня, — Крепус зашелся в кашле, и Кэйе показалось, что он заметил кровь на его платке. — Вы это переживете. Я жалею, что не говорил Дилюку, как все время горжусь им, и пусть это не тот путь, который он для себя видел… Который я для него видел, он готов занять мое место. Но у него слишком горячая голова, и кто-то должен сдерживать его вспыльчивый характер. Ты часть нашей семьи, Кэйа, хоть и не всегда ощущал это, но это правда. Мне важно, чтобы ты об этом знал. Кэйа плотно сжал губы и постарался скрыть дрожь в руках. Он вздернул подбородок, резким движением поднимая рукав рубашки и разматывая бинт. На ровной коже не осталось ни намека на рваные раны от когтей хиличурла — они затянулись так, словно их никогда и не было. — Я получил глаз бога, хоть на что-то полезное он должен сгодиться. Крепус словно только сейчас заметил новенький глаз бога, который Кэйа прикрепил к поясу. — И ты тоже, — со странным сожалением в голосе произнес Крепус, вымученно усмехнувшись. Но Кэйа не обратил на это никакого внимания. Он сложил руки, накрыв ладонями пропитанную кровью повязку, под которой была скрыта рана. Пальцы защипало от холода, и под ними засияло легкое голубоватое свечение. Кэйа старался делать все так, как учила его Барбара, про себя стыдливо обращаясь к богам, чтобы хоть что-то он смог исправить. — Кэйа, — выдернул его обратно в реальность голос Крепуса. — Не трать на это силы. Я знал, что умру вот так, еще долгие годы до этого. — Что? — пролепетал Кэйа, нехотя убирая руки и с горькой иронией понимая, что боги так и не откликнулись на его молитвы — Крепусу не стало легче ни на каплю. — Еще с того самого дня, когда ты оказался на пороге нашего дома. Кэйа дернулся, чувствуя, как ему становится трудно дышать. Снова все возвращалось к нему, а Крепус только что своими словами подтвердил страшную догадку. Это его вина. Это он навлек на Мондштадт проклятья, из-за него взявший его на воспитание человек умирал. Но Крепус не выглядел враждебно, даже наоборот, удивительно спокойно. Он медленно поднял ослабшую руку, с трудом открывая прикроватный ящик и извлекая оттуда шкатулку со смутно знакомым узором на крышке. — В ту ночь была сильная гроза. И пока Аделинда отпаивала тебя чаем, в дверь постучался еще один ночной гость — он был в капюшоне, так что я не запомнил его лица, а больше никогда и не встречал. Он сказал, что может подарить мне то, за чем я всегда гнался, но я должен буду скрывать у себя этого необычного ребенка. Восемь лет… Договор был на восемь лет, и вот он подошел к концу. Крепус открыл шкатулку, извлекая из нее перчатку. В нее был вставлен необычный красный шар, смутно напоминавший глаз бога, но исходящая от него энергия была другой — неправильной и извращённой. — О чем я жалел всю свою молодость, так это о том, что боги не одарили меня своим вниманием. Амбиции проявляются обычно в раннем возрасте, и когда мне перевалило за тридцать, я совсем потерял надежду. Кто бы на моем месте не согласился, когда предлагают силу, о которой всегда мечтал? Я едва ли пользовался ей, скрывая от остальных, ведь всегда знал, что есть в ней что-то запретное и губительное… Но мне было приятно даже думать, что я ей обладаю, так что оно того стоило. Могу я узнать перед смертью… От чего же я прятал тебя, Кэйа? — Я не знаю, — обречённым голосом отозвался он, и хотя бы сейчас говорил правду. Крепус некоторое время молчал, а потом закрыл шкатулку и вдруг вложил ее в руки Кэйи. — Возьми это. Полагаю, она принадлежит тому, кто привел тебя сюда. И не говори Дилюку, что меня погубило собственное тщеславие. Хочу, чтобы он думал, что я ушел как герой. Крепус Рагнвиндр умер этой же ночью, уснув в своей постели. А когда Дилюк с тяжёлым сердцем тихо постучался в спальню Кэйи, чтобы разделить с ним боль, ему никто не ответил. На столе, прижатое шкатулкой, лежало письмо, подписанное буквой «Д.». Рядом — совсем недавно потухшая свеча и серебряные карманные часы. «Мне не хватило смелости рассказать обо всем лично, как и просить у тебя прощения за события последних дней. Не могу перестать думать о том, что это все — моя вина от начала и до конца, но прежде чем понести наказание, я хочу попытаться исправить хотя бы что-то. Твой отец погиб, потому что защитил остальных, но не знал, что использование этого устройства в сочетании с энергией Бездны дает настолько страшную и мучительную смерть. Лучше избавься, пока оно не принесло еще больше страданий. Мне жаль, что я прощаюсь с тобой таким образом, но все равно надеюсь, что ты сможешь понять. Я бы хотел, чтобы все закончилось иначе.

— К.»