The Shape of Me Will Always be You : [ ты — навсегда моя суть ]

Не в силах постичь твою суть, я нахожу тебя всюду вокруг.

Присутствие твое наполняет глаза мои твоею любовью.

Оно смиряет мое сердце, ибо ты — во всем.

— Хаким Санаи

                         

✶ ✶ ✶

                          Сегодня я видел тебя во сне. По крайней мере, мне показалось, что во сне; скорее, наверное, это были грезы наяву. Ты вошел ко мне в больничную палату и придвинул обшарпанный пластиковый стул, слегка поморщившись от скрежета, с которым он проехался по полу к кровати. Потом ты уселся, скрестив длинные ноги вот в этой своей манере, и… принялся наблюдать за мной. Ты просто сидел — сидел и пристально смотрел. На тебе был один из тех до нелепого щегольских цветастых костюмов, которые на ком угодно другом смотрелись бы сущим адом, но тебе придавали некий диковинный, утонченный лоск. Я так давно не видел тебя в подобных костюмах, что уже почти и позабыл о них. Годы минули с тех пор, как я видел тебя в чем-то, кроме казенной робы или брызг багрового. Так что поначалу я рассматривал скорее костюм, чем тебя. Мне кажется, тебе бы это не понравилось. Ты же такой нарцисс. Ты совершенно не вписывался в эту унылую сизую обстановку: все твои краски и энергия были здесь абсолютно не к месту. Когда я заглянул тебе в лицо, ты казался внимательным, а в уголках губ у тебя играла едва уловимая улыбка. Ты всегда был таким загадочным. Сфинксоподобным. Я никогда толком не знал, о чем ты думаешь. — Здравствуй, Уилл, — произнес ты наконец. Твои глаза были подобны двум бескрайним черным дырам. Повисла долгая пауза, а затем я услышал собственный ответ: — Что ты здесь делаешь? Наверное, это был не лучший вопрос, который я мог тебе задать — потребовать от тебя ответа — но я тогда не знал, что еще сказать. В ответ у тебя на миг дрогнули губы — непонятно только было, от веселья или от раздражения. Затем на пару секунд я задался вопросом, собираешься ли ты на самом деле показать хоть какую-то подлинную эмоцию, но в конце концов ты лишь ответил: — Не думал, что обязан называть причину. — Но у тебя ведь всегда есть причина, а? — огрызнулся я. — У тебя на все есть причина. И сейчас ты здесь — и ты даже не настоящий. — Стоит мне взглянуть в твои глаза, и я не могу перестать пялиться, пытаясь не потеряться в них. Ты замечаешь мою завороженность и попытку сопротивляться — конечно же замечаешь — и твоя едва заметная улыбка становится чуточку шире. Ты смакуешь, видя меня таким (нарцисс). Я закрываю глаза, лишь бы не видеть твои, и в темноте слышу, как ты отодвигаешь стул и крадешься к кровати. Ты идешь неспешной, вальяжной поступью, грациозный, как кошка, — я не вижу тебя, но знаю: именно так ты и шествуешь — и чувствую, как прогибается матрац, когда ты садишься. На лице я ощущаю твое дыхание, невероятно легкое, едва уловимое, чувствую, как ты скользишь тонкими, точно паучьи лапки, пальцами по моей скуле, снова делаю вдох и открываю глаза. Во всяком случае, мне кажется, что открываю — может, я их и не закрывал — и тебя, конечно же, не оказывается рядом. Из-под двери льется мрачная полоска света, мерцает кардиомонитор, слышатся шаги, неразборчивый гул голосов и все эти звуки болезни и смерти, но тебя нет — и ты пронзительно громок в своем отсутствии. Комната исходит криком от твоей нехватки. Я глубоко вдыхаю, и вдох причиняет боль, распутываю трубку капельницы, чтобы дотянуться до стакана воды рядом с кроватью. Руки трясутся. Почти невыносимо, что даже версия тебя, живущая лишь в моих мыслях, все равно умудряется оставаться на несколько шагов впереди.                          

✶ ✶ ✶

                          Кейд Пернелл сидит рядом с кроватью — и сидит на твоем стуле (чувствую, теперь он всегда будет казаться Твоим Стулом). Она торчит здесь уже почти час, лает на меня и закидывает вопросами. Тяф-тяф-тяф. Не пойму, насколько ее оборонительная позиция продиктована искренними сомнениями в моих показаниях (которые были не то чтобы совсем ложью, а, скорее, вольным манипулированием правдой… что-то типа лайт-версии пиздежа), а насколько — простым желанием побыть стервой: она дубасит меня своим авторитетом просто потому, что может им отдубасить. Возможно, ей просто хочется этого ощущения, что она подошла к делу со всей дотошностью: проставила все, так сказать, галочки, все точки над «i» и перестраховалась по всем статьям. Я не уверен наверняка — ее трудно прочесть. Хотя, полагаю, когда на руках один мертвый и искалеченный серийный убийца, один пропавший и один полуживой профайлер ФБР, выброшенный на берег, подобная доскональность не лишена смысла. Она говорит что-то предсказуемое и, надо полагать, заранее написанное о «всестороннем служебном расследовании» — однозначно отрепетированное, чтобы внушить ровно столько страха, сколько нужно для сговорчивости. Если как следует постараюсь, я могу даже представить, как она репетирует перед зеркалом, оттачивая то, как именно будет поджимать губы и хмурить брови. Она явно пытается меня запугать, и я тут же отключаюсь, потому что, серьезно, кому какое дело? Им тебя не поймать. Если ты еще жив, ты не дашь им себя найти, пока сам этого не захочешь — это все будет частью игры. Если ты еще жив. Нет, ты не мертв. Нет. У меня нет абсолютно никаких объективных доказательств для этого предположения, но я верю в это вопреки всему. Я бы почувствовал, если бы ты умер, правда же? Я бы просто знал. — Вам несказанно повезло, мистер Грэм, — говорит она так неохотно, словно я выжил только для того, чтобы досадить ей, будто мое везение доставляет ей огромное личное неудовольствие. Я даже невольно впечатляюсь — какая все-таки тщательно выверенная, ядовитая злоба. Не такая искусная, как у тебя, конечно, но недурно. Весьма недурно. Я бы поставил ей твердую семерку из десяти. — Кто-то нашел вас, — продолжает она. Она все еще талдычит о том, как мне «повезло», словно мне не плевать. — Вытащил вас из воды, перевязал раны на лице и груди… — она замолкает, не зная, как продолжить. Она не говорит, что этим случайным добрым самаритянином был ты, но ей и не нужно, потому что, конечно же, это был ты. Кто еще это мог быть? Когда закрываю глаза, мне кажется, я даже отчетливо это помню: твою ладонь на моем затылке, то, как ты аккуратно придерживаешь мой череп, спокойный и рациональный, как и всегда, но со скрытой ноткой тщательно сдерживаемого отчаяния в голосе, потому что я не отвечаю тебе, и ты изо всех сил пытаешься нащупать мой пульс. «Дыши, Уилл, — приговаривал ты. — Дыши ради меня, мне нужно, чтобы ты дышал». И вот длинными пальцами ты зажимаешь рану у меня на щеке, создавая во рту герметичность, чтобы получилось сделать искусственное дыхание. «Мне нужно, чтобы ты жил, Уилл, — говорил ты. — Мне нужно, чтобы ты жил для меня». Впрочем, поразмыслив, я начал думать, что последнюю часть выдумал. Вообще-то почти наверняка выдумал. Ты бы вряд ли сказал нечто подобное. Мои мысли начинают блуждать, и я воображаю, что бы ты сделал, будь ты здесь: как бы ты растерзал ее безупречно выстроенными, искрометными словесными пируэтами и едва заметным изгибом брови. Или, что более вероятно, просто растерзал бы ее в буквальном смысле, — возможно, даже голыми руками. Одной рукой, связанной за спиной… Сейчас она сверлит меня взглядом, полным едва скрываемой брезгливости. — Я сказала что-то, что вас развеселило, мистер Грэм? — рявкает она. Ее отрывистый голос, как скрежет ногтей по классной доске, заставляет меня вздрогнуть и вернуться в палату; я моргаю, глядя на нее в полной дезориентации. — Простите, что? — глупо переспрашиваю я. В моем сознании ты ухмыляешься мне. — Вы улыбаетесь. Я не знала, что здесь есть повод для смеха. Итак, я сказала что-то смешное? О господи, почему люди задают такие вопросы? Не то чтобы она ждала или хотя бы хотела услышать правдивый ответ. На мгновение я задумываюсь, что бы она сделала, ответь я: «да, вообще-то, до усрачки смешное», или даже: «да, и прикинь навскидку, сколько раз я хуй клал на твои слова. Посчитай. Закончила?». — Я не улыбался, — говорю я вместо этого, — а кривился. Мне так-то очень больно. Мэм. Она пялится на меня, явно не веря ни единому слову, и это откровенно издевательское «мэм» не производит на нее особого впечатления. Однако продолжать она не собирается — ей просто не хочется лишний раз утруждать себя. Она решает спустить это на тормозах, так что в ответ я принимаю подобающее искреннее выражение и уделяю ей все свое внимание. Quid pro quo. К тому же вряд ли на самом деле стоит воображать, что бы ты сделал. Я ведь никогда не умел по-настоящему предсказывать твои действия, правда же? Ты, наверное, с тем же успехом мог бы растерзать меня так же, как и ее. — Да, что ж… — произносит она. Суетливо подхватывает свою сумочку и вцепляется в ремешок. Она теряет контроль над этим разговором и прекрасно это понимает. А на самом-то деле ей хочется попросту послать меня ко всем хуям. Тот факт, что она не может этого сделать, как бы отчаянно ей ни хотелось, доставляет мне огромное удовольствие. Мы, оценивая, щуримся друг на друга. — Спасибо, что заскочили, — говорю я наконец, спроваживая ее. Мне стоит последних крох самообладания, чтобы снова не расплыться в улыбке. Ее худощавое хищное лицо дергается, и она окидывает меня взглядом с головы до ног с плохо скрываемым презрением. Мы еще не закончили, я это знаю — я на самом деле не победил. Но в пизду, серьезно, я разберусь с ней позже. А мимолетная победа — это все равно победа, несмотря ни на что. Прямо сейчас я просто хочу закрыть глаза и не открывать их очень, очень долго. — Желаю вам скорейшего выздоровления, мистер Грэм, — это все, что она говорит (ага-ага, конечно), затем встает, выпрямляясь во весь рост и выглядя весьма внушительно на лакированных каблуках, и злобно зыркает на меня (иначе и не скажешь — она буквально зыркает), после чего изящно разворачивается на носках и направляется к двери. Я делаю то, чего так хотел: закрываю глаза и просто лежу, чувствуя себя в какой-то степени мучеником. Мне противно осознавать, что руки у меня снова трясутся, поэтому я поспешно прячу их под одеяло. За дверью стук ее каблуков разносится по всему коридору коротким самоуверенным звяканьем — цок-цок-цок — и я представляю, каково было бы пронзить ей сердце насквозь одной из ее же баснословно дорогих шпилек. После я пытаюсь ужаснуться собственным мыслям, но у меня не слишком-то получается. — Несколько пошло, Уилл, тебе не кажется? — слышу я твой голос, но знаю, что ты невольно улыбаешься. Проходит какое-то время. Я не знаю, сколько именно. А затем снаружи, за дверью, раздается шум, и когда я с трудом приоткрываю глаз, то вижу сквозь матовое стекло высокий силуэт. Это мужчина, я понимаю по фигуре — широкие плечи, крепкое телосложение. Это не ты, говорю я себе, это не ты, о боже… и дверь распахивается настежь, и, конечно же, это не ты. Это Джек во всей своей красе — и этой нелепой шляпе-федоре, буквально лучащийся неловкостью. На самом деле он практически вибрирует от нее — она исходит от него волнами. Он сцепил руки за спиной, будто что-то сжимая, и на какое-то сюрреалистичное/ужасающее мгновение мне кажется, что он принес мне цветы. Цветов у него, конечно, нет (слава богу), просто он не знает, куда девать руки. Теперь он расцепляет их и переводит вперед, сцепляя уже на животе, а затем и вовсе отпускает, так что они болтаются по бокам, как маятники. — Ну, Уилл… — выдавливает он наконец, и слова сливаются, налетая друг на друга в попытке сорваться у него с языка, так что получается какое-то нечленораздельное «нуил». Я чувствую, как мои губы снова дергаются. Когда я только стал таким истеричным? Раньше я никогда не смеялся. «Такой мрачный, Уилл, — помню, как ты однажды сказал. — Всегда такой серьезный». Джек пробует еще раз, решительно продолжая бой. Надо отдать ему должное. — Привет, Уилл, — говорит он (уже лучше), а затем после паузы добавляет: — Выглядишь паршиво. — (А это уже не очень). — Спасибо, — отвечаю я. Мне, в общем-то, все равно. Я и впрямь выгляжу паршиво. По крайней мере, он не спрашивает, как я себя чувствую, когда и так очевидно, что по любым общепринятым критериям я чувствую себя на все семь оттенков говна. Он тихо фыркает в ответ, а затем осторожно придвигает стул (твой стул) к кровати. Какие бы ресурсы он ни мобилизовал, чтобы зайти так далеко, они явно исчерпаны, потому что он снова замолкает, то сцепляя, то расцепляя пальцы (само собой). Я пялюсь на него в ответ, внезапно пораженный такой же немотой. Я не могу придумать ни единого слова, которое мог бы ему сказать, и он, очевидно, тоже, и я начинаю гадать, неужели мы просто будем пялиться друг на друга до тех пор, пока отделение не закроется на ночь и не появится медсестра, чтобы выпроводить его, величественного в своем гробовом молчании. Джек выглядит несчастным — да и как иначе — и испускает долгий, гулкий вздох. — Как оно там? — спрашивает он наконец, указывая на свою щеку, туда же, где у меня повязка. Я пытаюсь пожать плечами в ответ и тут же жалею об этом, потому что волны боли разливаются по всему телу, исходя от колотой раны в груди. — Могло быть и хуже, — выдавливаю я наконец (хотя вряд ли прям намного). — Врачи говорят, шрам останется не слишком заметный. — Не то чтобы меня это по-настоящему волновало. Это просто еще одно клеймо, еще одна метка, ведущая к тебе, словно отпечатки твоих рук по всему моему телу. Дуэльный шрам, заработанный в бою. — Все равно сможешь прикрыть его этой своей облезлой бороденкой, — говорит Джек, и я издаю короткий смешок, ведь что мне еще остается? Его неловкость достигает уже поистине оперных масштабов, и я ловлю себя на том, что мне его жаль. — Да все нормально, Джек, — говорю я после паузы. — Ты же знаешь, что ни в чем из этого не виноват. — Знаю, — говорит он, и это мгновенно меня выбешивает, потому что я ожидал хотя бы какого-то подобия извинений. Хотя так мне и надо — нужно было догадаться, что он ни за что не даст мне возможности побыть к нему великодушным. Джек снова вздыхает, так что я тоже вздыхаю за компанию. — Ну и адскую сцену вы после себя оставили, — произносит он наконец. — Чистой воды кровавое месиво. Полагаю, это один из способов описать случившееся. — Зато я поймал для вас Зубную Фею, правда? — отвечаю я. Снова пауза. — Э-э… так сказать. Джек едва заметно улыбается: — Ну да, поймал. — А потом тоже делает паузу, и когда я опускаю взгляд на его руки, то вижу, что он, конечно же, переплетает и заламывает пальцы. На самом деле он снова принимает серьезное выражение лица и хмурит брови, и морщины у него на лбу теперь напоминают складки гофрированного железа. «О боже… — думаю я. — Сейчас заведет шарманку». — Дело в том, — добавляет наконец Джек, — дело в том, Уилл, что ты также потерял для нас Ганнибала Лектера. Какое-то время я просто таращусь на него, от искреннего потрясения не в силах сказать ни слова. Я чувствую, как рот у меня бесполезно открывается и закрывается; наверное, выгляжу я нелепо — как задыхающаяся рыбина. Ты уж точно никогда не выглядел так, как я сейчас, правда? Ни разу за всю жизнь. — Да бога ради! — наконец выдавливаю я. — Я его не терял. Я по-твоему что, забыл закинуть его на заднее сиденье тачки, а потом приехал домой и такой: «ой-ой! А куда Ганнибал Лектер-то подевался?», — я делаю глубокий, мучительный вдох. — Меня пырнули ножом и сбросили со скалы. — Я снова умолкаю и на этот раз определенно не добавляю «так сказать». Его это не останавливает (конечно), великолепного в своем чувстве праведного рвения. Джек Кроуфорд — снова прет напролом. — Уилл, ты же сам знаешь, что я должен спросить тебя об этом, — говорит он. — Ты знаешь, что я обязан. Ты знал, что он планирует сбежать? — он делает еще более долгую паузу, а затем буравит меня тяжелым взглядом. — Это ведь был бы далеко не первый раз, а? На краткий, ужасающий миг мне кажется, что я могу по-настоящему расплакаться. — Я понятия не имею, что с ним случилось, — наконец выдавливаю я. — Я уже говорил об этом людям. Я давал показания. Он полетел с обрыва вместе со мной. Мы убили Долархайда, он схватил меня… — «Осторожнее», — думаю я. — Мы потеряли равновесие — и упали. Он мог погибнуть. Да он, наверное, реально умер. — Он мог, и да — скорее всего, он мертв, — отвечает Джек. — Но ведь и ты мог. Однако ты не умер. — Нет, — говорю я. — Не умер. — И мы все этому очень рады, — добавляет Джек с поистине чудовищной сердечностью. Теперь он чувствует себя виноватым и дает заднюю. Сначала давил и прощупывал почву, чтобы получить реакцию, и, удостоверившись, что мое отчаяние искренне, готов временно отступить. Дело сделано. В любом случае, это и впрямь его вина… в какой-то степени. Впрочем, он выглядит немного счастливее и даже чуточку расслабляется. Может, он не совсем мне верит, но ему определенно хочется. Он снова улыбается мне, прямо весь такой добродушный дядюшка: дать ему еще чуток времени — и он, наверное, даже решит взъерошить мне волосы и назвать «малым» (о боже, он же не собирается реально меня… правда же?). Не то чтобы этот спектакль был всецело или хотя бы по большей части обо мне. Все это представление прежде всего для него самого: ему нужно поставить меня на место, вернуть меня в состояние ручного, хрупкого зверька, не представляющего угрозы, которого можно опекать и на которого можно смотреть свысока. При всей своей кажущейся прозорливости он на самом деле вообще ничего не понимает. — Кейд с тобой уже поговорила? — говорит он. Вместо ответа я выразительно закатываю глаза, а он снова издает лающий смешок. Ему ведь наверняка и так должно было быть это известно, к чему вообще проверять? На самом деле они все бесполезны — кажется, никто из них понятия не имеет, чем заняты остальные. Неудивительно, что ты так долго и с таким возрастающим изяществом водил их всех вокруг пальца. Джек, как и я, похоже, исчерпал свой лимит терпимости к этой беседе и теперь превращает в целое представление то, как подбирает пальто и эту дурацкую шляпу. Интересно, смог бы ты носить такую шляпу и не выглядеть нелепо? Да, наверное. Вполне. Носил бы по-щегольски лихо, чуть сдвинув на один глаз. — Береги себя, Уилл, — произносит теперь Джек. Он осторожно похлопывает меня по плечу, и я улыбаюсь ему в ответ, потому что именно так я и должен поступить. — Мы еще поговорим позже, — добавляет он, и это звучит одновременно и как угроза, и как обещание. Когда он уходит, я вытягиваюсь и закрываю глаза, наслаждаясь тишиной и покоем (ну наконец-то, блять). Спустя какое-то время я открываю их снова, но тебя там нет, — разумеется, тебя нет. — Я не знаю, где ты, — произношу я наконец вслух. Надеюсь, меня никто не слышит. Я прямо-таки представляю эту тревожную запись в моей медицинской карте: «Уилл Грэм в данный момент лежит в палате и преспокойно болтает сам с собой». Но это не беспокоит меня настолько, чтобы замолчать. В любом случае моей вины тут нет — я не должен был разговаривать сам с собой. Я должен говорить с тобой. Но я не знаю, где ты, правда не знаю. Тебя нет нигде, но ты можешь быть где угодно — и притом одновременно. — Даже если бы я знал, где ты, я бы им не сказал. Я бы не дал им тебя забрать, — говорю я в темноту. «Потому что ты мой» остается невысказанным, но, если бы ты сидел в своем стуле, ты бы все равно услышал. Ты бы знал. Ты ведь всегда знал.