The Shape of Me Will Always be You : [ ты — навсегда моя суть ]

Я прозябаю в больнице еще целых шесть недель, прежде чем меня наконец выписывают. Это совершенно нелепо — в этом едва ли есть медицинская необходимость, — но я чувствую, что Джек хочет держать меня в каком-то надежном месте под присмотром. Невысказанным, но столь же очевидным остается то, что больница — это замкнутое пространство, где они могут устроить засаду на случай, если ты явишься завершить начатое. Сама эта мысль смехотворна; будто ты когда-нибудь угодил бы в столь примитивную ловушку. Будто они поймали бы тебя, даже приди ты на самом деле. Ты не приходишь. Поток посетителей небольшой, но постоянный. Заявляется Алана, приводя с собой серьезного мальчугана с такими же, как у нее, блестящими глазами и копной темных волос. Он тащит твой стул в угол палаты и сооружает из него какое-то подобие крепости, накрыв маминым пальто, а потом сверкает живыми, как у птички, глазами сквозь складки ткани. В его сосредоточенной мордашке есть что-то очень забавное. Я улыбаюсь ему, но он лишь смотрит на меня по-совиному и отказывается улыбаться в ответ. Я его не виню; надо полагать, выгляжу я жутко: с диким взглядом затравленного зверя и блестящим алым шрамом, змеящимся по щеке. Позже он наверняка будет умолять Алану не заставлять его приходить сюда снова. Заглядывают Зеллер и Прайс; им почти (но все же не совсем) так же неловко, как Джеку, хотя они оттаивают быстрее и естественнее. — Волосы у тебя длиннющие, Уилл, — говорит Прайс, прищуриваясь на меня оценивающе, — сейчас их впору перевязывать ленточками. Оу-у, тебе определенно стоит повязать ленточки — видок был бы ну просто ляпота. Я бросаю на него быстрый взгляд, но он не вкладывает в слова никакого подтекста — это просто поддразнивание. В любом случае он прав: я себя запустил и перехожу за грань простой «неухоженности» (уже перешел). Он усаживается на край моей кровати и подворовывает весь виноград из корзины с фруктами, которую принесла Алана, а я смеюсь и делаю вид, будто шлепаю его по руке. Полагаю, все могло быть и хуже. По крайней мере, палата у меня холеная и просторная — настолько хорошо обставленная, что я абсолютно уверен: счет оплачивает Бюро, потому что моя хилая страховка ни за что бы не потянула нечто подобное. А вообще, я все еще застрахован? Делаю себе мысленную пометку проверить. Не то чтобы это было так же срочно, как раньше, — можно смело сказать, что частота моих травм пойдет на спад в геометрической прогрессии теперь, когда тебя больше нет рядом. Из всех именно отсутствие Молли заметно больше всего. Очевидно, кто-то с ней поговорил (и этим кем-то почти наверняка была Фредди Лаундс), и я чувствую искреннюю вину и горечь от того, что осознание этого не ранит меня сильнее, чем оно ранит. Я не могу ее винить. И не виню. Не то чтобы я сам предпринимал какие-то попытки связаться с ней. Снова заявляется Кейд и на этот раз отказывается садиться, предпочитая либо нависать надо мной, либо расхаживать по палате. Она сообщает мне, что криминалисты провели повторный осмотр места происшествия на обрыве, и не желаю ли я часом внести изменения в свои показания? Уловка до того очевидная, что я чуть не хохочу ей в лицо — естественно, ничего нового они не нашли, и уж точно ничего, что могло бы меня скомпрометировать. Вряд ли бы я сидел здесь, если бы нашли. — Да нет, меня мои показания вполне устраивают, — говорю я (знаю, мой тон звучит излишне бойко, но ничего не могу с собой поделать). — Я подтверждаю все, что сказал ранее. Она просто смотрит на меня насмешливо, но я отказываюсь отводить взгляд, и в конце концов она отводит глаза первой. Я и впрямь могу быть весьма целеустремленным, когда захочу. Тебе бы это понравилось. — Знаешь, родители выбрали тебе имя с величайшей дальновидностью, — как-то сказал ты мне. — Уильям. В исконном германском оно означает «непреклонный воин». — Вот как? — ответил я. — Само слово «уилл» означает мужество и решимость. Силу характера, силу воли, — ты едва заметно улыбнулся. — «Жажда власти», понимаешь? — Звучит как самая паршивая суперсила в мире. — Мне тогда было неловко, и я пошутил, пытаясь это скрыть. — Полагаю, порой для тебя так оно и есть, — ответил ты. И звучал задумчиво. — Дары, которыми ты обладаешь; тебе ведь не всегда легко их нести, правда? Быть может, когда-нибудь у тебя получится. — «Дары» во множественном числе? — я переспросил, сбитый с толку. — Я думал, ты имеешь в виду мою эмпатию? — Ее, да, — ответил ты тем же спокойным тоном, — но я также имею в виду твою великую способность ко тьме. Скажи это кто-то другой, прозвучало бы в общем-то несуразно, но твоя чопорная манера говорить по-английски умудрилась наполнять эти слова как раз нужной мерой благоговения и угрозы. В то время я не до конца понял, что ты имел в виду — хотя, конечно, в конце концов все узнал.                          

✶ ✶ ✶

                          Еще одним неизбежным фактором, продлевающим мое пребывание в больнице, является то, что мне, по сути, некуда идти. Дом в Вулф Трэп давно продан — первая из многих потерь — и вряд ли я смогу притащиться обратно к подъездной дорожке Молли (на самом деле она не кажется моей дорожкой… мне теперь интересно, до какой степени она вообще когда-либо была моей). И даже если бы мог, захотел бы я? Нет, наверное. Тот человек, которого она знала, ее «милый мужчина» — я представляю, как бы ты скривил губы от этих слов, — исчез. Он сорвался с обрыва, и его смыло волной. Его забрал океан. «Отец твой спит на дне морском, он тиною затянут, и станет плоть его песком, кораллом кости станут». Откуда эти строки? Боже, что со мной такое, не то чтобы я имел привычку выуживать претенциозные цитаты из случайной поэзии. Ты бы знал, откуда эти строки, конечно. Ты всегда знал такие вещи. Из «Бури», вот откуда. Деньги — проблема, но не непреодолимая. Я не настолько наивен, чтобы думать, будто меня в ближайшее время с распростертыми объятиями примут обратно в Квантико, но у меня еще есть кое-какие сбережения, плюс надежный поток авторских отчислений, капающих за различные монографии (обнадеживающе возросших с тех пор, как я снова попал в новости — у болезненного любопытства есть своя рыночная стоимость, как и у всего остального). И все же какая-то часть меня противится мысли о том, чтобы прозябать и задыхаться в каком-нибудь загородном склепе. Я ловлю себя на том, что просматриваю объявления о квартирах определенно «не того» типа в отчетливо «не тех» частях города. Тяготею к неприглядным и уединенным местам, убеждая себя, что ищу именно подобной приватности: такие районы, где никто ничего не замечает и никому нет дела, и где никогда не задают вопросов. Я твержу себе снова и снова, что это никак не связано с поиском такого жилья, в которое ты мог бы проскользнуть незамеченным, и иногда я почти убеждаю себя, что это правда. Алана предлагает помочь с переездом, но у меня теперь так ничтожно мало вещей, что это едва ли стоит ее времени. Тащить ее через весь город ради пары потрепанных коробок — все это превратилось бы в почти невыносимый фарс. И дело ведь не в том, что я не хочу давать ей свой адрес. Так ведь? Нет, мне все равно придется дать его Джеку. Причина не в этом. Квартирка ну просто жуть. Даю руку на отсечение, в ней кто-то подох — вероятно, даже не в единственном числе. Скорее уж проще будет перечислить жильцов, которые в ней не померли. Даже само здание кренится между соседними, словно пьяница, которого подпирают двое ворчливых собутыльников. Я забавляю себя, воображая, что бы ты сказал, увидь это место, как стоял бы посреди гостиной в своем пиздецово безупречном костюме, в ужасе закатывая глаза. Да тебя бы удар хватил. Ты бы ненавидел эту квартиренку. Боже, как бы ты ее возненавидел. Ты с этими своими бутылками бренди за полторы тысячи баксов, туфлями из флорентийской кожи и мебелью, будто украденной прямиком из девятнадцатого века. Ты был таким претенциозным ублюдком — выставлял напоказ богатство и вкус и орудовал ими как тупым предметом со всей мощью своей личности. Уверен, за всю свою изнеженную жизнь тебе ни разу не доводилось останавливаться в подобном месте. Хотя нет, это ведь неправда, да? Ты же когда-то был беден, сокрушительно беден. Когда был еще совсем маленьким, до того как тебя забрали тетя и дядя. Я помню, как ты рассказывал мне об этом очень прагматично и буднично. У тебя был напряженный взгляд, пока ты говорил, но больше ничто тебя не выдало. Даже голос ни разу не дрогнул. Я не стал выражать сочувствие, зная, что ты его возненавидишь, но мне все равно было жаль тебя — жаль того неприкаянного ребенка, которым ты когда-то был. Интересно, где ты сейчас: забился в грязный угол в какой-нибудь богом забытой ночлежке или стоишь в очереди за матрацем в приюте для бездомных, усталый и потрепанный, растирая синяки на руках? Почему-то я сомневаюсь. Невероятно трудно представить тебя в такой обстановке. Ты слишком находчив, слишком хитер; никто не может загнать тебя в угол и присвоить себе. Единственная причина, по которой ты мог бы оказаться в столь ужасных обстоятельствах, — это если бы сознательно выбрал там быть. Может, я и впрямь не совсем к тебе справедлив. Не то чтобы ты когда-нибудь пытался упрекать меня в том, что происхождение у меня не столь благородное, как у тебя. Я знаю, ты питал аристократическую брезгливость к ореолу фланели и собачьей шерсти, который окружал меня в те времена. К скрипучей машине и облезающей краске на заборе. К лосьону после бритья с корабликом на флаконе. Ты мог бы унижать меня из-за этого, если бы захотел, возможностей у тебя было предостаточно. Но ты никогда так не делал. Мне никогда не казалось, что ты смотришь на меня свысока. Подобные вещи, мне кажется, не были для тебя важны. Ты не был снобом в этом смысле. Спустя полторы недели жизни в квартире коробки так и остаются нераспакованными, но зато появляются пиво и еда (еды немного, но все же она есть: в основном всякое из ассортимента жареного во фритюре, какие-то полуфабрикаты, пачки, заморозка и всякая всячина, сдобренная сахарной пудрой, — в общем, от такой «еды» ты бы задергался в ужасе), а еще два стула и подключение к интернету. Джек звонит мне дважды, Алана один раз, но я им не перезваниваю. Я просматриваю страницы на «TattleCrime», тратя гораздо больше времени на комментарии, чем на сами статьи. Мне нет нужды их читать: я был там и знаю, что произошло на самом деле. Я сбиваюсь со счета, сколько раз люди называют нас с тобой Мужьями-убийцами (Фредди стоило бы выпустить линейку мерча с этим названием, она бы сколотила состояние). Несколько человек рассуждают о том, трахались ли мы на самом деле, и если да, то как долго и кто был сверху (ты, разумеется, по общему мнению). Я вслух стону и провожу ладонью по лицу. Вообще-то это все довольно унизительно. Мнения комментаторов, кажется, разделились: половина считает, что я был замешан во всей схеме и помог тебе инсценировать смерть. «ЗомбиКаннибал99» считает, что на самом деле погиб я, а нынешний Уилл Грэм — это Ганнибал Лектер в парике и очках без диоптрий. На этом моменте я в недоумении вскидываю брови. «Разоблаченный_ФБР» доказывает, что я устроил тебя на секретную работу в Бюро в качестве эксперта-профайлера и никто, кроме меня, не знает, кто ты на самом деле. Якобы я намерен выдавать твои озарения за свои собственные. Там даже написали умилительно серьезный рассказ о том, как можно убедительно подделать служебные удостоверения, будто фальшивый значок — самая неправдоподобная часть этой теории. Большинство же сходится на том, что ты все еще жив. Я забавляюсь мыслью создать фейковый профиль и самому вклиниться в спор. Поразительно, у скольких людей ники являются вариациями моего имени (многочисленные «Настоящие_Уиллы_Грэмы» и «УиллыГрэмы2015»), и добрая половина из них реально выдает себя за меня, дразня публику намеками на то, что же на самом деле случилось той ночью. С твоим именем такое проделывают гораздо реже — даже в виде аватара ты, кажется, внушаешь трепет. Наконец я срываюсь и пишу пользователю «Грэм666»: «какую же ты высираешь херню. Я точно ЗНАЮ, что Уилл Грэм не смог вскарабкаться обратно на скалу, потому что у него патологическая боязнь лишайников, и он скорее утонет, чем коснется их богомерзкой ворсистой поверхности». «ИстинаГдеТоРядом» тут же заходит в сеть и добавляет под моим комментарием, мол, *все* знают, что Уилл Грэм ненавидит лишайник, пфф, ну очевидно же, кто этого не знает, и что «Грэм666» реально несет херню. Я несколько раз моргаю, глядя в экран, а затем выключаю ноутбук. С запозданием я осознаю, что на самом деле вусмерть набухался (в последнее время я часто набухиваюсь). Время от времени я просматриваю ветки обсуждений в поисках кого-то, кто мог бы оказаться тобой, скрывающимся за клавиатурой и безобидным никнеймом, но ничего подозрительного мне не попадается. Боже, когда я стал таким жалким — напиваюсь до беспамятства и копаюсь в помойке «TattleCrime»? Я превратился в того человека, каких раньше презирал. Я знаю, нужно взять себя в руки, начать готовиться к остатку своей жизни, но не знаю как. Я еще не понимаю, какой будет моя жизнь без тебя. Теперь все не так, как раньше, когда я всегда точно знал, где ты находишься, даже если не видел тебя. Впервые воображение подводит меня. Там пустота, рана. Огромная кровоточащая дыра там, где должен быть ты. Мои вечера почти всегда заканчиваются одинаково: я закрываю глаза и представляю тебя. Чаще всего ты решительно отказываешься появляться, но не всегда. Я вижу, как ты входишь, окидывая комнату быстрым взглядом. Оцениваешь мою великолепно убогую нищенскую обстановку и иронично выгибаешь на меня бровь. — Ох, милый Уилл, — произносишь ты. В твоем голосе слышится веселье. Акцент кажется чуть сильнее, чем я помню, гласные звучат тяжелее. У-и-лл. Ты осторожно усаживаешься в кресло напротив моего, вытягивая ноги перед собой и складывая пальцы домиком под подбородком. — Отъебись-ка давай, — бодро отзываюсь я. Я поднимаю бутылку пива, насмешливо имитируя тост. Я получаю нелепое, мелочное удовольствие от того, какое презрение ты испытываешь к моей говеной конуре. Ты просто улыбаешься мне. И выглядишь любящим. Я узнаю это выражение — я видел его раньше. Ты часто смотрел на меня так. Сначала мне это казалось малость жутким; не уверен, когда именно это изменилось. Я улыбаюсь тебе в ответ и отпиваю пиво. — Ты слишком много пьешь, — говоришь ты. Я снова улыбаюсь и игнорирую тебя, делая еще один большой глоток. Воцаряется тишина, но она вполне уютная. Мне всегда это в тебе нравилось — ты никогда не чувствовал потребности заполнять паузы светскими банальностями и всякой ниочемной хренью. Я перевожу на тебя взгляд — ты просто сидишь рядом и наблюдаешь за мной, изучаешь меня, поглощая взглядом. — Ты прислал мне свое разбитое сердце, — внезапно произношу я. Ты вскидываешь глаза. — В Италии. В церкви. — Зачем я говорю тебе это? Будто ты сам не знаешь. — Прислал. — Зачем? Ты не отвечаешь. Просто сидишь и смотришь на меня с этой проклятой ухмылкой на лице. Ты ждешь, пока я сам догадаюсь. Ты знаешь, что я справлюсь. — Разбитое сердце подразумевает глубину чувств, — говорю я. Язык у меня чуть заплетается, и я кашляю, пытаясь скрыть это. — Но ты ведь не чувствуешь ничего подобного, да? Ты не такой, как остальные. — Бесспорно, не такой. — Беделия сказала, что ты в меня влюблен. — Так и сказала? — отзываешься ты с вежливым интересом. — Почему ты меня бросил? — спрашиваю я. — Сволочь. Почему ты не взял меня с собой? — Но я никогда тебя не бросал. — Твой голос звучит задумчиво. Или, может быть, тебе просто становится скучно со мной, со всем этим… (хуй его знает, что это такое). — Что-то всегда будет удерживать меня рядом с тобой, даже если мы не вместе, — добавляешь ты. Теперь твой тон кажется слегка отстраненным; невозможно понять, искренен ты или нет. — Херня, — вот и все, что я говорю. — Тебе требовалась надлежащая медицинская помощь. — Тебе тоже. — Но я «не такой, как остальные» — полагаю, мы это уже выяснили. — Ты же в моей голове, — нетерпеливо заявляю я. — Ты не можешь постоянно оставлять последнее слово за собой. — Что ж, хорошо. Как пожелаешь. — Так и желаю. — Вот сейчас я реально очень пьян. Просто вусмерть. Я снимаю очки и закрываю глаза, поводя плечами, чувствуя, как напрягаются и перекатываются мышцы. Все болит. Я слышу, как ты придвигаешься ко мне, чувствую, как пальцами перебираешь мои волосы, массируя кожу головы. Большим пальцем ты скользишь по чувствительной коже под ухом. — У тебя очень отросли волосы. — Я в курсе, — бросаю я небрежно, хотя мне приятно, что ты заметил — что ты нашел время обратить внимание на такую глупую мелочь. И тут я осознаю с резким уколом (чего-то очень похожего на унижение), что получаю больше удовольствия от разговора с тобой в своей голове, чем от общения с реальными людьми в реальном мире. Реальными людьми — не маньяками. Вдобавок я понимаю, что эта мысль беспокоит меня далеко не так сильно, как следовало бы. Она правда должна бы меня пугать. Но, с другой стороны, не то чтобы у меня были дела поважнее. Таков мой замысел. — Спокойной ночи, доктор Лектер, — произношу я вслух. Но на этот раз в комнате тихо, и ответа нет, потому что ты, конечно же, уже ушел. Остался лишь я — в пустой комнате в худшем районе города, потерянный в воображаемых грезах одновременно с лучшим/худшим человеком, которого я когда-либо встречал в своей жизни, человеком, который пытался убить меня несколько раз (и еще несколько раз спасал мне жизнь) и о котором я даже не знаю наверняка, жив ли он еще. Глаза повлажнели, а уголки щиплет, но я твержу себе, что не плачу. Нет, определенно не плачу. Я не рукой машу, а тону. Я нахожу клочок бумаги, царапаю на нем: «наладить жизнь» (подчеркнуто трижды и с двумя восклицательными знаками) и прислоняю его к кофемашине, чтобы это было первым, что я увижу, когда завтра зайду в кухню. Пробираясь сквозь пьяное подобие подготовки ко сну, я позволяю мыслям вернуться к тебе (разумеется). Я много думал об этом, знаешь: что творилось у меня в голове, когда я утянул нас обоих с того обрыва. Еще я много думаю о том, что творилось в твоей, хоть и с опаской, потому что эту часть гораздо сложнее уловить. Больше всего я помню ощущение твоих рук — одна у меня на спине, другая на бедре — и твое молчание. Твое молчание поражало; пока мы летели вниз, ты не издал ни звука, ни единого разу. Ты не сопротивлялся, ничего такого, просто позволил мне утянуть тебя за собой, будто смирился с тем фактом, что все, конечно, и должно было закончиться именно так. Ты все время обнимал меня, прижимая мою голову к своей груди. Я наконец переступил черту, да? Неудивительно, что ты был так доволен. Когда-то наслаждался ты, а я лишь терпел; а потом появился Великий Красный Дракон, и я нашел наслаждение в его убийстве. И осознание этого было абсолютно сокрушительным. Гул удовлетворения, когда входил нож, наша общая охота — каким живым я себя чувствовал, по-настоящему, пиздецки живым, окруженный сплошной гибелью. Странно (или нет?), но я не помню самого важного — удара о воду, того, как уходил на дно, как потом выбирался на берег, — но я помню, как ты меня держал, твое молчание и ужасную неизбежность. Не могу жить с тобой, не могу жить без тебя. Я хотел умереть и хотел, чтобы ты умер со мной. Это я помню. Когда я очнулся в больнице, это ощущалось как высшее предательство — ты снова меня перехитрил. Твоя игра, твои правила… и пьеса не закончится, пока ты так не скажешь. Даже океан повиновался твоим прихотям и выплюнул нас обоих обратно, потому что ты этого хотел. Теперь, когда я здесь, за целую вечность от той жуткой, пьянящей ночи — с ее шоком, болью, адреналином, кровью (черной в лунном свете) и восторгом — я могу испытывать по этому поводу радость. Или, может, не радость, не совсем — просто я больше не злюсь так сильно. Полагаю, благодаря тебе у меня появился еще один шанс. И главный вопрос, конечно, в том, что я планирую с ним делать. Это та часть, к которой я пока не готов. В конце концов, я знаю, мне придется — еще одна расплата. А пока альтернативой служит это странное лиминальное пространство, где я совершаю необходимые телодвижения, подобно марионетке, выдавая ровно те рывки и дерганья, что убедят людей: я все тот же Уилл Грэм, который бросился в море. Хотя я (и ты) на самом деле знаем, что это не так. Та часть меня, что еще в здравом уме (которая все еще там, где-то внутри), понимает: мне нужно наконец тебя отпустить, и, возможно, однажды я отпущу. Только не сейчас.