16.
13 июля 2026 г., 18:00
У Джека на лице застывает фирменная гримаса гнева/беспокойства — она стала уже настолько привычной, что я начинаю подозревать, будто он просто хватает ее и нацепляет каждый раз, когда видит меня, точно так же, как кто-то тянется за определенным шарфом или свитером.
— Ты схера ли тут ошиваешься, Уилл, — говорит он, — когда я велел тебе ждать внутри? Ты же продрог, идиот. Иди накинь пальто, ради бога.
— Я в порядке.
Он тычет меня в руку, онемевшую и ледяную — я буквально каменею у него на глазах.
— Не в порядке — у тебя уже почти переохлаждение, — сердито бросает он. Он щелкает пальцами одному из парамедиков, чтобы тот принес шоковое одеяло. Я слегка завидую: если бы я так щелкнул пальцами, они бы просто рассмеялись (а потом послали бы меня нахуй). Джек хлопотливо укутывает меня, подтыкая одеяло мне под подбородок, словно я ребенок. Оно пушистое и теплое, и, хотя я чувствую себя (и, без сомнения, выгляжу) дурак дураком, я его не снимаю.
— Шоковое одеяло, — говорю я. — И как оно работает?
— Хрен его знает.
— Как одеяло должно переиначить мои когнитивные способности?
— С тобой и одеяла мало, — соглашается Джек. Он похлопывает меня по плечу. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, Уилл. Это последнее, что тебе сейчас нужно.
Он протягивает мне свой термос с кофе, и я делаю большой глоток, которым тут же давлюсь, замечая, что рядом с нами материализовалась Фредди Лаундс, размахивая диктофоном. Да ебалось бы оно все лесом. Похотливое любопытство так и исходит от нее волнами, и я испытываю (все более знакомое) ощущение, что Вселенная на самом деле меня ненавидит и использует любую возможность, чтобы меня взбесить.
— Мистер Кроуфорд.
— Мисс Лаундс… Неугомонны как всегда.
— Мистер Грэм.
— Фредди… Если ты опубликуешь мое фото в этом одеяле — я тебя буквально убью.
Она восторженно усмехается:
— Это угроза, Уилл?
— Ну да, очевидно, что это угроза, — отвечаю я. — Не припомню, чтобы говорил, будто намерен убить тебя метафорически.
— Вы это слышите? — спрашивает она, оборачиваясь к Джеку.
— Нет, — безучастно отвечает Джек.
— Будут какие-то комментарии?
— На данный момент у нас нет никаких заявлений, — чеканим мы с Джеком идеально в унисон.
— Брехня. Ну же… это он? Мои читатели захотят узнать. Общественность имеет право знать.
— Под определение «он» попадает примерно четыре миллиарда человек, — огрызаюсь я. — Так что, если говорить очень обобщенно: да… — И тут же ощущаю желание заехать самому себе по лицу, потому что, конечно, умнее было бы просто сказать «нет, абсолютно нет» вместо того чтобы дать ей возможность (неизбежно) уточнить:
— Это Ганнибал-каннибал? Чесапикский Потрошитель, воскресший из мертвых и снова бесчинствующий?
— Нет, — говорит Джек. — А что, для вас все выглядит похожим на него?
— Не мне судить, на что это похоже, мистер Кроуфорд, — говорит она, бросая на меня взгляд, полный чистой злобы. — Но учитывая присутствие кучи фбровцев — довольно несоразмерное для рядового убийства — не говоря уже о том, что все это происходит под окнами дома его жены…
— Ты только что назвала меня женой Ганнибала Лектера? — ору я. К несчастью, я настолько взбешен, что слишком поздно осознаю: мой голос становился все громче, и в итоге все в округе (а возможно, и за ее пределами, включая людей в здании и, может быть, даже мертвых агентов) слышали последнюю часть.
Сандерсон со своей командой криминалистов оборачивается и таращится на нас: двое из них раскрыли рты. Мне хочется добавить «почему все считают женой именно меня», но, разумеется, я воздерживаюсь на том основании, что это не улучшит ситуацию (ничуть).
— Ладно, хватит, — говорит Джек. — Мисс Лаундс, вот мое официальное заявление, которое вы можете цитировать сколько душе угодно, таково: двое взрослых мужчин найдены мертвыми от огнестрельных ранений, нанесенных неизвестным подозреваемым или подозреваемыми; мы активно ведем несколько направлений расследования. Уяснили? Хорошо. А теперь убирайтесь отсюда, мы закончили. И если вы упомянете Уилла в своем материале, я лично позабочусь о том, чтобы на ваш сайт наложили судебный запрет в течение двадцати четырех часов.
Даже Фредди Лаундс не может устоять, когда Джек включает режим «И се! Я не потерплю возражений!», и она послушно (пусть и неохотно) растворяется в толпе, выставив перед собой свой блядский диктофон, словно штурмовую винтовку. Джек вздыхает и хлопает меня по плечу.
— Игнорируй ее, — говорит он, — она просто провоцирует тебя на реакцию.
— Ну да… и она ее получила.
— Еще как получила. — Он бросает на меня косой взгляд и усмехается. — «Жена»?
Я не могу сдержать смех (хотя, боже, это на самом деле совсем не смешно), но тут же умолкаю, заметив, что Кейд Пернелл решительно пробирается через оцепление в нашу сторону. Она-то тут какого хера забыла? Я почти жалею, что Фредди ушла (Мэттью Браун на худой конец тоже бы подошел). Мы с Джеком одновременно стонем и обмениваемся одинаковыми взглядами в духе «вот бля».
— Ну-ну-ну, мистер Грэм, — говорит она, когда подходит к нам (по какой-то неведомой причине я ловлю себя на том, что киваю на каждое ее «ну»). — Все еще доказываете, что вы — тот самый пресловутый магнит для неприятностей, верно? Вам прямо продыху не дают.
— Похоже на то, — отвечаю я. Я пытаюсь изобразить надменность и отстраненность, что крайне сложно сделать, будучи закутанным в пушистое синее одеяло, но я стараюсь изо всех сил.
Она указывает на машину.
— Это катастрофически плохой результат, Джек, — говорит она.
Ну да, очевидно. Я с досадой переминаюсь с ноги на ногу. У Джека самообладания побольше, чем у меня, он лишь издает долгий вздох.
— Безусловно, — говорит он.
— Полагаю, вам вряд ли нужно говорить, что поимка Мэттью Брауна теперь стала делом первостепенной важности. Это выставляет нас в дурном свете, Джек. Очень дурном.
— Поставьте меня на это дело, — подаю я голос как раз в тот момент, когда Джек пытается пнуть меня по голени, чтобы я замолчал. — Я гарантирую, что доставлю его в… — я чуть не ляпаю «в мешке для трупов», но в последнюю секунду успеваю пойти на попятную, — …в камеру предварительного заключения как дело первостепенной важности.
— Нет, — резко бросает она. Ее глаза сверкают в свете фар. — Вот уж нет. Вы к делу Мэттью Брауна и на пушечный выстрел не подойдете.
Я открываю рот, чтобы возразить.
— Это окончательное решение, — добавляет она.
— Почему нет, если у меня больше всего шансов поймать этого мелкого урода?
Она вскидывает тонкие, нарисованные карандашом брови.
— Красочная же у вас лексика, мистер Грэм, — говорит она. — Вы всегда так отзываетесь о ком-то, кто сбежал из психиатрической лечебницы? Он очень озлобленный, травмированный молодой человек.
О господи. Она получает от этого чуточку слишком большое удовольствие.
— Вообще-то он сбежал не из психиатрического отделения, — услужливо вставляет Джек. — Его переводили в федеральную тюрьму. — Я делаю мысленную пометку позже дать ему за это пять.
— И не вешайте мне эту лапшу на уши, — добавляю я. — В первую очередь он самовлюбленный, уверенный в своей безнаказанности ублюдок, который устраняет людей безо всякой причины, кроме удовлетворения собственного безумного эго-трипа, в котором сейчас находится. Вы сами-то верите в то, что говорите, или это просто потому, что его целью стал я, и вы пытаетесь меня выбесить?
— Уилл… — предупреждающим тоном говорит Джек.
— Люди не ведут себя так, как он, без причины, — жеманно говорит она.
— Согласен, но есть много людей, которые пострадали и травмированы куда сильнее него и при этом вовсе так не ведут себя.
— Порицание и осуждение лишь поддерживают круговорот насилия. Ему нужно понимание.
— Вы это в какой-то методичке вычитали? — спрашиваю я с тяжелым сарказмом. — По-вашему, может, ему еще обнимашек отсыпать?
— Уилл… — снова говорит Джек. Ему стоит просто записать фразу на диктофон.
— Кто знает? — она дарит мне ядовитую усмешку. — Возможно, ему бы и не помешали.
— Ему нужны обнимашки лицом. С кирпичом.
— Просто игнорируйте его, — говорит Джек немного отчаянно, — он в состоянии шока. — Он бросает на меня взгляд, который четко переводится как «завали ебло, дебил». Как бы я ни был раздражен, я знаю, что он прав (неохотно я также признаю, что демонстрирую фатальное отсутствие стратегии, позволяя ей так сильно меня задевать). Я немного отступаю, демонстративно (и показушно) перекутываясь в свое одеяло.
— Он определенно в чем-то, — говорит Кейд («ну давай, — мысленно подначиваю я ее, — скажи «в говне», ты же хочешь это сказать»). — Продолжит выражаться в том же духе, и первое, во что он попадет, это… в очень крупные неприятности.
У меня возникает ужасное предчувствие, что Джек заставит меня извиняться, но он просто хватает меня за локоть и начинает оттаскивать в сторону.
— Пойдем, Уилл, — говорит он с притворной бодростью. — Пусть тебя осмотрит кто-нибудь из парамедиков.
— Давай, — говорю я, — мне нужно новое одеяло, а то это уже не греет.
Он так сильно дергает меня, что я спотыкаюсь, а он шипит под нос:
— Ради бога, завязывай. Не давай ей лишних поводов в тебя вцепиться.
Я послушно замолкаю (лучше поздно, чем никогда), и мы скрываемся за машиной скорой помощи, пока Кейд начинает выкрикивать приказы в мобильник.
Я издаю долгий, гневный вздох.
— Он не остановится, Джек. Нам нужно что-то делать.
— Слушай, Уилл… ситуация под контролем.
— Пиздишь.
— Прошу прощения?
— Я сказал…
— Я прекрасно слышал, что ты сказал, — рычит Джек.
— Тогда зачем просить меня повторить?! — я уже начинаю орать, и Сандерсон со своей командой криминалистов снова оборачивантся и пялится на меня (Часть Вторая). Я вызывающе смотрю на них в ответ, пока они не отворачиваются. Ветер грозит вырвать записку из рук Эндрюса — будто Мэттью Браун издевается над нами всеми, ускользая даже вот так, — и мы с Джеком стоим лицом к лицу, сверля друг друга взглядами настолько пылающими, что я почти удивлен, почему мы еще не загорелись.
— Позволь мне напомнить тебе, — говорит он тихим, гневным голосом, — что сегодня я потерял двоих людей. Хороших людей. Людей, у которых есть семьи, чьих жен мне придется навестить после всего этого и сообщить им, что их мужья погибли при исполнении. Позволь мне также напомнить тебе, агент Грэм, что эти люди были при исполнении, защищая тебя — по моему приказу — и толика профессиональной вежливости сейчас была бы совсем не лишней.
Я должен чувствовать вину — я знаю, что должен. Лучший человек сейчас извинился бы и уступил, но я не тот лучший человек, и я не могу. Поэтому я не извиняюсь.
— А позволь мне напомнить тебе, — говорю я, — что я вообще оказался в этой ситуации только потому, что ты меня в нее втянул. Единственная причина, по которой я сейчас не женат, не счастлив и не нахожусь в нескольких световых годах от всего этого говна, — это то, что ты меня втянул. Ты никогда не колеблешься, когда нужно втянуть меня во что угодно, лишь бы я был полезен, а, Джек? Похер на последствия, лишь бы я мог быть твоим коронным трюком и ручным психопато-искателем, когда тебе это удобно и когда выставляет тебя в выгодном свете. — (Это определенно удар ниже пояса: хотя Джек всегда был одержим раскрытием дел и спасением жизней, его нельзя справедливо обвинить в жажде публичности или погоне за славой — короче говоря, он не доктор Чилтон. И вообще… «психопато-искатель»? Что за хрень я порю?). Я немного понижаю голос: — Послушай, Джек, просто перестань говорить мне, что все в порядке, и перестань твердить, что ситуация под контролем, когда совершенно очевидно, что это не так.
— Так чего бы ты хотел, Уилл? Чтобы я впал в такую же истерику, как ты?
— Да! — на самом деле это вопиющая ложь. Мысль о том, что Джек впадет в истерику (как я), довольно пугающая… хотя это стало бы прекрасной возможностью влепить ему пощечину.
— Да, хочу, — говорю я (не хочу), — потому что это хотя бы было бы по-настоящему. Я бы предпочел, чтобы ты говорил со мной начистоту. Терпеть не могу этот твой покровительственный, снисходительный, умиротворяющий…
— Надменный, — подсказывает Джек. Он слегка усмехается. — Решил подкинуть словечко, вдруг твой мысленный тезаурус иссяк.
— Надменный, — повторяю я. Я снова вздыхаю и прислоняюсь спиной к борту скорой помощи. — Перестань обращаться со мной как с ребенком.
— Перестану, когда перестанешь вести себя как ребенок.
Я приподнимаю бровь, глядя на него:
— Серьезно? Ты часто просишь своих детей ходить и составлять психологические портреты серийных убийц?
— Что я могу сказать? Ты необычный ребенок с редкими талантами.
— Теперь ты звучишь как Ганнибал.
— Господи, — говорит Джек, — надеюсь, что нет.
Я издаю смешок. Думаю, мы с Джеком часто забываем, что, когда не препираемся, мы на самом деле вполне дорожим друг другом.
✶ ✶ ✶
Спустя несколько часов первые патрульные машины начинают разъезжаться, а минут через тридцать уезжает и Джек. Он велит мне тащить задницу в квартиру и сидеть там; говорит, что если услышит, будто я ношусь по городу, охотясь за головой Мэттью Брауна, то сам придет и прикует меня наручниками к столу. Затем он обнимает меня и заявляет, что я — заноза в его заднице. — Спасибо, — отвечаю я. — Стараюсь. — И твои старания достойны восхищения, — отзывается Джек. Он пристально смотрит на меня. — Береги себя, малыш. — Всегда берег, дедуля. Он притворно грозит мне кулаком и садится в машину. Наши взгляды встречаются, когда он отъезжает, и он одними губами произносит: «дуй внутрь!». Направляясь обратно к дому, я замечаю группы соседей, сбившихся в кучки; они наблюдают за происходящим маленькими испуганными стайками: мистер Хейвершем, семейство Рамирес, старушка из дома напротив, чьего имени я так и не знаю, но каждый раз она говорит, что я напоминаю ей сына. Славные, обычные люди — искренние, способные и добропорядочные, они настолько далеки от меня и моей паршивой жизни, насколько это вообще возможно — и на всех них из-за меня обрушилось это безумие. Их лица кажутся изможденными в мерцающем свете полицейских мигалок — кьяроскуро сомнения и страха. «Простите», — хочется сказать мне им. — «Я не знал, что все это случится. Как я мог знать?». В этот миг мне так сильно хочется поговорить с тобой, что это почти причиняет физическую боль. Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться. Толкая стеклянную дверь, я ловлю свое отражение. Выгляжу опустошенным. Напряженным. Непокорным и в то же время отчаявшимся. Едва оказавшись дома, я понимаю, что совет Джека не сработает. Я слишком возбужден, чтобы просто смирно сидеть и ждать; кажется, будто стены на меня давят. Я осознаю, что на мне все еще это дебильное шоковое одеяло, и испытываю детское желание швырнуть его через всю комнату. Я плюхаюсь в кресло и щелкаю пультом, нервно прыгая с канала на канал: на всех местных новостях говорят о Мэттью Брауне. Попадается парочка ситкомов с актерами-манекенами, у которых одинаковые блестящие волосы и огромные белоснежные зубы, а еще слащавый документальный фильм о сурикатах (с крайне нелепым названием «Маленькие пройдохи природы»). Сурикаты скачут по экрану, будто они под кайфом; я знаю, что должен счесть их сладкими милашками, но они просто дико раздражают, так что я переключаю. Дальше идет кулинарное шоу — ни одно блюдо там и близко не выглядит так впечатляюще, как твои. — Да в пизду, — говорю я вслух. Я встаю, снова сажусь, а потом наконец хватаю пальто и иду к выходу. Я собираюсь проигнорировать инструкции Джека — и похер на наручники — и после бесцельных блужданий по улицам оказываюсь в местном злачном баре, где больше двух часов играю в бильярд сам с собой, пока запястье не начинает ныть, а глаза не лезут на лоб от постоянного взгляда вдоль кия. Я только начинаю подумывать о том, чтобы уйти (и куда мне идти? Бля, понятия не имею), когда делаю шаг назад от стола и задеваю плечом верзилу с суровым видом, одетого в потертые джинсы и футболку Slipknot. Я задеваю его лишь слегка, но он тут же разворачивается, как пружина: — Еблом не щелкай — смотри, куда прешь, симпотяжка, — цедит он с усмешкой. — Сам смотри, нахуй, куда прешь, — говорю я. Должен признать, для ответного выпада это звучит довольно убого, но он все равно выглядит слегка разочарованным тем, что я лишил его подобострастных извинений, на которые он явно рассчитывал как на должное. В этот момент я решаю, что все-таки никуда не уйду, просто чтобы еще сильнее его взбесить, и демонстративно пристраиваюсь у барной. Однако это оказывается ошибкой, потому как меня тут же берет в оборот болтливый и прискорбно пьяный мужик; он практически пригвождает меня к табурету и пускает в пересказ — в долгих, мучительных подробностях — ссоры со своим боссом. История примечательна тем, что она невероятно запутана и при этом неисправимо скучна. — А потом он такой говорит — нет, ну ты прикинь, — что я могу просто валить на эту конференцию один… — Ух ты, — говорю я. — Вот это да. — И уходит! Просто берет и уходит! Но перед этим он сказал мне… — Да уж, жесть. — Я начинаю зевать так сильно, что рискую вывихнуть челюсть. — …И что я могу просто выкинуть портфолио на помойку, раз от него все равно нет толку… — Ох ты ж боже, — вставляю я, — вот сволота. — Нет-нет, чувак, это сказала моя девушка. — А… понятно. Извини, я ослышался. — Все окей, тут шумно, — он меланхолично отхлебывает пиво. — Спасибо, приятель, — говорит он. — Ты отличный слушатель. Ты что, типа, психотерапевт? Ты очень эмпатичный, знаешь? Он роняет голову на руки, и у меня возникает жгучее желание сделать то же самое. — Да, — мрачно отвечаю я. — Ты не первый, кто так думает. Он поднимает на меня взгляд, пьяно улыбаясь. — Ты славный парень, — говорит он, — дай-ка я угощу тебя выпивкой. Это меньшее, что я могу сделать. Что будешь? — Спасибо, — говорю я, — но мне не надо. Мне правда нужно идти. — Я соскакиваю с табурета, как ебучая газель, и устремляюсь к выходу, пока он не успел возразить. Ночной воздух приятно холодит лицо, и я на несколько мгновений задерживаюсь, пытаясь сориентироваться, прежде чем двинуться в сторону дома. Я успеваю пройти всего пару кварталов, когда кто-то меня окликает. — Эй, эй, мистер! Господи, это тот парень из бара в футболке Slipknot, и с ним двое — нет, трое — друзей. Они могли бы быть братьями: у всех одинаковые прищуренные глаза (посаженные слишком близко друг к другу) и грубые обезьяньи челюсти. Я мысленно закатываю глаза. Полагаю, «мистер» — это по крайней мере на ступень выше, чем «симпотяжка». — Наликом не поделишься? — Нет. — О, реально? Уверен? Я делаю вид, что размышляю. — Да, спасибо, уверен, — жизнерадостно отвечаю я. Он делает угрожающий шаг ко мне: — Последний шанс передумать, дружище. — Ой, серьезно, пошел нахуй, — говорю я. — У меня нет денег, а поскольку у меня нет работы, у меня нет и ближайших перспектив их заиметь. — И вдогонку добавляю: — Так что, вообще-то, это мне стоит просить денег у тебя, дружище. Один из приспешников издает недоверчивый смешок и спрашивает: — Этот парень что, серьезно? Я знаю, что мне должно быть страшно (и что провоцировать их — непроходимая, беспросветная глупость), но, честно говоря, все дело в перспективе. Учитывая то, что я видел (не говоря уже о том, что совершил… господи) за последние несколько лет, горстка драчунов в подворотне как-то теряет свою значимость. Если на чистоту, это скорее вызывает у меня раздражение. «После всего, через что я прошел, — хочется просто сказать, — дайте мне уже, блять, передохнуть». Тем не менее их четверо, а я один — расклад не в мою пользу по любым меркам (кроме твоих, конечно: ты бы счел одного против четверых отличными шансами и занимательным испытанием); ситуация осложняется тем, что у меня нет оружия и никакой возможности его импровизировать. Так что в итоге я выбираю самый разумный из оставшихся вариантов — дать деру. Я в лучшей форме, чем они, не говоря уже о том, что последние дни живу на огромных запасах адреналина, и мне удается выскочить из переулка задолго до того, как они успевают сообразить, что произошло, и предпринять неуклюжую попытку меня догнать. Улица тянется прямой стрелой в обоих направлениях — если останусь на дороге, они меня точно заметят, так что я сворачиваю в соседний проулок и нахожу подходящий мусорный бак, чтобы за него нырнуть. Приятно осознавать, что я почти не запыхался — неплохое достижение, учитывая, что из всех упражнений в последнее время у меня были только круги по квартире и чесание языком. Я слышу их в конце квартала: они кроют меня матом, изрыгая ворчливые вариации на тему «куда делся этот мелкий сучонок?»; я выжидаю, пока их голоса стихнут, чтобы выбраться из-за мусорного бака с некоторым подобием достойного ухода. Честное слово, что за день такой ебучий. И тут, именно тут. Вот когда это случается. Сначала я слышу шаги — безошибочное хруст-хруст-хруст ног по гравию; человек не пытается идти особенно тихо, но ступает достаточно легко, чтобы не привлекать внимания сразу. Это похоже на мерный метроном, приближающийся с гротескной неизбежностью… и хуже всего (хуже всего на свете) то, что звуки прерываются ужасающе знакомым голосом, который нараспев произносит: — Ну здравствуйте, мистер Грэм. Снова влипли в неприятности, как я погляжу. В голове становится пусто, совершенно пусто. Из всех возможных моментов для этого ебанутого совпадения… все это похоже на какую-то грандиозную космическую шутку. У меня возникает внезапный образ самого себя за последний день: разговаривающего с Аланой и Джеком, Фредди и Кейд, наблюдающего за страдальческими лицами соседей, то, как я притворялся, будто слушаю нелепую затянутую историю того мужика в баре… и все это время я чувствовал себя в такой безопасности, не стесненный ничем в своих догадках и фантазиях, в своем феерическом неведении, я был совершенно, абсолютно не готов к этому. Что именно эта ночь — из всех блядских ночей — станет тем самым моментом, когда это должно случиться.. Но, разумеется, я ничего из этого не показываю. Я просто поворачиваю голову к говорящему и медленно, демонстративно поднимаюсь на ноги. — Привет, Мэттью, — отвечаю я бесстрастным тоном. — Давно не виделись.
