The Shape of Me Will Always be You : [ ты — навсегда моя суть ]

Я звоню Алане тем же днем, чтобы договориться о встрече, и как только слышу ее голос — дрожащий и сорванный от слез, — понимаю, что Джек ей все рассказал. Чувствую себя полным уебком: я был так поглощен своими бессвязными откровениями в ночь побега Мэттью Брауна, что совсем забыл о ее связи с Майклом. Последние новости ее просто уничтожат. Я замечаю Алану, как только захожу в кофейню; глубина ее отчаяния видна невооруженным глазом, отпечатанная, словно стигматы, в каждой черте лица. Она сидит, ссутулившись над столом, сжимая кружку так сильно, что побелели костяшки, и иду в обход, чтобы подойти к ней спереди и не напугать. Когда она поднимает на меня взгляд, я вижу, что глаза у нее покраснели и опухли, а тени, залегшие под ними от недосыпа, такие глубокие, что похожи на синяки. — О боже, Уилл, — говорит она. Она протягивает побелевшую руку, вслепую нащупывая мою ладонь. — Прости, Уилл. Мне очень, очень жаль. — Все хорошо… Честно. Ты не виновата, — я отодвигаю другой стул и сажусь, а она по-прежнему крепко держит меня за ладонь. И смотрит на меня, бледная и измученная. — Какой же это невыносимый кошмар, — говорит она. — Мне просто не верилось в то, что рассказывал Джек. До сих пор не верится в эту скрытую, извращенную натуру Майкла, о существовании которой никто из нас и не подозревал. В смысле, он правда интересовался тобой. Расспрашивал меня о тебе. Часто. Но он всегда казался таким тактичным. Я просто думала, что он тебя поймет, станет тебе другом… что ты не будешь так одинок. — Ее голос срывается. — Как я могла не заметить… я в нем этого не видела. Я не знала. — Как и я, — говорю я. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал как можно мягче и без тени упрека. — Он был невероятно убедителен. — Прямо как Ганнибал, — тихо говорит она. Ах. Я знал, что начнется копание в том, что произошло с тобой — эта стратиграфия сожалений, стыда и раскаяния — но не был уверен, что она заговорит об этом так скоро. Пожалуй, стоило догадаться: в этом плане она довольно бесстрашна. Это не первый раз, когда я ее недооцениваю. — Прямо как Ганнибал. — Я вынужден согласиться, потому что это правда. И добавляю немного неуклюже: — Походу, в Хопкинсе что-то подмешивают в воду. — Это не смешно, Уилл. — Нет, — соглашаюсь я, — несмешно, а? — Не могу поверить, что это случилось с тобой, — говорит она. — Из-за меня. Ты бы никогда его не встретил, если бы не я. — Алана, не надо. Пожалуйста, — я крепче сжимаю ее руку. — Не делай этого с собой. Ты вела себя как моя подруга. Ты проявила доброту и заботу, как ты всегда это делаешь… как делала всегда. — И вдогонку добавляю: — И не путай это с тем, что было с Ганнибалом. — Я замечаю, что мой голос не дрогнул на твоем имени, и откладываю это в памяти как маленькую победу. — Это два совершенно разных случая. — Это просто значит, что меня дважды полностью одурачили, — тихо говорит она. — Да, но и все остальные тоже. Именно поэтому такие, как они, добиваются столь невероятного успеха: у них безупречная маска нормальности. — Я понимаю, что начинаю говорить как по учебнику — а еще, что я просто ненавижу ставить тебя с ним в один ряд, — но сейчас это необходимо: мне нужно сделать это ради Аланы. — Меня натаскали вычислять хищников, — продолжаю я (учитывая, какую ебанутую «пользу» мне это принесло), — и меня он тоже обдурил. Мне его даже жалко было. Боже, и ведь правда было — все те вечера, когда я корил себя за то, что даю ему ложную надежду. — Но теперь ты в порядке? — она звучит так хрупко, молодо и неуверенно — это ужасно. Я ненавижу то, что кто-то заставил ее чувствовать себя так, будто она больше не может доверять собственным суждениям. — Само собой, — бросаю я (с легкомыслием, которого и в помине нет). — Я по полной начистил ему хвост. Она слабо улыбается и снова берет меня за руку, и я чувствую новый прилив восхищения ею. Она не стыдится своей уязвимости: она может ее чувствовать и подстраиваться под нее, и именно потому, что она прогибается, она не сломается. Я невольно сравниваю ее со своей собственной хрупкой оболочкой — с беспечным притворством, будто все прекрасно, когда на самом деле я трещу и разрываюсь по швам внутри. Я не совсем понимаю, как объяснить сложность моей истинной реакции — у меня нет для этого слов. Мне было охуеть как страшно, и стыдно, и противно, и я не мог до конца поверить, что это вообще происходит. Но когда я думал, что убил его, это заставило меня почувствовать себя тошнотворно-восторженным-взбудораженным-живым, и я знаю, что это должно меня тревожить, но не тревожит. — Послушай, — начинаю я, — я хотел поговорить с тобой не только о Майкле. — (Честно говоря, я вообще никогда не хотел о нем говорить). — Алана, я думал о нашем последнем разговоре. — Она смотрит на меня непонимающе. — Ну, в баре? В ту ночь, когда мы узнали о Мэттью Брауне? — А, — говорит она. Я вижу, как она с усилием переводит мысли с ужасов настоящего на тревоги и смятение прошлого. Я терпеливо жду, вертя пакетик сахара между пальцами, словно миниатюрную дирижерскую палочку. — Слушай, Уилл, — говорит она наконец, — я слишком надавила на тебя тогда, прости. Я не имела права говорить то, что сказала. Тебе не нужно ничего прояснять… Ты не должен мне никаких объяснений. — Я знаю. Знаю, что не должен. Но я хотел бы быть честным с тобой в этом вопросе. Я хотел бы быть честным с самим собой. — Хорошо, наверное. Если ты уверен. Главное, чтобы ты… — она умолкает. — Спасибо, Уилл. Я ценю, что ты мне доверяешь. Мне кажется, я этого не заслуживаю. — Конечно я тебе доверяю, — подтверждаю я. — Ты всегда была мне верной подругой, и я всегда тебе доверял. После этого я замолкаю, потому что внезапно понимаю, что не знаю, как продолжать, но она не подгоняет меня — просто ждет, терпеливая и тихая. Я делаю глубокий вдох, а затем выдыхаю. — С ним я чувствовал себя живым, — произношу я наконец. — И чувствую до сих пор. Он понимал меня так, как никто другой, и я никогда не знал себя так хорошо, как рядом с ним. С ним я не чувствовал себя лучшим, или счастливым, или в безопасности… но с ним я ощущал все вокруг сильнее. — Я вздыхаю и откидываюсь на спинку стула. — Я знаю, он не сделал меня человеком лучше, Алана, но мне казалось, что с ним я стал лучшей версией самого себя. Никто другой никогда не принимал тьму во мне, даже не хотел ее признавать, а он… он восхищался ей. Это было величайшее принятие и высшая свобода. Боже, это и была свобода. Ты был стольким сразу: фантомом, демоном, падшим божеством, вероломным другом, пагубной энергией, смягченной чуткими улыбками, ласковыми прикосновениями, что ранят без предупреждения, нарушенными обещаниями и искренними стремлениями — и проблемой, и решением, — совершенно, полностью и нераскаянно лишенный всякой морали, пренебрегающим всеми максимами… но с неистовой, безудержной виртуозностью, что пылала так ярко, что порой на тебя было больно смотреть. Каким-то глубоко ебанутым образом с тобой все было просто лучше. Я был лучше с тобой: жил шире, мыслил острее, бежал быстрее, любил яростнее и был более любим. Все это одновременно и так просто, и так запутанно. Она медленно кивает, обдумывая то, что я ей сказал. — Это звучит невероятно сильно, — говорит она наконец. — Опьяняюще. Не думаю, что я испытывала что-то подобное — полагаю, мало кто испытывал. Не стану говорить, что тебе повезло, потому что не уверена в этом, и знаю, что ты заплатил за это очень высокую цену… — Все еще плачу, — вставляю я. — Все еще платишь, — она делает осторожный глоток кофе, слегка поморщившись от того, какой он горячий. — Но ты нашел кого-то, кто понимал тебя, и пленял тебя, и был пленен тобой… — она видит, что я смотрю на нее. — Ну конечно же он был тобой очарован, — говорит она, — это было очевидно. — Наверное. — Я колеблюсь и откидываюсь на спинку стула, стараясь сохранять зрительный контакт. — Как думаешь, он еще жив? — Не знаю. Тело ведь так и не нашли? Пока нет твердых доказательств обратного, я бы сказала, что безопаснее считать его живым. — Ты не боишься, что он придет за тобой? — Я знаю, вопрос этот просто пиздецово ужасный, но не могу остановиться. — Боюсь, — просто говорит она. — Он дал слово, так? Но, Уилл, что прикажешь мне делать? — Не знаю… Бежать? Беги, беги, так быстро, как только сможешь. — И куда бежать? Он всегда найдет меня, если захочет, так же, как я нашла его, — она вздыхает и убирает волосы с лица. — О, разумеется, я приняла разумные меры предосторожности. У нас в доме лучшая система безопасности, которую можно купить за деньги — а ты знаешь, что она в самом деле лучшая. И я всегда ношу с собой пистолет. — Она мельком показывает его мне: аккуратный маленький пистолет, притаившийся в сумочке. — Дело в том, что если бы я провела всю жизнь в бегах — даже будь это возможно — то он бы уже победил по умолчанию. Даже за последние несколько месяцев было столько бесценных моментов, которые я бы упустила. — Она бросает на меня многозначительный взгляд. — Я бы все это потеряла, он бы это у меня отнял. — И все же… — Уилл, ты не хуже меня знаешь, что Ганнибал такое. Ты знаешь лучше всех. Неужели ты думаешь, что он не найдет меня, куда бы я ни поехала? — Это бы его замедлило. — Дело не в этом для него. С ним дело не в этом. Он может точно знать, где я, и не наносить удар годами; это все часть его грандиозной mise-en-scène. А тем временем я отказываюсь влачить полусуществование, постоянно оглядываясь через плечо. К тому же, — добавляет она с пугающей простотой, — мы оба знаем, что он придет искать тебя задолго до того, как вспомнит обо мне. — Возможно. — Определенно. И я полагаю, ты будешь ждать? Вместо ответа я просто вздыхаю. — Слушай, Уилл, — говорит она. — Я понимаю. Правда. Я не одобряю этого, и я не в восторге, но понять могу. Все, что ты описал, — конечно, ты тоскуешь по этому и хочешь вернуть. Можно любить его и то, какие чувства он в тебе пробуждал, не любя при этом то, что он делал и кем он был. — Не знаю, так ли все просто. Это нелегко признать, но я обещал себе быть честным. — Непросто, наверное, — уступает она. — Но, Уилл, ты сказал, что доверяешь мне, и я тоже тебе доверяю. Я верю, что ты поступишь правильно. И думаю, ты поймешь, что правильно, когда придет время. — Ты слишком многое принимаешь на веру, Алана. — Разумеется. А что еще остается? — Остается он, — говорю я. — Да. И остаешься ты. Я пристально смотрю на нее. Эта женщина. — Знаешь, что он однажды сказал? — спрашиваю я. — Что? — Он говорил, что «самое прекрасное качество истинной дружбы — это понимать и быть понятым с абсолютной ясностью». Она улыбается мне и снова берет меня за руку, и мы сидим так какое-то время, попивая кофе и наслаждаясь этой ясностью.                          

✶ ✶ ✶

                          По пути домой я прокручиваю в голове, как я собираюсь тебя искать, где ты можешь быть. Задача не из легких. На самом деле, если быть предельно честным, это, вероятно, почти невозможно, но я не позволю себе терять надежду. Я нашел тебя однажды — найду и снова. Больше всего мне понадобятся терпение и настойчивость. И время. Последнее особенно легко, потому что у меня его в избытке: роскошный, растянутый до бесконечности избыток времени. У меня впереди вся моя жизнь (или твоя, смотря чья продлится дольше). Вернувшись домой, я скидываю пальто и выуживаю из холодильника остатки вчерашней пиццы, которую ем одной рукой, одновременно листая «TattleCrime». Там, разумеется, ничего нет, но я уже настолько к этому привык, что это почти перестало меня ранить. Конечно, ты не собираешься облегчать мне задачу — с чего бы вдруг? В гостиной холодно и тянет сквозняком, так что я завариваю себе кофе и стою у окна, потягивая его и машинально высматривая место, где дежурит охрана. Ах да, вот они. Я уже собираюсь отвернуться, мысли уносятся (с широко открытыми глазами и замиранием сердца) обратно к тебе, но что-то в этой картине цепляет меня, и я внезапно замираю, когда кусочки головоломки со скрежетом встают на место. Я снова выглядываю в окно, вглядываясь пристальнее. На улице так сумрачно и тускло, что я не могу разглядеть как следует. — Не может, не может этого быть, — я понимаю, что говорю вслух. Я хватаю сотовый телефон со стола и пулей вылетаю в коридор. Лифт не едет, как бы сильно я ни колотил по кнопкам, и в конце концов я теряю терпение и несусь вниз по лестнице так быстро, что едва к хуям не сворачиваю себе шею. На мне только вельветовые брюки и тонкая рубашка, и ледяной воздух впивается в руки, словно лезвие бритвы, как только я покидаю здание. Мистер Хейвершем ковыляет по ступеням, обхватив себя руками в попытке согреться: — Уильям! — окликает он. — Как раз ты-то мне и нужен. Ты не мог бы?.. — Извините, некогда! — кричу я. Я даже не знаю, услышал ли он меня: мои слова подхватывают и уносят прочь злобные порывы ветра, гонящие мусор по улице и кружащие его у крыльца, а я бегу, и бегу, и бегу, отчаянно надеясь, что ошибаюсь, и понимая — даже в этот миг беспомощной мольбы — что я ужасающе и неизбежно прав. Вблизи агенты выглядят странно умиротворенно: глаза закрыты, головы мягко откинуты на спинки сидений, словно у спящих детей. Каждому выстрелили в голову: прикончили и бросили с безжалостной эффективностью. Убийца, должно быть, постучал в окно. Они его опустили. Он внушал доверие, был убедителен; возможно, спрашивал дорогу, прикидываясь туристом: «эй, ребят! Вы уж простите, что беспокою. Не подскажете, как пройти?» Они так и не поняли, что произошло. На лобовом стекле, под щеткой стеклоочистителя, засунута еще одна записка. Та же плотная белая бумага, те же печатные заглавные буквы, выстроенные по сетке: «НИКТО НЕ СМЕЕТ СЛЕДИТЬ ЗА ТОБОЙ, КРОМЕ МЕНЯ». Я медленно выпрямляюсь, отхожу от машины, осторожно достаю телефон. Ноги дрожат от напряжения после бега, но руки тверды. Сейчас — спустя долгое время после того, как худшее уже случилось, — я странно спокоен. Джек отвечает почти мгновенно. — Вам нужно приехать ко мне сейчас же, — говорю я, — обоих агентов застрелили. Да, конечно, это Мэттью Браун. Да, я подожду внутри. Но я не жду. Я стою рядом с машиной все то время, пока подоспевает подкрепление, — стою на холоде, в шоке и в той ебанутой, ослепляющей ярости от того, что Мэттью Браун продолжает существовать. — Я до тебя доберусь, уебок, — шиплю я в промерзший пустой воздух. — Клянусь богом, последнее, что ты увидишь, — это мое улыбающееся лицо, когда я буду голыми руками выдавливать из тебя жизнь. Может, это и имел в виду Джек под «разгуливанием». Логически я понимаю, что уязвим, стоя здесь на виду, и все же чувствую себя странно защищенным, окутанным и подпоясанным стальными звеньями невероятного гнева. Мэттью Браун, решаю я, больше не хищник, а добыча. Сначала я слышу вой сирен, затем вижу патрульные машины, сворачивающие за угол, и, когда подходит Джек, плотно укутанный от холода, я все еще стою там, неся свое безмолвное мстительное бдение, и красные вспышки маячков озаряют каждую морщину и складку моего перекошенного от жажды убийства лица.