Сотканный из заходящего солнца

Рюноске вернулся домой к утру следующего дня. Никого не было в квартире, и это неудивительно - Дазай часто уезжал ни с свет ни заря, когда ему нужно было решить очередной вопрос с очень привередливым членом клуба или же проблемы членства или оплаты. Сейчас Осаму наверняка снова поехал искать помещение для выкупа - в его планах был новый мужской клуб. Акутагава со вздохом опустился на пол прихожей. Усталость давила на ноги, плечи и спину. Ночь выдалась не лёгкой. Должен был следить за порядком улиц, а в итоге его, как последнюю шавку заставили бегать за каким-то мелким воришкой! Всегда самая грязная работа достается ему! Вот что значит быть мелкой сошкой. Спасибо что не стажером. Пробегав всю ночь безрезультатно, он, уставший, не сразу заметил запах, царивший в квартире. Рюноске принюхался. Пахло... по́том? чем-то приторно-сладким? женскими духами? сексом?... Нет, не может быть. Молодой полицейский вскакивает и, игнорируя затекшие ноги, вбегает в спальню. Сердце при виде смятой кровати бьется слишком громко, заглушая звук шагов. В глазах начинает предательски щипать, когда Акутагава находит несколько длинных черных волос на изголовье кровати. Кулаки сжимаются от запаха переслащенных женских духов. Но когда Рюноске видит мокрые, еще не просохшие желтоватые пятна на девственно-белой простыне, подгибаются колени и парень падает на них. Больно, но он не замечает. В нем сейчас борется чувство оправдать Осаму и обвинить его. Он полон противоречий сейчас. Он не может поверить в то, что было. Этого не может быть. Может. Еще как может. Рюноске себя чувствует как избитая героиня дешевых женских романов, всеми преданная и покинутая. Но в отличии от них он не чувствует ни злости, ни ненависти. Только разочарование и боль. Вообще разочаровываться в чем-то всегда хуже всего. После обиды остается ненависть, после предательства боль, после боли грусть. А после разочарования ничего не остается. Но еще должно переболеть. Он так и стоял на коленях, а горькие, колючие слезы капали на пол почти беспрерывно, попутно заливая щеки, подбородок и шею. Глаза распухли и покраснели; из груди вырывались хриплые вздохи, сдавливающие все внутри, заставляющие задыхаться и захлёбываться. Больно, донельзя обидно и, самое главное, с этим ничего не сделаешь. Рюноске хочет собрать вещи и свалить из дазаевой квартиры в закат, но он останется. Рюноске хочет кричать Осаму в лицо, бить посуду и рвать одежду, но он снова встретит его обедом и приветливым поцелуем. Рюноске хочет не любить Осаму, но будет, непременно будет.

***

У Дазая день начался замечательно. Он только что заключил отличную сделку, и новый клуб благодаря ей откроется совсем скоро. Благодаря ей привычный кофе казался божественным, а частое для мая солнце слишком редким и ярким, чтобы оставаться в помещении. Поэтому Дазай, недолго думая, берет кеб и, крича сквозь гвалт колес и топот копыт кучеру "Просто по городу!", едет бесцельно. Кажется, что даже погода сегодня благоволит ему : солнце, тепло, легкий ветер. Дазай проезжает улицы, проспекты и мостовые. Дазай смотрит на людей, на кипящую столичную жизнь; на серьёзных джентельменов и милых дам. Он вдыхает полной грудью и слегка улыбается. Да, фортуна на его стороне. Определённо. Он ехал так бы и дальше, если бы его не отвлек шум какого-то начинающегося конфликта. Не сказать чтобы их не было в его поездке до этого момента, ведь лондонцы тоже люди, и не у всех у них ангельский характер. Но прежде это ограничивалось лишь шипением и негромкими возгласами, а эта ссора каким-то невероятным образом по уровню шума перекрывала привычный городской гвалт из стука копыт и колес проезжающих экипажей, криков торговцев и разговоров людей. Осаму становится интересно, и он два раза стучит по крыше кеба, прося остановить. Выходит, замечая, что вокруг конфликтующих потихоньку собираются зеваки. Перед ним разворачивается такая картина: женщина, уже не первой молодости, но все еще красивая, с буйными черными кудрями, смуглой кожей и огромными кошачьими глазами кричит и топает на интеллигентно одетого молодого джентльмена, пытающегося то ли оправдаться, то ли защититься от такого напора страстей. Дазай внимательно смотрит на женщину. На ее плече сидит ворона(!), что уже весьма непринято и необычно, но и сама леди(язык с трудом выговаривает это слово в ее адрес) одета не по-местному: несколько разноцветных юбок кряду, рубашка со странными рукавами, шаль с узорами, кажется, кельтскими и восточными в целом; на шее множество бус и на вид дешевых и безвкусных украшений. В ушах по несколько огромных разномастных серег, а некоторое ее зубы золотые. Если присмотреться, и можно увидеть, что вся ее одежда покрыта разными узорами, оберегами и символами. Если каждую деталь ее образа смотреть по отдельности, то получится дешевая потрепанная бессмыслица, но собрав все воедино получается что-то необычно-яркое и очень запоминающиеся. Должно быть, цыганка. Но следом Дазай замечает ее спутника. Невысокий, но поджарый молодой человек с огненно-рыжими волосами, очевидно, длинными, раз они собраны в весьма увесистый пучок на затылке. Загорелая кожа, приятное, но остро и четко очерченное лицо, обрамленное выбившимися прядками. Россыпь веснушек, словно мелкая солнечная пыльца, была разбросана по его носу, переносице, щекам и немного по лбу. Потрепанная полурасстегнутая белая рубашка со старомодными рукавами, широкие темно-изумрудные брюки, напоминающие хакама, куча фенечек и браслетов на руках, старые и потрепанные, но крепкие сапоги; на ремне его брюк висели разнообразные украшения и кристаллы, видимо, обереги; маленькие веревочки-косички и несколько маленьких холщовых мешочка. Но самое примечательное в нем было не это, а небесно-голубые, отдающие даже немного в бирюзу глаза. Такие глубокие, такие бескрайние, обрамлённые длинными коричневыми ресницами, они смотрелись на всем его загорело-южном фоне так необычно и гармонично одновременно. Дазай не мог оторвать от него глаз, настолько это был красивый человек. Он стоял позади женщины и молчал, пока та ругалась на ломаном английском на несчастного лондонца. И лишь когда тот, видимо, уже не выдержав, замахал руками в лайкровых перчатках на его спутницу и в ответ что-то гневно прокричал про полицию и правосудие, рыжий парень зло выступил вперед, и, закрыв собой цыганку, лёгким движением руки достал что-то из мешочка на поясе, и рассыпал в воздухе, выкрикнув фразу на непонятном языке: - Ит виъерде но камас лде! Его голос для Дазая был как что-то неземное, как что-то, просто не способное существовать с обыденностью - хриплый, но сильный; грубый, но заставляющий внимать ему; бархатистый, но режущий слух. У Осаму приоткрылся рот от удивления и восхищения. Тем временем что-то, извлеченное из мешочка, рассыпалось неожиданно густым серым дымом, едко проникающим и щиплящим глаза. Зеваки и конфликтор закашлялись, морщась от внезапного тумана. Видимость стала нулевая. Дажай закашлялся, в глазах стало мокро от едкой дымки. Когда дым рассеялся, цыган уже не было.