Победителей не судят

      — Как уже утвердили?! Я им что, шутка какая-то?! Пак же обещал, что сделает всё возможное!       Хван сидел в своём кабинете, в просторном кресле, вертя в руках фарфоровую куклу, на вид старинную и потрёпанную, а оттого и очень дорогую. Вид его был скучающим донельзя, но в голосе сквозили нотки раздражения и не скрытого возмущения.       — Обещал… Тоже мне, нашёл кому верить! — дерзко заметил Феликс, поправляя выбившуюся прядь за ухо и продолжая: — Чимин увидел «химию» между актёрами и утвердил их на главные роли, как главную пару. Уолтер только двумя руками и ногами за такие решения. И я тоже вхожу теперь в состав, не волнуйся ты так, всё у тебя под контролем. Я — твои глаза и уши, забыл? Кстати, я ведь Ёсика даже в туалете закрыл, чтобы он опоздал к прогону, чем бы навёл на себя раздражение Чиминчика, но… только вот…       Ли снова посмотрел на куклу. И хоть это была всего лишь коллекционная игрушка, при взгляде на неё его бросало в дрожь. Ещё одна причуда Хёнджина, идущая из детства, — коллекционирование кукол. Мальчик вырос, но привычки остались, только вот к игрушечным, добавились живые — красивые, без единых изъянов, но пустые внутри.       — Ну что там ещё? — раздражённо поинтересовался Хван, продолжая уделять кукле больше внимания, чем самому Ли, не отрывая от уродливого лица своего внимательного взгляда.       — Не нравится мне, как этот Тэхен на Ёсика смотрит. Будто призрака из прошлого увидел. Было бы неплохо проверить его личность. Не хочется думать об этом, но, мне кажется, что они могут быть знакомы.       — Даже если и так… Ён не помнит ничего. У него абсолютно другие вводные данные. Он совершенно иная личность, которая принадлежит мне. — Хван аккуратно ногтем провёл по фарфоровому лицу, вдавливая подушечками пальцев нарисованные тонкими чёрными линиями выразительные глаза куклы. Платье на фарфоровой малышке было старинное, века так шестнадцатого. Блёклое и некрасивое, как и сама куколка.       — Личность… — раздосадованно повторил вслух Ли. — Вот я — личность, а он так, просто придаток твой. К тому же, совсем не нужный и опасный. Бомба замедленного действия, с которой ты играешь, только потому что он красивый. А кукла, кстати, пугающая. Я тебе ещё тогда сразу сказал, что даже по фото не то!       — Ну и урод же ты, Ли. Вечно давишь по больному.       Это касалось как Ёна, так и замечания к кукле, которую Хван сжимал в руках. Посылка его действительно разочаровала. И не сдержав своего гневного порыва, Хёнджин швырнул редкую коллекционную драгоценность на мраморный пол, наблюдая, как тысячи долларов, потраченные в пустую, разлетаются множеством теперь бесполезных осколков.       — Надеюсь, что не физически. А то у тебя с восприятием внешних несовершенств проблемы конкретные. — Феликс сморщил лёгкую гримасу, похожую на подобие улыбки, вызванную внутренним напряжением или дискомфортом. Феликс давно уже не принадлежал себе и знал это. Осознавал этот момент, в отличие от остальных участников гарема Хвана.       — Моральный урод ты, Ли. Тебе ли не знать? — уточнил свои высказывания Хван и наступил на осколок под ногой так, что тот издал неприятный хруст. Да! Именно так поступал Хёнджин с неугодными ему персонажами — ломал. Давил. Стирал в порошок. Поступал, как с этой куклой: ни себе, ни людям.       — И благодаря кому я таким стал?       Феликс прошёлся по помещению, вокруг кресла и, всё-таки решившись, приблизился к Хвану, самовольно сел на его колени. Зная, что рискует, что Хёнджин человек настроения. И самоуправство не терпит, лишь иногда, когда не так уж и против инициативы.       — Ты всегда таким был, я лишь показал тебе твоё внутреннее я. Позволил прорасти истинной личности внутри тебя на свет. Забыл? Хомя-я-я-к…       Хван скользнул под шёлковую рубашку Ли. Феликс закрыл глаза и шумно выдохнул. Расслабиться не получалось. Он держал осанку. Держал лицо. Боялся позволить себе лишнюю неправильную эмоцию. Боялся разочаровать. Гладкие пальцы скользили по ровной светлой коже, вызывая приятные ощущения где-то внутри. Но старое прозвище, произнесённое с полной издёвкой в интонации, давило на больное, на то, что со временем так и не забылось, сколько бы он не пытался.       — Хван…       — Что, Феликс? Не нравится голая правда? Тебе всегда доставляло удовольствие приписывать своих чертей к моим, но что бы я не говорил, всё, что ты делаешь и делал когда-то, считая, что для меня, то это не так! Ты это делал, потому что хотел. Ты это делал для себя. Она это делала, потому что хотела. И Ён сейчас делает всё, что хочет. Да, я прибрал вас к рукам, но заметь, волю ничью я не подавлял. Пока я считаю вас своими, вы вольны делать что хотите, в пределах разумного, разумеется, но стоит вам мне надоесть…       Хван грубо схватил Ли за шею и, притянув красивое лицо к своему, нежно чмокнул в скулу, оставляя на ухоженной коже влажный след. Оставляя свою мысль так и не законченной.       — Уйди, Ли. У меня есть дела поважнее, чем трахать сейчас тебя.       Хёнджин скинул парня со своих колен и, встав с кресла, пошёл на выход, оставляя позади себя не только осколки куклы, рассыпанные по полу, но и трещащую в очередной раз по швам хрупкую самооценку Феликса. Это давно уже перестало быть забавным. Абсолютно равнодушный и беспристрастный Хван больше не вызывал в душе Феликса щенячьего восторга, как раньше. Хёнджин и до этого не обращал никогда внимания на атмосферу, в которой они сосуществовали, ни на состояние своих игрушек, как и сейчас. Время текло, но ничего не менялось, кроме красивых лиц, которыми он себя окружал. Его агенство давно уже стало личным кукольным домом для него, в который тот иногда играл и даже давал свои игрушки временно другим заинтересованным лицам.