От ненависти до любви

Четвёртый день болезни. Комната дышала мятным паром и горечью аспирина. Илья лежал ничком, зарывшись лицом в подушку, словно прячась от лихорадки. Рыжие кудри, обычно непокорные, поникли, слипшись от влажного жара. Температура, словно вредный гость, упрямо застыла на отметке 38, несмотря на осаду таблеток. Женя, скрестив руки на груди, стоял у тумбочки и смотрел на Илью с выражением сложной смеси раздражения и… беспокойства? Тот казался ему сейчас неудачным экспериментом природы, вышедшим из-под контроля. — Ты вообще есть будешь? — спросил он, раздражённо позвякивая ложкой в тарелке с остывающим супом. — Отстань, — пробормотал Илья в подушку, голос глухой и слабый. — Три дня. Три дня ты только воду цедишь. Решил сыграть в мученика и сдохнуть у меня в комнате? Илья с трудом перевернулся, щурясь от пробивающегося сквозь шторы света. Бледное лицо, и лишь болезненные пятна жара горели на впалых скулах. — Я не просил тебя за мной ухаживать. — А я и не спрашивал, — Женя без церемоний плюхнулся на край кровати, держа тарелку как опасное оружие. — Ешь. Илья попытался отмахнуться от назойливой руки, но пальцы его предательски дрожали. — Сам ешь… — Виногорский, я тебя сейчас, клянусь, закормлю насильно. Завязалась комичная, но изматывающая борьба: Илья извивался, словно пойманная рыба, Женя пытался его удержать, суп, словно непокорный союзник Ильи, норовил выплеснуться наружу. В итоге ложка всё же достигла цели, оказавшись у самого рта Ильи — больше из-за его обессиленности, чем из-за добровольного согласия. — Ненавижу тебя, — прошипел Илья, с трудом проглатывая суп. — Знаю, — хмыкнул Женя и тут же поднёс ко рту вторую ложку. Вечер. Перемирие на тонкой грани нервного срыва. Наконец, после насильственного обеда, Илья провалился в сон. Женя сидел на своей кровати, не отрывая взгляда от его груди, поднимающейся в неровном, лихорадочном ритме. Почему он такой упрямый? Он потянулся, осторожно поправил сползшее одеяло — Илья вздрогнул во сне, но не проснулся. Его ресницы, такие же огненно-рыжие, как и волосы, слабо подрагивали. В памяти вдруг всплыл их первый поцелуй — случайный, дерзкий, злой, балансирующий на грани пощёчины. А теперь вот это. Женя устало провёл рукой по лицу. Что за чертовщина, в конце концов, происходит? Утро. Пятый день. Женю разбудил звук нездоровый, рваный — хриплое, надтреснутое дыхание. Он вскинул голову, словно от удара. Илья скорчился на боку, свернувшись в жалкий комок. Лицо пылало нездоровым румянцем, губы потрескались от жара, а веки дрожали в лихорадочном танце. Коснувшись лба, Женя отдернул руку — жар обжигал, словно прикосновение к раскалённой печи. — Чёрт… — выдохнул он. Термометр безжалостно высветил: 39.8. — Виногорский, — Женя потряс его за плечо, но в ответ лишь услышал слабый стон, даже не удостоенный взглядом. Это уже не упрямство. Это опасная грань. Скорая. Холодный пот и сталь иглы. — Температура зашкаливает, — фельдшер нахмурил брови, орудуя шприцем. — Почему не вызвали раньше? Женя молча стиснул кулаки до побелевших костяшек. Потому что этот упрямец скорее помрет, чем попросит о помощи. Илья пришел в себя, ощутив прикосновение холодной стали к коже. В глазах, затуманенных жаром, вспыхнула паника. — Не… надо… — прохрипел он, пытаясь отстраниться, но тело предательски не слушалось. — Не дергайся, — Женя, словно повинуясь инстинкту, прижал ладонь к его груди, фиксируя на месте. Кажется, он сам удивился своей порывистости. Укол был стремителен, как удар хлыста, но Илья всё равно вздрогнул всем телом, словно от разряда тока. Когда белые халаты растворились за дверью, он резко отвернулся к стене, пряча лицо, но Женя успел заметить предательские дорожки влаги. Тихие, злые, беспомощные слезы. Такого Виногорского он еще не знал. После. Руины барьеров. Илья лежал неподвижно, лишь плечи его подрагивали в мелкой дрожи. Женя стоял рядом, чувствуя, как в груди разрастается непонятная, невыносимая тоска, сдавливая сердце в тиски. — Виногорский… — тихо позвал он, присаживаясь на край кровати. Илья попытался отползти подальше — и тут же издал тихий, сдавленный крик, инстинктивно схватившись за бедро (место укола горело адским пламенем). Женя не раздумывал. Рука сама потянулась вперед — ладонь бережно накрыла затылок Ильи, утопая в спутанных рыжих прядях. Тот вздрогнул, словно от пощечины. — Не трогай… — голос был хриплым, сломанным, но в нем уже не было злости. Лишь вселенская усталость. Женя не отнял руку. — Заткнись уже. Тишина. Потом Илья расслабился — едва заметно, словно сдаваясь на милость победителя. Дыхание выровнялось, стало ровным и глубоким. Женя не мог понять, что с ним происходит. Но ему вдруг отчаянно захотелось, чтобы этот рыжий упрямец больше никогда не плакал.