Аленький цветочек

      Я хотел быть… любимым.       Эта мысль, подобно хрупкому ростку, пробивалась сквозь каменистую почву моего существа. Она была такой нежной, такой уязвимой, что я боялся даже дышать на нее, опасаясь сломать. Любимым… Не обожаемым за свою силу, не почитаемым за свое бессмертие, не боящимся за свою жестокость. Просто… любимым. За то, кто я есть на самом деле, а не за ту маску, которую я носил веками.       Но кто я на самом деле? Этот вопрос завис в воздухе, тяжелый и давящий. Я был хищником, убийцей, существом, живущим во тьме и питающимся кровью. Как можно любить такое? Как можно полюбить монстра?       В голове вспыхнуло воспоминание — нежное прикосновение Минхо к моей щеке, его тихий, участливый голос: «Как можно испытывать страх к чему-то столь прекрасному». Он видел что-то, что скрыто глубоко внутри, что-то, что я сам почти забыл. Надежду? Сострадание? Способность к любви?       Я закрыл глаза, пытаясь удержать этот образ, эту веру. Но тьма внутри меня сопротивлялась, шептала о слабости, о глупости, о неизбежном разочаровании.       «Он смертный,» — шипела тьма. — «Он не сможет понять тебя. Он предаст тебя. Он умрет, а ты останешься жить, вечно страдая от потери»       Страх. Он снова душил меня, сковывал мою волю. Страх перед тем, что Минхо может отвергнуть меня, увидев мою истинную сущность. Страх перед тем, что я сам не смогу полюбить его, что тьма внутри меня поглотит его свет. Страх перед тем, что, однажды открывшись, я навсегда стану уязвимым.       Скрип половиц за дверью заставил меня вздрогнуть. Кто-то стоял там, слушал. Чан, вероятно. Он всегда знал, когда мне нужна помощь, даже если я сам не хотел ее признавать.       Я глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. Пора было принимать решение. Пора было решить, кто я — хищник или человек? Чудовище или возлюбленный? Тьма или свет?       Я открыл глаза и посмотрел на гобелен. Вампир все еще преследовал испуганную девушку. Но теперь я видел в его глазах не только жестокость, но и отчаяние. Отчаяние от одиночества, от невозможности любить и быть любимым.       Я встал с пола, шатаясь, словно пьяный. Но в этот раз опьянение было не от крови, а от надежды. Я медленно подошел к окну и распахнул шторы. Лунный свет залил комнату, освещая гобелен, паркет, меня.       Я посмотрел на свою руку — бледную, холодную, с тонкими, острыми когтями. Руку, которая могла убивать. Но могла и любить. Я сжал кулак, потом разжал его. Решение было принято. Я больше не хотел быть хищником. Я хотел быть… любимым. И ради этого я был готов рискнуть всем. Даже собственной жизнью.       Прислонившись спиной к подоконнику я заметил, как лунный свет, проникавший сквозь узкую щель в тяжелых портьерах, образовал на полу узкую серебристую дорожку. Она казалась мостом, ведущим из темной комнаты, полной сомнений и страхов, в некий иной мир, где любовь и надежда все еще возможны. В воздухе, помимо привычного запаха плесени и ладана, улавливался слабый, почти неуловимый аромат ночных цветов, проникавший сквозь щели в старых рамах. Он напоминал о красоте и хрупкости жизни, о том, что даже в самом темном месте можно найти свет.       В голове царила тишина. Больше не было роящихся мыслей, больше не было терзающих сомнений. Осталась только решимость. Решимость бороться за Минхо, за себя, за возможность быть счастливым.       «Но как это сделать? Как защитить его от меня самого? Как убедить Чана и остальных, что я не сошел с ума? Как, в конце концов, просто быть рядом с ним, не причинив ему вреда?»       Вопросы возникали один за другим, но теперь они не пугали меня. Я больше не чувствовал себя загнанным в угол. Я знал, что найду ответы. Я знал, что пройду через все испытания.       Когда я всё же решил лечь в постель, сняв свой плащ, ощутил, что в гостиной было тихо. Вероятно, остальные уже решили оставить меня в покое. Они считали, что мне нужно время, чтобы «пережить кризис». Но они не понимали, что это не так просто.       Когда моя голова коснулась подушки, я закрыл глаза и глубоко вдохнул. В легких обожгло холодом. Вампиры не дышат, но я всегда любил чувствовать воздух. Он напоминал о жизни, и о том, что я когда-то был человеком. И может только сейчас на секунду я пожалел, что в тот роковой день меня спас он. Может лучше было бы сгинуть в той канаве.       Быстро откинув эти мысли, что иногда накатывали, я ещё раз оглядел эту старинную комнату. Лунный свет постепенно скрывался, погружая комнату во мрак ночи. Я мог бы ещё какое-то время провести за размышлениями о многом, но сегодняшняя ночь выдалась слишком изматывающей. Да и со мной ничего не станет, если я отдохну не привычные двенадцать часов, а пятнадцать. Всё равно до захода солнца мне на улице делать нечего, а после… Отправлюсь вновь к своему человеку. Да, другого выбора у меня попросту нет.       Очертания древнего особняка терялись в густой, непроглядной тьме, лишь изредка пробиваемые лучами луны, проскальзывающими сквозь плотный полог вековых деревьев. Внутри, в гостиной, полумрак царил почти осязаемый, смягченный лишь танцующими язычками пламени в канделябрах. Запах пыли, старых книг и терпкого травяного чая смешивался с еле уловимым ароматом крови, неизменным спутником их сущности. На стенах, словно стражи забытых времен, висели гобелены с изображением химер, грифонов и сцен из древних мифов, их выцветшие краски едва различимы в полумраке.       Чан, с утомленным вздохом, опустился в кресло, словно груз веков давил на его плечи. Он помассировал переносицу, пытаясь разогнать головную боль, пульсирующую в висках. Морщины, прорезавшие его лицо, казались глубже в тусклом свете, лишь отчасти выдавая его возраст и бремя ответственности, которое он нес. Он чувствовал, как внутри зреет беспокойство, как предчувствие беды закрадывается в его душу.       «Это повторяется. Снова,» — прошептал он, его голос, обычно твердый и уверенный, звучал сейчас хрипло и измученно.       Чанбин стоял у окна, вглядываясь в непроглядную тьму леса. Он всегда предпочитал действовать, а не говорить, но сейчас даже его решимость, казалось, пошатнулась. Он чувствовал, как тьма сгущается вокруг Феликса, и его охватывало чувство беспомощности. Ветер трепал пряди его темных волос, донося запах сырой земли и прелой листвы, запах смерти, который они так долго пытались игнорировать.       — Ты о чём? О пророчестве? — спросил он, не отрывая взгляда от тьмы за окном. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась стальная твердость, готовность к любым испытаниям. — О том, что твердила наша прародительница? О той самой легенде, которую рассказывают детям на ночь, чтобы они не шалили?       Чан тяжело вздохнул, его плечи опустились еще ниже.       — Боюсь, что да. Когда древний полюбит смертного, тьма поглотит мир. Мы все знаем эту легенду. Она передавалась из уст в уста на протяжении веков, как предостережение. Как напоминание о том, что наша природа несовместима с миром смертных и мы должны держаться от них подальше.       Хенджин, развалившись на диване, словно хищник, выжидающий свою добычу, крутил в руках серебряный кулон в виде перевернутого креста. Его красивые, почти кукольные черты лица, обычно выражающие насмешку и иронию, сейчас были напряжены. Под маской безразличия скрывался страх, страх перед тем, что надвигалось на них, страх за Феликса, за себя, за всё, что они знали и любили.       — Да ладно, Чан, это всего лишь сказки. Бабушкины россказни для запугивания непослушных вампирчиков, — усмехнулся он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Нельзя же верить каждой истории. В конце концов, мы живем в двадцать первом веке. Вампиры, пророчества, тьма, поглощающая мир… Это всё для фильмов ужасов, а не для нашей реальности.       Чан резко поднял голову и взглянул на Хенджина с укоризной. В его глазах горел огонь, огонь мудрости и беспокойства.       — Нельзя быть таким беспечным, Хенджин. Может быть, ты и прав, и это всего лишь совпадение. Может быть, мы просто преувеличиваем опасность. Но то, что происходит с Феликсом, пугает. Его сила растет не по дням, а по часам, но вместе с ней и тьма внутри него. Она становится все сильнее, все ощутимее. Это чувствует каждый из нас. И мы не можем просто сидеть сложа руки и ждать, пока всё рухнет.       Чанбин медленно повернулся от окна, его лицо было серьезным, словно высеченным из камня.       — Если это пророчество, то мы должны действовать. Мы не можем допустить, чтобы оно сбылось. Слишком много поставлено на карту. Наша жизнь, наш мир, наше будущее… — он замолчал на мгновение, словно взвешивая каждое слово. — В мире, где люди всё больше норовят узнать о нашем существовании, где некоторые из них жаждут нашей крови и нашей силы, нам нельзя поддаваться инстинктам и становиться злее. Мы должны сохранить то, что отличает нас от монстров, сохранить нашу человечность, пусть и в таком облике.