Клинический интерес

Поздняя ночь. Дверь скрипит. Мори был дома — как всегда. Как всегда, не спит. На часах — почти три. Он слышит шаги. Неритмичные. Стук ключа в замке — долгий, неуклюжий. Дазай входит. С запахом дешёвого алкоголя, сигарет, чужих прикосновений на одежде. Бросает пальто на пол. Не на вешалку. Не оглядывается. Просто идёт вглубь квартиры. Шатается, не в состоянии стоять ровно. Мори не двигается. Сидит в кресле, как будто ждал. Но не ждал. — Поздно, — говорит он. Ровно. Без укора, но с холодной нитью власти. — Не школьник, — отзывается Дазай. Голос хриплый, пьяный, усталый. — Не ваш. Он идёт на кухню, наклоняется над раковиной и включает воду. Пьёт прямо из под крана. Потом поворачивается — видит Мори в дверях. Молчит. Секунду. Две. — Хотите отчитать? — спрашивает он. — Давайте. Я послушаю. Сделаю вид. Мори приближается. Не спешно. Смотрит внимательно. И впервые — не наигранный интерес, а доля тревоги. Дазай не играет. Он развален. — Ты пьян, — произносит Мори. — Вы ведь тоже иногда пьете. Просто не позволяете себе так напиваться. Я — позволил. Согласитесь, интересный эксперимент? Он почти усмехается, но не дотягивает. Не держится. Вся маска — крошится под алкоголем и усталостью. Мори подходит вплотную. — Ты выглядишь жалко, — говорит он, тихо. — Грязно. С чужими запахами. С чужими руками на одежде. Мне противно смотреть. Дазай поднимает взгляд. Медленный, мутный, но точный. — Тогда не смотрите. Трогайте. Так проще, да? Мори застывает. Всего доля секунды. Потом резко берёт его за подбородок, приближает. Контакт — на грани боли, но без ярости. Привычка. Контроль. — Я мог бы. Но теперь это не воспитание. Это выбор. Твой. — Напряжённая пауза. Затяжная. Дазай не отстраняется. Не подыгрывает. Только тихо, почти невесомо, говорит: — Тогда выберите за меня. Мне лень. Рука Мори скользит по его щеке, медленно, почти нежно. Как будто проверяет — не бредит ли. Не сломался ли. — Ты мерзкий, Осаму, — шепчет он. — Но теперь ты взрослый. А значит, теперь я могу тебя испачкать. И он целует его. Медленно. Грязно. Не как поощрение — как наказание. А Дазай не отвечает — но и не отталкивает. Он просто позволяет. Как всегда. Дазай не двинулся, когда Мори отстранился. Только посмотрел на него не снизу вверх — в упор. Вырос. Вот почему в подростковом возрасте дети резко начинают перечить родителям и бунтовать, ведь теперь они смотрят не снизу вверх, а в глаза. Теперь чувствуют себя равными. Глаза мутные, но спокойные. Пьяное спокойствие тех, кто уже давно внутри себя выгорел. — Это всё? — выдохнул он. — Или вы хочетите что-то ещё сказать? Мори молчал. Губы сжаты в тонкую линию. Он смотрел на него — не как на подчинённого. Как на предмет, с которым долго не знал, что делать. Сломанный механизм, но слишком дорогой, чтобы выбросить. — Раньше вы говорили, — продолжил Дазай, — «ты разочаровываешь меня». Сейчас не говорите. Почему? Мори прошёл мимо него, неспешно. Сел обратно в кресло, не поворачиваясь. Пауза — длинная. Он выжидал. Дазай, шатаясь, прошёл за ним и встал сбоку, нависая. Мори медленно повернул голову. Взгляд скользнул по его лицу, по расстёгнутой пуговице рубашки, по пальцам, всё ещё дрожащим от алкоголя. — Ты ведь не напился. Ты показательно выставился. Чтобы я увидел. — И? Увидели? — Дазай оперся ладонями о подлокотники кресла, нависая ближе. Между ними осталось всего пара сантиметров. — Что вы увидел? — Грязь, — тихо сказал Мори. — Но не ту, что можно смыть. Он резко потянул Дазая за руку вниз — заставил сесть на колени перед собой. Движение — точное, спокойное. Не грубость, а команда. Дазай подчинился. Без возражений. Просто сел. Пьяный. Тихий. Лицо на уровне рук Мори. — Если ты хотел вызвать отвращение — получилось. Если жалость — не дотянул, — сказал Мори. — А возбуждение? — произнёс Дазай медленно. Мори коснулся его подбородка. Приподнял лицо. Дазай не моргнул. — Ты всё ещё думаешь, что можешь манипулировать. Всё ещё играешь. — Нет, — тихо сказал Дазай. — Я просто устал. Если вы хотите разозлиться — разозлитесь. Хотите ударить — ударьте. Только сделайте уже что-нибудь. Пальцы Мори скользнули по его лицу, остановились на шее. Кожа горячая от выпивки. Пульс — неровный. — Ты думаешь, я позволю тебе диктовать условия, Осаму? — Я думаю, вы и сами не знаете, чего хотите. Только всё ещё держите меня рядом, потому что не умеете отпускать. Мори наклонился. Уперся лбом в его лоб. — Потому что ты — мой. Не как человек. Как вещь, как ошибка. Как проклятие, от которого нельзя избавиться. Дазай закрыл глаза. Молча. Принимая. Рука Мори легла на его затылок. Не ласково. Как держат поводок. Он не поцеловал. Не шевельнулся. Просто сидел так, удерживая его, будто в этой позе что-то происходило — что-то нужное. Потом прошептал: — Ещё раз придёшь пьяный — я выкину тебя на улицу. Не потому что не смогу выдержать. А потому что ты этого хочешь. Дазай не ответил. Только склонился головой ниже. К ногам. К чужому голосу. К чужой воле. Привычка. После, они отправятся в спальню. Мори же не просто так будет терпеть пьяное тело. Нужно наказать или найти выгоду. Мори делает неочевидный выбор... Вздохи. Стоны. Укусы. Кряхтение. Поцелуи. Следы от ногтей на спине. Шлепки. Душит. Темнеет в глазах. Пощёчина возвращает в сознание. Приходится подчиниться.

***

Дазай лежал, будто его выжали. Лицом в подушку, полуобнажённый, простыня едва прикрывает бёдра. Спина открыта, плечи остро выступают, будто под кожей совсем не осталось запаса. Он не двигается. Даже дыхание еле заметно. Только волосы спутаны и мокрые у шеи. Мори сидел рядом, облокотившись на локоть. Простыня прикрывает его до пояса, остальное — кожа и напряжение. Он смотрит. Долго. Не с заботой — с вниманием. Как смотрят на инструмент после удачной операции: работает, как нужно. Не сломался. Он провёл пальцами по позвоночнику Дазая, медленно, почти лениво. Взгляд скользнул по следам от своих рук. Они бледнеют. Ему это нравится. — Осаму, — тихо сказал он. — Спишь? Ответа не последовало. Только лёгкий вздох. Усталый. Почти сдавшийся. Мори коснулся его шеи губами. Не поцелуй — просто отметка, тёплая, едва ощутимая. Потом снова откинулся на спину и взял бокал вина со столика. Глоток. Медленный. — Ты не был против, — сказал он после паузы. — Даже наоборот. Поддался. Быстрее обычного. Дазай не повернулся. Говорил в подушку, глухо: — Мне просто... всё равно. Сейчас — особенно. Мори усмехнулся. Спокойно, без издёвки. Он допил остатки вина, поставил бокал, наклонился ближе. — Это даже лучше. Без капризов. Без слов. Только тело. Такая честность мне ближе. Дазай выдохнул. Не из раздражения. Просто закончился воздух. — Я не хочу, чтобы вы это запоминали, — сказал он. — Уже поздно, — спокойно ответил Мори. Он провёл рукой по его боку, от рёбер к бедру. Касание не было ни ласковым, ни страстным — просто проверка. Как у врача. — Всё на месте, — добавил он. — Цел. Значит, можно повторить. Дазай вздрогнул еле заметно. В ответ — молчание. Мори придвинулся ближе. Не чтобы обнять. Чтобы напомнить — он здесь. Он рядом. И он доволен. — Ты не выглядишь разбитым, Осаму. Ты выглядишь... освобождённым. Дазай не открыл глаз. — Это не освобождение, — прошептал он. — Это просто... ещё одна форма плена. Мори усмехнулся снова. Тихо. Почти одобрительно. — Хорошая и удобная. Тебе идёт.