Разреши мне быть

"Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Сидишь, пьёшь свой дешёвый виски и радуешься моей смерти. Но чего ещё ожидать от неблагодарного щенка? Всю жизнь я пытался сделать из тебя достойного человека. Вложил в тебя годы, деньги, имя. Но, к сожалению, ты стал моим величайшим разочарованием. Моим позором. В последнее время я всё чаще спрашивал себя: почему я не позволил твоей матери избавиться от тебя тогда, много лет назад? Почему настоял на браке, почему принял на себя этот крест — жить с тобой под одной крышей, годами наблюдая за тем, как ты растёшь слабым, жалким, неправильным. Ты не заслужил ту жизнь, которую получил. И никогда не заслужишь. Наверняка ты уже предвкушаешь свободу. Думаешь, теперь можешь делать всё, что захочешь. Вернуться к той мерзости, на которой я однажды тебя поймал. Знаешь, меня даже удивило, что после того случая ты не предпринял новых попыток. Если бы я был дураком, мог бы подумать, что ты исправился. Но, к сожалению для тебя, я всегда видел тебя насквозь. Готов поспорить, ты уже обдумываешь развод. Строишь планы, как избавиться от всего, что связывало тебя с нормальной жизнью. Меня тошнит от одной мысли, что теперь весь Лондон узнает, кем на самом деле оказался сын уважаемого мецената. Но не думай, что всё закончится так просто. Я хорошо подготовился, прежде чем отдать свою душу в руки Господа Бога. Думаю, на этом моменте можно перейти к главному. Я понимаю, что тебя не напугать потерей наследства. Ты, скорее всего, предпочтёшь жалкое существование без гроша за душой, лишь бы не жить по установленным правилам. Кто-то назвал бы это признаком силы и независимости. Для меня же это лишь очередной повод разочароваться в тебе. Забавно, но даже находясь на предсмертном одре, я не могу вспомнить ни одного дня, когда действительно гордился тобой. Всё, что у тебя есть, — исключительно моя заслуга. И я не позволю этим усилиям пропасть впустую. Именно поэтому всё своё состояние и бизнес я завещал твоим сыновьям — Шону и Оливеру. Надеюсь, у тебя хватит мужества вырастить из них настоящих мужчин. Хотя, по сути, у тебя и выбора нет. Если хотя бы одно новостное агентство опубликует статью, намекающую на твои… предпочтения, мальчики потеряют всё. Абсолютно всё. Не только компанию, счета, недвижимость, но даже фамилию и право на наследство. В случае развода с Энн, её отец также лишится всего — ведь его нынешнее положение полностью зависит от моей компании. Это, к слову, и стало причиной вашей женитьбы. Я расплатился с его долгами, и он охотно отдал мне дочь. Каково это — знать, что чужая жизнь зависит от каждого твоего поступка? Но и это ещё не всё. Не надейся, что тебе удастся начать своё дело или найти поддержку в чужой компании. Я предупредил всех, кто хоть как-то может на тебя повлиять, что любое содействие обернётся для них финансовым крахом и потерей репутации. Они знают, что я сдержу слово. Так что можешь не пытаться. Даже после смерти я нашёл способ наблюдать за каждым твоим шагом. Я продолжаю контролировать твою жизнь, направляя её по единственно верному пути — моему. Гениально, не так ли? Конечно, ни Энн, ни её отец ничего не знают. Ты можешь уйти из семьи, обрекая их на нищету. Можешь рассказать всё Энн — и, как благородная женщина, она, возможно, даже позволит тебе это сделать. Но позволь спросить: действительно ли ты готов разрушить жизни единственных людей, которые по-настоящему любят тебя? Нет, не готов. Я слишком хорошо тебя знаю, Теодор. Возможно, где-то глубоко внутри ты всё ещё надеешься вырваться. Но ирония в том, что даже мертвым я всё ещё держу тебя за горло." На звук разбившегося стекла в гостиную прибежали дети. — Папа! Ты не поранился? — Шон схватил меня за ладонь, тщательно осматривая её. Ком подступил к горлу, когда я посмотрел на взволнованного сына. В отличие от меня, он рос счастливым ребёнком и даже не догадывался, что если бы не воля его деда, его бы не было вовсе. Даже в мыслях. С самого начала отец был категорически против ЭКО. Он требовал, чтобы ребёнок был зачат "нормальным" способом — чтобы не осталось ни тени сомнений. А позже и вовсе заявил, что заставит меня пройти тест ДНК, дабыбы убедиться: ребёнок действительно мой. — Если ты не ляжешь с этой девушкой в постель, я сам заставлю тебя. Хоть под дулом пистолета. Я и представить не мог, что он способен на такое — заставить меня предать самого себя… и втянуть в это Энн. Я был в ужасе. Но ничего не мог изменить. Мне стоило больших усилий рассказать обо всём Энн. Она должна была знать. Рано или поздно сама бы всё поняла. Возможно, отец надеялся, что и перед ней я буду играть по его правилам. Но тут он просчитался. В отличие от него, я не мог использовать людей ради собственной выгоды. Я ждал, что она сбежит. Потребует развода. Оставит меня разбираться со всем этим в одиночку. Но, к сожалению — или, может быть, к счастью — она осталась. Энн всё поняла и поддержала меня. Первое время она даже пыталась делать вид, что мы якобы стараемся, но у нас не получается зачать ребёнка. Какое-то время это работало. Отец терпеливо ждал, пока мы "ищем" выход из ситуации. Но это не могло продолжаться вечно. Однажды он принёс нам два приглашения в лучшую клинику репродуктивного здоровья. По его лицу я понял, что он обо всем догадался. Но скандала не последовало. Он сделал вид, будто беспокоится о нашем здоровье, и именно поэтому оплатил все необходимые анализы и процедуры. Это был конец. Получив результаты анализов, отец с ехидной ухмылкой заявил, что у него нет иного выхода, кроме как установить в нашей с Энн квартире аудионаблюдение. Меня передёрнуло от отвращения. Неужели он собирался слушать, как мы... Не успела эта мысль укорениться во мне, как он заверил, что прослушка будет стоять "на приличном расстоянии от спальни" , но это не помешает ему знать с точностью: были у нас попытки или нет. — Я буду анализировать каждое ваше слово, каждый вздох. И поверь, я узнаю, сделал ты это или нет. А если и это не поможет — клянусь Богом, я установлю камеру в вашей спальне. От этих слов по моей спине пробежали холодные мурашки. — Мистер Эшворд, всё в порядке? — голос Сильвии вырвал меня из воспоминаний. Я резко мотнул головой, очнувшись, и увидел встревоженный взгляд Шона. Сильвия держала за руку Оливера, который пытался дотянуться до осколков. — Это надо убрать! — возмутился младший. — Оливер, ты можешь пораниться, — мягко, но строго остановила его Сильвия. — Я в порядке, — сказал я, а потом повернулся к сыну. — Сильвия права. Я сам уберу стекло. — Но ты тоже можешь пораниться! — не сдавался он. — Папа взрослый. Он не поранится, — вмешался Шон, наконец переведя взгляд на брата. — Хватит баловаться. — Только не ругайтесь, — я потрепал Шона по макушке. — Идите лучше поешьте пиццу. Сильвия, присмотрите за ними, пока я убираю стекло? — Конечно, мистер Эшворд, — кивнула она, отпуская руку Оливера. — Пойдёмте на кухню, — обратилась к мальчикам. — А ты пиццу не хочешь? — спросил Шон, поднимая на меня свои серо-голубые глаза. — Присоединюсь через пару минут, — пообещал я и направился в кладовую за пылесосом. Достав небольшой агрегат, я вернулся в гостиную. Воспоминания тяжёлым грузом сдавливали мне грудную клетку. Как бы мне хотелось стереть их, вырвать из себя, чтобы никогда не возвращаться в то время. Я любил своих детей, но ненавидел то, как они появились на свет. Мой отец прекрасно понимал, на что обрекает меня. Отныне я всю жизнь буду метаться между этими чувствами. И мне от них не избавиться, ведь напоминанием о том были самые близкие мне люди. Я просто ужасный человек. Пока пылесос медленно убирал последствия моей несдержанности, я изо всех сил пытался вытолкнуть из головы воспоминания прошлых лет. Мне казалось, что с его смертью уйдут и они. Но как же я ошибался. Картинки в голове стали даже ярче, чем прежде. Я был готов вскрыть собственную черепную коробку — лишь бы вытащить это всё из себя. После случившегося я ушёл в длительный запой. К моему удивлению, отец не стал этому препятствовать. Возможно, он надеялся, что однажды я напьюсь настолько сильно, что, упав в очередном переулке, больше уже не встану. Если честно — я и сам был не против такого исхода. Мне было тошно. Не фигурально — по-настоящему. Эта жизнь вызывала у меня рвотный рефлекс. Казалось, я ежедневно глотаю что-то мерзкое — проглатываю чужие решения, чужие приказы, чужую судьбу. Я просыпался с привкусом гнили во рту, будто всю ночь ел землю с могилы, которую кто-то приготовил для меня заранее. Хотелось вывернуть себя наизнанку, вычистить всё, что во мне оставил он — его голос, его страх, его правила. Но чем больше я пытался это сделать, тем сильнее чувствовал: я давно стал частью той гнили. Я не жил. Я гнил изнутри. Медленно, но неотвратимо. И только алкоголь хоть как-то перебивал этот вкус, затуплял чувства, помогая мне окончательно не сойти с ума. Я стал зависим. Порой я просыпался в самых отвратительных местах — вонючем подвале заброшенного дома, под мостом среди мусора и дохлых крыс, на скамейке у общественного туалета. Иногда — прямо на лестничной клетке чужого подъезда, не понимая, как туда попал. Несколько раз я оставался без кошелька и верхней одежды. Один раз — даже без обуви. На теле появлялись синяки, ссадины, странные царапины. О происхождении некоторых я не имел ни малейшего понятия. И каждый раз меня возвращали домой. Охрана отца каким-то образом всегда находила моё обездвиженное тело. Я даже начал подозревать, что он вшил в меня жучок. Он мог. Этот человек мог всё. Не помню, как долго всё это длилось. Помню только, как однажды очнулся от боли и услышал тихий, еле слышный плач. В глаза бил слишком яркий свет, и мне понадобилось время, чтобы различить очертания палаты… и фигуру Энн, сидящую у изголовья. Голова раскалывалась — будто в неё вбивали ржавые гвозди. Меня подташнивало. Из руки тянулся катетер, по грудной клетке шли какие-то провода, соединённые с аппаратами. Я попытался сдёрнуть всё это с себя, но правая рука отозвалась острой болью. Непроизвольно из меня вырвался стон. Энн вскинула голову. Она вытерла слёзы с лица и встала. Глаза были красные, опухшие, но в них теплился облегчённый блеск. На губах появилась слабая улыбка. Но не это выбило меня из колеи. Её живот. Большой. Гораздо больше, чем я его помнил. Как давно я не смотрел на неё? Сколько времени прошло? На каком она сроке?.. Я не знал ответа ни на один из этих вопросов. Стыд обрушился на меня, как волна. Я схватился за голову, не обращая внимания ни на боль, ни на натянутый катетер, ни на сухой хруст в плече. Хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь больничный пол. Забыться. Каким же эгоистом я был. Бедная Энн. Совсем одна. Беременная. А я… напивался до беспамятства, валялся в подворотнях и тёрся о дно, жалея себя. Ковер уже был идеально чист, но я всё продолжал водить по нему насадкой пылесоса, будто это могло заглушить мысли, в которых я снова и снова тонул. Позже я узнал, что в тот день действительно был на грани смерти. В одном из баров кто-то подмешал мне что-то в алкоголь, надеясь ограбить. Мне повезло — я отделался вывихом плеча и сотрясением, происхождение которых даже не помнил. Если бы не бармен, вовремя вызвавший скорую, меня, скорее всего, не успели бы спасти. Как выяснилось, тот, кто подсыпал мне дрянь, переборщил с дозировкой — моё сердце почти остановилось. Энн всерьёз испугалась, когда ей сообщили, что я в реанимации. Она бросилась в клинику, не раздумывая, и провела там сутки, не отходя от меня, боясь худшего. Единственный человек, которому я действительно был небезразличен. А я... так ужасно с ней поступил. Убрав пылесос обратно в кладовку, я направился на кухню. Шон и Оливер уже давно доели свои порции и теперь увлечённо смотрели какой-то ролик на телефоне. Я налил себе воды — в горле неожиданно пересохло, руки слегка дрожали. Я знал, что отец больше не сможет следить за мной. Его больше нет. Но всё равно какая-то тревожная неуверенность заставила меня вскинуть взгляд и внимательно осмотреть полки на кухне. Раньше здесь стояли камеры. До моей госпитализации отец установил их по всему дому. Но после той истории Энн удалось убедить его убрать слежку. Она надавила на него, сказав, что из-за постоянного напряжения рискует потерять ребёнка. К моему удивлению, это сработало. Ради внуков отец был готов на всё. Иногда даже казалось, что он их действительно любит. Но я не позволял себе верить в это. Он никогда не делал ничего просто так. Я был уверен: даже заботу о внуках он использовал в своих целях. — Мистер Эшворд, с вами всё хорошо? — тихий голос Сильвии вернул меня в реальность. — Простите. Я сегодня сам не свой, — ответил я, всё ещё оглядывая кухню, не найдя ничего подозрительного. Затем перевёл взгляд на няню. — Посидите с детьми? Мне нужно немного отдохнуть. — Конечно. Миссис Эшворд предупредила, что вас не будет весь день... — Я буду у себя, — перебил я её. — Если что-то понадобится, не стесняйтесь тревожить. Идти в бар больше не хотелось. Какой смысл? От его надзора мне так и не удалось избавиться. Сидеть в одиночестве, дергаться от каждого шороха, ожидая, что тебя в любой момент могут подловить, а потом — из-за одного неосторожного шага — твои дети останутся ни с чем... Нет уж. Лучше просто полежать в постели и попробовать придумать выход из этой чертовой ситуации. — Как скажете, — мягко ответила Сильвия. — Шон, Оливер, — позвал я детей. Те оторвали взгляд от телефона. — Я немного отдохну, а вечером можем посмотреть какой-нибудь мультфильм или поиграть. Хорошо? Мне было стыдно перед ними. Я видел, как им не хватает моего внимания, хотя и старался делать всё возможное. Но в моменты, когда на меня накатывали воспоминания, я отгораживался, боясь, что могу сказать или сделать что-то не так. — Обещаешь? — прищурился Шон. — Ты так и не поел с нами пиццу. — Обещаю, что вечером съем двойную порцию, — улыбнулся я. Дети оживились. — Значит, вечером мы снова будем есть пиццу? — радостно воскликнул Оливер. — Выходит, что так, — хмыкнул я. — Ох и влетит мне от мамы... — А мы ей не скажем, что уже ели, — заверил Оливер. Я покачал головой. — Обманывать нехорошо. Но я уверен, мама простит нас… если мы поделимся с ней. Оливер широко улыбнулся, а Шон кивнул, вполне серьёзно, будто заключили важную сделку. Убедившись, что никто из них на меня не обижается, я пожелал им хорошо провести время. Напомнив Сильвии, что она может обратиться ко мне в любую минуту, я направился к себе.