48%

Дазай искренне удивился, что дверь в кабинет директора больницы оказалась открытой. Это было возмутительно: всё-таки не кладовка и не техническое помещение — здесь хранились сотни документов, контрактов, бумаг, которые ни в коем случае не должны попадать на глаза посторонним. И всё же, несмотря на абсурдность происходящего, он действительно сидел здесь. Внутри узкого, затхлого шкафа, прячась среди чужой одежды, которая давила со всех сторон. Деревянные стенки скрипели при малейшем движении, и одно неосторожное шевеление могло выдать его с головой. На мгновение Дазай почти пожалел, что оказался здесь, но как только прислушался к голосам за дверью, сомнения растворились. Собрание только начиналось. Четверо врачей — все в белоснежных халатах, с напряжёнными взглядами — заняли свои места: кто устроился на диванчике, кто присел на стул, а кто остался стоять, опираясь о дверной косяк. — Итак, тема нашей сегодняшней встречи, — начал чей-то монотонный мужской голос, — касается пациентов и их предстоящих выписок. — Вам, как всегда, лишь бы койки освободить, — с усмешкой бросила женщина. Было в этом что-то показательно язвительное. Словно между ней и директором тянулась старая, изрядно натянутая нить недоверия. Отношения между руководством и персоналом явно оставляли желать лучшего — будто уважение к директору являлось антонимом их содружеских отношений. — Нет, Кое-сан, всё не так, как вы себе представляете, — ответил всё тот же голос, теперь уже более серьёзный. — Я не настолько циничен. — Тем не менее, кое-кто попытался отправить только что поступившего пациента домой, сославшись на диагноз, который даже не был подтверждён... Дазай вздрогнул. Голос показался до боли знакомым. В мозгу вспыхнули обрывки воспоминаний, и вскоре имя всплыло на поверхность — это был Фёдор. Его лечащий врач. Как странно: тот не пришёл сегодня на дневную терапию. Может, действительно был занят? Но ведь даже если так — разве не обязан он уделять внимание своим пациентам? — Фёдор, я ничего подобного не говорил, — поспешно вмешался директор. В голосе — попытка оправдаться, а на губах разрасталась та самая натянутая улыбка, что всё объясняет. — Ты снова пытаешься выставить меня монстром, который мечтает избавиться от несчастных больных. — Всё равно верю Фёдору, — вмешался другой голос, женский, усталый и хрупкий, озабоченный монотонными рабочими днями в больнице. — Господа, мы отклоняемся от темы, — резко оборвал директор. — Йосано-сан, как обстоят дела у вас? — Пациентов почти не осталось, — ответила она с неожиданной бодростью. — Двое — на пороге ремиссии. Один... с ним пока не всё так просто. — Те, кто на поправке, пусть готовятся к выписке, — отрезал директор, и зашуршал бумагами, будто бы прямо сейчас желая выгнать пациентов из своих палат. Дазай, всё ещё сжавшийся в тесной утробе шкафа, прижал ухо к дверце, пытаясь уловить каждое слово. Но мешала назойливая моль — или, быть может, муха — что-то гудело у самого уха, мешая сосредоточиться. — Стоять. Голос был резким и холодным, отчего по спине Осаму пробежали мурашки. Это снова Фёдор — теперь он говорил не как врач, а скорее как строгий отец, поймавший сына на месте преступления и отчитывающий его за очередную шалость. — Выписок не будет. Ни одной, — возмутился Достоевский. — Пока врач не сможет со стопроцентной уверенностью сказать, что пациент здоров. Не временно, не «на глаз», а по-настоящему. Повисла тишина, которую нарушил лишь раздражённый вздох и едва слышное цоканье языком. — Фёдор, мы уже обсуждали это, — прогремел удар — кто-то с силой хлопнул ладонью по столу. Осаму машинально дернулся, задев висящую вешалку, но сразу придержал ту рукой. — Я директор этой больницы. Мне и решать, когда кого выписывать. Дазай покачал головой. В этом споре он безоговорочно встал бы на сторону Фёдора. Ремиссия — не гарантия полного выздоровления. Болезнь может вернуться, коварно и внезапно, и те, кого отправили домой, могут вскоре вернуться — в худшем состоянии, чем прежде. Директор должен это понимать, без напоминаний врачей, без подсказок и наставлений. «Странный он человек, всё-таки», — подумал Дазай, прикрывая глаза в душном шкафу и вслушиваясь в разговор далее. Интересно ведь. — Не кажется, что перегинаешь палку? — бросил Фёдор, явно уставший от вечного выпендрежа директора. Тот, как всегда, показывает и собственноручно доказывает всем, что тот — та ещё меркантильная сука, переживающая лишь за количество купюр в кошельке, а не за настоящее выздоровление пациентов. Женский врачебный коллектив лишь устало вздохнул, понимая, что те медленно, но движутся к неизбежному. А именно... *** Время в шкафу текло мучительно медленно. Казалось, оно растягивалось, будто резина, наваливаясь на плечи Дазая тяжестью, которую нельзя было ни стряхнуть, ни забыть. Он давно уже пожалел, что выбрался из своей палаты. Всё внутри ныло — затекшие ноги, затылок, гудевший от духоты, пересохшее горло, словно во рту была самая что не на есть пустыня, и странная тревога, осевшая в груди. В шкафу становилось невыносимо душно, одежда сдавливала по бокам, а жужжание какого-то летающего мерзавца, которого Дазай бы при любом удобном случае задавил бы тапком, сводило с ума. Но всё это казалось мелочью по сравнению с тем, что происходило снаружи. Собрание, казалось, подходило к кульминации... — Мы не можем просто так выписывать пациентов, — голос Фёдора стал строже, ломая тишину, как хруст стекла. Нет, он не просто разозлился от беспечности директора — он буквально готов был напасть на него, навалиться и задушить собственными руками. — Это неуважение к ним. К нам. К самой профессии врача. Дазай затаил дыхание. Тон Фёдора был на грани, что юноше казалось, едва директор снова ответит что-то неразумное, в кабинете начнется драка, прямо-таки походящяя на ринг ММА — кровь, везде выбитые зубы, вылетающие со свистом, фингалы под глазами... А затем уже и директор не выдержал, крикнув на Фёдора, что есть мочи: — Это не твоё дело, — процедил тот выговаривая каждую букву, словно яд. — Твоя работа — сидеть в своём кабинете, записывать свои «умные» мысли и наслаждаться своей жалкой зарплатой. Молча. Дазай внутренне вздрогнул. Он чувствовал, как напряжение в комнате нарастает, как буря, которая уже почти прорвалась сквозь молчание. Он краем уха услышал, как кто-то — Йосано, возможно — едва слышно втянула воздух. И в следующую секунду всё взорвалось. — Ты… — голос Фёдора дрогнул, но не от страха. От бешеной ярости. От презрения к этому человеку. — Ты уничтожаешь суть медицины. Ты — несчастный бюрократ, не врач. Понятия не имеешь, как это — держать чью-то жизнь на ладонях! Он вскочил. Гулко заскрипел стул, и шаги ударили по полу. Дазай, сжав зубы, попытался выглянуть через узкую щель, и в тусклом свете увидел, как Фёдор подошёл к директору вплотную. Их красные лица почти соприкасались. Напряжение было настолько плотным, что его можно было резать ножом. — Только попробуй, — холодно бросил Мори, — и ты вылетишь отсюда с волчьим билетом. Фёдор поднял руку. Ещё секунда — и он бы ударил. Но чья-то тонкая, но сильная рука перехватила его с поразительной точностью. — Фёдор, хватит, — строго сказала Кое. — Ты переходишь границы. Физическая сила — это последнее, к чему стоит прибегать, особенно врачу. Она стояла между ними, словно щит, защищающая их обоих от неизбежных ударов. И, несмотря на всё своё спокойствие, было видно, что ей самой не по себе. Дазай видел, как дрогнули её пальцы, как сжались губы, словно ей хотелось закричать и сбежать отсюда подальше. — Ха... — усмехнулся Мори, поправляя халат. — Деградируете, Фёдор. Дерётесь теперь? Очень по-медицински. Жаль. Он не попрощался. Просто развернулся, с холодным равнодушием посмотрел на всех, словно они были пустым местом, и вышел, громко хлопнув дверью. Остальные врачи, понимая, что дальнейшего смысла оставаться нет, начали выходить один за другим, оставляя в кабинете лишь троих. Йосано, всё это время молчавшая, нервно провела рукой по волосам, обернулась и тяжело вздохнула: — Это балаган, а не собрание. Двое мужчин, не в силе решить свою правоту без кулаков. Не хватало только, чтобы мебель начали крушить... На следующем «собрании» меня не будет. Она бросила короткий взгляд на Фёдора, чей взгляд был по-прежнему наполнен яростью. Он стоял у окна, вцепившись пальцами в подоконник и всматриваясь в больничный двор, будто пытался таким образом заземлить себя. — На, — Кое протянула ему пластиковый стаканчик с водой, набранной из кулера в кабинете. — Попей. Остынь немного. И вышла, оставив в комнате только двух человек. Ну, почти двух. Дазай чувствовал, как по спине скатилась капля пота. Всё его тело болело от неудобной позы, голова гудела, ноги будто чужие. Он уже не знал, молиться на спасение или ругаться на собственную глупость. Его тайное наблюдение оборачивалось пыткой. Он уже почти начал медленно, аккуратно менять положение, когда в углу шкафа заметил нечто чёрное. Паук. Огромный. С мерзкими лапками, какими он перебирал паутину, кутая себя в некий белый кокон. — Аааааа… блять! — вырвалось у него прежде, чем он успел остановиться и понять, что крикнул это вслух. Он дёрнулся, инстинктивно, и дверца шкафа со скрипом распахнулась, грохнув. Парень чуть ли кубарем не вывалился из шкафа, но вовремя прижался к стенке и затаил дыхание... Может, подумают, что сквозняк открыл дверцу? Но сквозняк не матерится ведь... Фёдор резко обернулся. Его лицо застыло от удивления, пока он пытался понять, что именно издало этот звук. Пауза затянулась на добрую секунду, прежде чем он подошёл ближе, прищурился и заглянул внутрь. Там, с перекошенным от ужаса лицом, растрёпанными волосами и алыми от духоты щеками сидел виновато улыбающийся Дазай. — …Паук, — жалобно выдавил тот, виновато поднимая глаза. — Он был первым, кто меня нашёл. Я... я не хотел шпионить за тобой... за вами. Просто… кабинет был открыт, и, ну, шкаф… заманчиво выглядел, чтобы в него влезть. Вот, да. Фёдор устало вздохнул.