48%

— Можно, пожалуйста, узнать, — процедил Фёдор с такой ядовитой вежливостью, что в воздухе повисло предчувствие скорой расправы. — Какого, мать твою, чёрта ты сидишь в шкафу директора больницы? Он не кричал — нет. Его голос был холодным, как лёд в стакане виски, и при этом содержал весь спектр негодования цивилизованного человека, вынужденного терпеть цирк на территории строгой психиатрической больницы. Дазай моргнул, как кот, застуканный с мордой в холодильнике, и, подбирая слова, явно понимал: ну всё, доигрался. Какие тут, прости господи, могут быть оправдания? Ну вот что он скажет? Что ему стало скучно, он решил сбежать из палаты, побродил по чужим палатам, поиграл в пятнашки с санитаром, а потом внезапно оказался в шкафу среди директорских халатов? И всё это — потому что Фёдор не пришёл на дневную терапию, а он, бедный, обиделся, как девятиклассница на подружку? — Я… — начал Дазай с обречённой интонацией утопающего. — Ну, это как бы... само вышло, понимаешь? — Немедленно вылезай. Он отступил в сторону. Дазай глянул вглубь шкафа, как на старого друга — особенно тепло посмотрел на паука, который плёл свою паутинку с таким спокойствием, будто не в его доме только что начался апокалипсис. С грохотом, стонами и выражением лица «я родился заново», Осаму вылез из шкафа и почти сразу рухнул на Фёдора. Ноги отказались сотрудничать после долгого сидения в позе вешалки. Фёдор молча поймал его, потом без лишней нежности щёлкнул по лбу — не сильно, но с таким мастерством, будто учился этому у самураев. — Всё рассказывай, по пунктам, — буркнул он, садясь на край стола и глядя на пациента, как следователь на особо творческого подозреваемого. — Как вообще у тебя получилось устроить побег уровня «Миссия невыполнима»? — Ну, с чего бы начать… — потянул Дазай, переминаясь с ноги на ногу. Как же у него затекли ноги! Он их буквально не чувствовал! — Просыпаюсь я, значит, утром, а стены такие... белые. Прямо слишком белые. Они давят. Я бы сказал — психологически, — на лице Осаму расплылась мерзкая полуухмылка. — Словно больничная версия пытки цветом. Я понял: либо я вылезаю, либо через час буду разговаривать с лампочкой как с новым соседом. — К сути, Дазай, — сказал Фёдор, не отрывая взгляда. — Без художественных вставок. — Хорошо-хорошо, — сдался Осаму. — Мне просто стало скучно. Ты не пришёл, как обещал, терапия сорвалась, настроение — в мусорку. Вот я и пошёл гулять по коридорам, как неприкаянный призрак с повышенной любознательностью. — И ты решил, что логичным пунктом назначения будет кабинет директора? — Фёдор прищурился. — А что? Кабинет как кабинет. Зато там тихо, уютно и халаты вон мягкие, пахнут кофе и властью. Хотя, если честно, сам директор — персонаж весьма… мразотный, и за лексику извиняться не буду. У него, по-моему, эмпатия отключена ещё с рождения. Фёдор изогнул бровь. — Ты спрятался сюда подслушивать? — Нет-нет! — быстро замахал руками Дазай. — Я просто оказался в эпицентре событий. Не по своей воле. Совещание — нежданчик, — поспешно объяснил тот, будто это глупое оправдание могло спасти ему жизни. — Я и не знал, что вы сюда придёте, честно. А как узнал — было уже поздно вылезать, вы бы меня приняли за привидение. Или шпиона. Или, чего доброго, приняли нового пациента в палату особо буйных и неадекватных... Фёдор закрыл глаза и глубоко вдохнул. — И это, напомню, второй день, — проговорил он, скорее самому себе. — Второй день в больнице. Прекрасно. Просто... великолепно. Достоевский сделал несколько глубоких вздохов, прежде чем сурово глянуть на Осаму. Тем взглядом, что у японца мурашки сделали сальто на спине, а душа не то, что переместилась, буквально сбежала в пятки. — Значит так, — сказал Фёдор, расправляя плечи и начиная медленно, угрожающе методично перебирать бумаги на столе, словно архангел смерти, выбирающий подходящую жалобу. — Это будет оформлено. С протоколом. С объяснительной. С подписями. Со всеми прелестями бюрократического ада. Дазай слегка отшатнулся, думая, что это просто такая шутка. Нет, правда, он что, серьезно? — Объяснительная? Прямо как в школе? — его голос дрогнул. Что за бред? Разве нельзя просто разойтись, словно этой ситуации не было? Пока никто из посторонних не знает, что Дазай тут сидел, можно ведь просто... забить, так ведь? — Фёдор, ну мы же взрослые люди. Мы можем обсудить это... как интеллигентные псих и врач. — Ты в шкафу сидел, Дазай. Как интеллигентный псих, — Фёдор вздохнул и выудил откуда-то форму. — Вот, держи. Пиши, что ты туда попал случайно, по неосторожности, упал, потерял память, проснулся — и уже среди халатов. Вариантов масса, прояви фантазию. — Ты издеваешься, — простонал Дазай, принимая лист бумаги, будто подписывал приговор. «Ну и почему так всё серьёзно?» — всплыл вопрос в голове Осаму, на который тот никогда не получит ответа. Ведь действительно — забыть о ситуации куда легче, чем возиться с очередной макулатурой. Разве Фёдору самому не плевать? Дазай ведь думал, что его отпустят сразу после поимки! Это было куда логичнее, чем писать какую-то объяснительную непонятно кому. Тому, кто вообще не знает о пребывании парня в шкафу. — Вообще-то я работаю, — холодно отрезал врач. — Это у тебя жизнь — бесконечный квест. У меня — банальная документация. Дазай вздохнул трагично и, усевшись на стул, начал что-то царапать в объяснительной. Время от времени он бросал на Фёдора обиженные взгляды, словно сиротка на воспитателя, забравшего у него погремушку. Нет, ну ёмаё, он что, реально заставит писать его эту бредятину? — Можно я хотя бы напишу это стихами? — неуверенно уточнил он. — Нет. — Тогда в форме пьесы? — Дазай. — Хорошо, хорошо, — он заскрежетал ручкой, потом остановился. — А что писать в графе «Причина проникновения в кабинет»? «Тоска бытия» подойдёт? Фёдор даже не ответил — просто сжал виски и медленно начал считать до десяти. Когда он открыл глаза, Дазай уже во всю читал свою объяснительную вслух, будто выступал на литературном вечере: — «Причиной сего поступка стала глубокая личная трагедия: пациент был предан, забыт и оставлен наедине с акустическим резонансом затхлых стен. В отчаянной попытке вернуть смысл жизни, он оказался среди халатов, где, быть может, надеялся найти следы человеческого тепла. Или хотя бы спрятанные печеньки». Фёдор встал. От данного движения повеяло чем-то правда опасным, и Дазай поспешил жалко махать листком, будто бы белым флажком встречному пиратскому кораблю. — Я перепишу! — тут же взвизгнул Дазай. — Всё, серьёзно, обычным языком, как положено! Даже без метафор! Ну... почти. Врач подошёл ближе и посмотрел сверху вниз испепеляющим взглядом. — Дазай, если ты ещё хоть раз откроешь любой шкаф, не будучи лично туда направлен, я запру тебя в архив с методичками. Без окон. Без вайфая. С лекциями по гериатрии. — Даже не думал, — заверил Осаму. — Я и шкафы — только по назначению. Честно. Фёдор вздохнул так, как вздыхают люди, у которых мечты о спокойной смене только что умерли. Медленно, горько и со взглядом в пустоту. — Боже, как же долго мне с тобой придётся возиться… — Это взаимно, Фёдор. Это абсолютно взаимно, — с довольной улыбкой пробормотал Дазай и, наконец, начал писать объяснительную заново, на этот раз серьёзно. Ну, почти. *** Он как раз закончил второй абзац объяснительной — на сей раз без метафор, но с глубоким личным страданием, — когда в коридоре раздалось нечто… правда зловещее. Топот. Чёткий и уверенный шаг. Нет, нет, только не это... — Фёдор... — прошептал Дазай, побледнев. Он сжал ручку так, словно это была последняя соломинка. — Он идёт. Он. Сам. Идёт. Сюда. — Кто? — Фёдор вскинул голову. Дазай в миг глянул на Фёдора, что сидел рядом, явно показывая своим выражением лица, что его охватил сущий ужас. Трепещущий, дрожащий, практически стеклянный. В его глазах мелькнуло что-то между паникой и детским страхом перед прививкой. — Директор. Фёдор только успел открыть рот, чтобы сказать что-то вроде «не выдумывай», как дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял он — сама бюрократия в человеческом обличье. Директор. Высокий, прямой, как свежевыглаженный халат, с таким выражением лица, будто только что уволил кого-то в мыслях. Его очки поблёскивали светом ламп, и даже воздух, казалось, начал пахнуть строгостью и кофейным одеколоном. — Что здесь происходит? — спросил он, не повышая голоса. Он не кричал. Потому что его тон и так давал понять: вы уже глубоко проебались. У Дазая от ужаса перехватило горло. Внутренне он скукожился до размеров чайной ложки. Сердце заколотилось, как бешеное, а мысль одна: спрятаться снова в шкаф уже не получится. Хотя... если быстро... Он вскочил, уронив листок. Потом — неловкий кивок, нечто между «здравствуйте» и «пощадите». Он даже попытался улыбнуться, но это вышло скорее как гримаса человека, который вот-вот начнёт молиться. Фёдор, к его чести, выглядел почти спокойным. Почти. Только пальцы выдали — они сжимались и разжимались так, будто он боролся с желанием просто выпрыгнуть в окно и оставить Дазая на растерзание. — Пациент — Осаму Дазай — временно находился здесь, — начал он официальным тоном. — В связи с... недоразумением. — Он был в моём шкафу, да? — сухо спросил директор, проходя внутрь и смотря на каждого как прокурор на присяжных. Потом, услышав имя пациента, Мори в тот же час пробудился. — Тот самый суицидник... Дазай почувствовал, как щеки его начинают гореть. Черт, как неловко! Быть найденным Фёдором — это одно, но его спалил директор больницы! И, видимо, тот его хорошо знает! Если бы можно было исчезнуть, он бы уже превратился в пятно на линолеуме. — Простите, — тихо пролепетал он. — Мне было... скучно. Директор на мгновение замер, как будто решил оценить уровень этой фразы по шкале «что за чёрт». Потом повернулся к Фёдору: — Ты знал, что он сюда пробрался? — Он выпал из шкафа, когда все ушли, — беспристрастно ответил Федор. Мори снисходительно кивнул. — Дазай-кун, в шкафу ты маловероятно сможешь наложить на себя руки... Разве что задохнуться от пыли, понимаешь? — Мы уже оформляем объяснительную, — предупредил директора Фёдор. Мори посмотрел на Дазая со странным, но настойчивым интересом. — Хм... — задумчиво провел директор. — Тебе уже поставил диагноз Фёдор? — Ну... — Дазай поднял взгляд, полный искреннего раскаяния и абсолютно театрального драматизма. — Хроническое одиночество, помноженное на стремление к эстетике странных поступков. Дневная терапия была отменена, а я — тонкая душа — остался без поддержки. Простите мне мою экзистенциальную импульсивность. На какое-то мгновение в комнате повисла гробовая тишина. — Сколько метафор, аж уши расцвели, — подозрительно улыбнулся Мори. Странно. Кажись, он вообще не зол на Дазая... Но почему? Он никогда не прощал выходки пациентов. Что бы те не делали — без присмотра мед.братьев не выходили в уборную или не доедали свой завтрак. Он наказывал их как следует. А сейчас... — Никакие объяснительные мне не нужны. Можно ограничиться предупреждением. В следующий раз прошу не блуждать в моём кабинете и не лезть в шкаф. Вдруг скелетов найдешь. И, развернувшись, так и не дожидаясь ответной реакции Дазая, ушёл, будто растворился в воздухе, оставив за собой шлейф авторитета. Дазай медленно опустился обратно на стул, тихо выдохнул и провёл рукой по лицу. — Я думал, он сожрёт меня живьём... — А я надеялся, — буркнул Фёдор, садясь рядом. — Иначе ты не перестанешь лезть в шкафы. — Но, согласись, это было драматично? — с неуверенной улыбкой спросил Дазай. — Это было глупо и стыдно. — Но... драматично? Фёдор устало прикрыл глаза. Да, пора бы уже брать отпуск. И как можно скорее. *** Фёдор молча поднялся, забрал с собой многострадальную объяснительную — теперь слегка мятую, немного заляпанную чернилами и, возможно, пропитанную отчаянием, кидая ту в ближайший мусорный бак. Он кивнул Дазаю, этим жестом подзывая его идти за ним. Дазай, ещё немного подрагивая от нервов, выпрямился, поправил ворот пижамы и, со вздохом глубокой жизненной обиды, поплёлся следом. Ноги уже перестали болеть и колоть, спина не зудела от боли, а голова, кажись, уже пришла в норму. Зато внутри у него бушевала целая буря. Он знал, что наказание неминуемо. Даже если Фёдор не повысит голос — а он, как правило, не повышал — всё равно будет больно. Потому что Фёдор умел наказывать тишиной, вздохом, метким словом, словно скальпелем по эго. Они вышли в коридор. Больница, как всегда, жила своей неспешной, отстранённой жизнью. Белые стены, одинаковые двери, звонкое эхо шагов — всё казалось до омерзения стерильным. Слишком чисто, слишком пусто. Здесь не было времени. Только циклы: обходы, уколы, таблетки, разговоры с пациентами, молчание санитаров. Фёдор шёл размеренным шагом. Его фигура — тонкая, строгая — вызывала уважение у младшего персонала. И страх у пациентов. Дазай семенил рядом. Его ноги шлёпали по холодному полу, а плечи были чуть прижаты, будто он пытался стать меньше — или хотя бы незаметнее. И только изредка он бросал взгляды на Фёдора, как школьник на строгого учителя, которого вроде бы уважает, но очень хочет сбежать с его скучного урока. — Фёдор... — осторожно начал он. — А если бы я сказал, что просто искал тебя? Чтобы поговорить, обсудить... ну, себя... свою боль... ты бы поверил? Фёдор не ответил сразу. Только слегка дернул уголком губ. Кто в здравом уме поверит в этот бред? — Нет, — наконец сказал он, и в этом односложном слове уместилась вся бездна недоверия. — Ты не ищешь помощи. Ты ищешь зрителей. — Жестоко. Но справедливо, — кивнул Дазай. — Я ведь просто... не выношу этой тишины. Эта палата… она как гроб, только с окошком. А ты — исчез. Как будто специально решил проверить, на что я пойду, чтобы избавиться от гнетущей тишины. — У меня были другие пациенты, — тихо произнёс врач. — Я — тоже пациент! И я, между прочим, сложный случай. Меня нужно лелеять, ухаживать за моими неврозами, гладить по голове перед сном… — Или запереть в чулан, — пробормотал Фёдор. — С парой книжек по психоанализу и тазиком воды. Желательно грязной. Они проходили мимо поста. Медсестра в розовом халате с папкой в руках резко замерла, увидев Дазая, и тут же метнула в сторону Фёдора взгляд, полный вопросов и негодования. — Это тот самый? Фёдор легко махнул, мол «не переживай, всё под контролем», ведя Дазая обратно в палату. Девушка удивлённо смерила пациента осуждающим взглядом, пока, цокнув, не удалилась далее по своим больничным делам. Коридор продолжался. Они прошли мимо открытой двери процедурной — внутри кто-то стонал, кричал и мешкался. Мимо санитара с тележкой, загромождённой таблетками, бинтами и коробками. Мимо мужчины в халате, который разговаривал с цветком в горшке — вполне убедительно, между прочим, для психиатрической больницы. — Что ж, — начал Фёдор, наконец-то повернув голову. Его голос был всё так же спокоен, но в нём чувствовалась усталость. Та, что накапливается, как плесень в углах. — Это второй день. Второй. Что ты собираешься делать через неделю? — Через неделю, возможно, я сбегу с орхидей из третьего этажа, — задумчиво пробормотал Дазай. — Или организую тайный клуб философии в столовой. Слушай, а можно мне ежедневный сеанс с тобой? — Ты хочешь меня контролировать, Осаму. Это не лечение. Это эмоциональный шантаж, понимаешь? — А если я правда нуждаюсь в тебе? — его голос стал тише. — В твоём внимании. В том, как ты смотришь на меня — не как на сумасшедшего, а как на человека, которому… стоит отдать всего себя. — Отдаться? — усмехнулся Достоевский. — Дазай, что за помыслы у тебя? Перечитал слащавых романтических манг? — Тьфу ты, я про другое! Фёдор остановился. Они были уже у двери палаты. Смотрели друг на друга. — Тогда, — сказал Фёдор, позабыв о своей неуместной шутке, — тебе придётся заслужить это внимание. Не бродить по больнице, не прятаться в шкафах, не играть в спектакли. А просто — быть, не создавая ни себе, ни мне проблем. Дазай кивнул. И в этот момент — на редкость — без гримасы, без маски, без кривой усмешки. — Хорошо, — тихо ответил он. — Я попробую. Фёдор открыл дверь. Дазай вошёл, а перед тем как та закрылась, оглянулся и вдруг добавил: — Но если я вдруг снова исчезну... ищи меня в кладовой! Или в вентиляции. Или... — Дазай. Я найду тебя, даже если ты решишь спрятаться в микроволновке. Дверь закрылась. В коридоре вновь воцарилась привычная тишина. Всё же теперь Фёдор нашёл времени для терапии. Ну, и конечно, для грозного выговора. *** Поздняя ночь. В такое время уже все спят. Кроме... Тишина была вязкой, до невозможности тягучей. Офисное освещение выключено, лишь настольная лампа отбрасывает жёлтое пятно света на кипу документов. Где-то вдалеке тихо щёлкает реле. За окном — тёмный фасад больницы и отражения в стекле. Мори сидел в кресле, не двигаясь. Его руки, тонкие и изящные, как у музыканта, лежали на подлокотниках. Он смотрел на пустую точку в пространстве — но, на самом деле, видел вовсе не её. — Интересный, — медленно проговорил он. — Нет... даже больше. Странно интересный. В его голосе не было эмоций, только тонкая пауза между словами. Он произнёс это скорее как диагноз. — Осаму Дазай, — он вытянул имя, будто пробовал его вкус. — Сложный. Раненый. Возможно, манипулятивный... Сочинитель маленьких катастроф, уставший бог собственной трагикомедии. Мори медленно привстал. Прошёлся по кабинету. Тихо, едва слышно, ступая каблуками по белоснежной плитке. Он не смотрел на папки с историями болезни, не заглядывал в журналы, не оглядывал забитыми книгами шкафы и полки. Всё это он уже знал. — А главное — он не как все, — он остановился у окна, глядя вниз, в темноту. — Он не просит выздоровления. Он просит... зрителя? Выходит, да. И, пожалуй, я не прочь посидеть в первом ряду. Он ласково усмехнулся. В его глазах мелькнул огонёк — тот самый, который появляется у охотника, увидевшего дичь редкой породы. Не агрессия. Не гнев. А азарт. — Фёдор его не контролирует. Он его... терпит, — начал рассуждать Мори, вглядываясь в больничным двор. — Значит, Дазай нашёл трещину... В человеке, которого, казалось бы, ничем не сдвинешь, — он провёл пальцем по подоконнику. — А если подтолкнуть чуть сильнее?.. Он замолчал. На несколько долгих секунд. Потом, неожиданно резко, включил лампу ярче. Взял с полки новую папку, нетронутую. Чистую. Без маркировки. На обложке он написал от руки: «Осаму Дазай. Наблюдение. Линия I» И затем — как бы невзначай — щёлкнул по кнопке под столом. Раздался тихий звонок в коридоре. Где-то на нижнем этаже загорелась красная лампа. Кто-то получил приказ. И в тишине, прежде чем он снова сел, Мори сказал: — Посмотрим, насколько далеко он готов зайти, прежде чем начнёт понимать, что это мы изучаем его.