Жизнь после

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Мидория стал полноценным преподавателем. Поначалу каждый день был настоящим вызовом. Дети были разные — кто-то замкнутый, кто-то агрессивный, а кто-то просто не верил в него как в учителя. Но он не сдавался. Он приходил раньше всех, уходил позже. Наблюдал, слушал, подмечал каждую деталь. Учился на ходу, как когда-то учился быть героем. Иногда после патруля он приходил с тёмными кругами под глазами, но всё равно первым заходил в кабинет. Иногда посреди ночи записывал наблюдения по своим ученикам, а по утрам вновь стоял перед ними, будто и не спал вовсе. Бывали дни, когда он путал расписание, забывал поесть, но стоило кому-то из учеников подойти с вопросом — он тут же оживал, сосредотачивался и объяснял, пока тот не поймёт. Особенно тяжело было находить общий язык с детьми, у которых нестабильные причуды или тяжёлый характер. Кому-то нужно было больше терпения, кому-то — чёткие границы, а кого-то просто надо было слушать. Он знал, что каждый из них нуждается в подходе. Он это чувствовал. И даже когда у него не получалось, он не сдавался. Исправлял ошибки, извинялся, если был резок. Он был живым примером упорства. Но сложнее всего было совмещать преподавание с героической работой. Порой вызовы приходили внезапно. Как в тот день, когда он вёл урок для первого класса. На доске был план схемы стратегий с разными типами причуд. Ученики с интересом рисовали свои варианты, когда запищал его коммуникатор. Он посмотрел на экран, и глаза его тут же посерьёзнели. — Простите… — выдохнул он. — Экстренное задание. Он отдал планшет помощнику и бросился из класса, даже не сняв преподавательский жилет. В тот день он задержал грабителя, угрожавшего детскому саду, и вернулся только под вечер. В мятом костюме, с выбившейся прядью, но всё же успел вернуться ко второму классу — провести хотя бы короткую консультацию. Ученики сначала удивлялись. Потом привыкли. А потом начали уважать. Они видели, как он работал — не просто как учитель, а как герой. Видели, как он слушал, запоминал, помогал. С каждым месяцем их взгляды менялись. В классах становилось тише, во взглядах — интерес, а в вопросах — глубина. Он начал замечать, как дети между собой обсуждают то, что он говорил на уроках. Кто-то подходил за советом по улучшению своей причуды, кто-то приносил тетрадь с вопросами по тактике. Мидория отвечал каждому. Однажды утром, разбирая корреспонденцию в учительской, он заметил запечатанный конверт с официальным штампом и золотым узором. Внутри было приглашение: выездной семинар для учеников, показательные выступления, практические задания, участие героев-лекторов. Внизу была приписка: "Приглашение распространяется на один класс. Выбор за преподавателем". Он сидел над письмом несколько минут, а потом встал и направился к доске объявлений. В течение дня он зашёл в каждый класс, где преподавал. — У меня для вас вызов, — говорил он с той самой лёгкой, но уверенной улыбкой. — Мне пришло приглашение на выездной семинар. Но поехать сможет только один класс. Я выберу тот, у кого будет самая высокая средняя успеваемость. И поверьте — я буду учитывать всё: дисциплину, практику, тесты, активность на занятиях. Только лучшие поедут. Сначала было молчание. А потом, уже к обеду, началась бойня. Ученики в один голос начали шептаться между собой, составлять графики, списки, планы. Некоторые начали приходить раньше уроков, просить дополнительную литературу, консультироваться. Один из классов даже предложил проводить вечерние самостоятельные тренировки на стадионе — только чтобы обойти конкурентов. Кто-то начал вызубривать теорию по стратегиям, кто-то — пересматривать свои прошлые ошибки в контрольных. И каждый пытался доказать, что именно их класс достоин поехать. В учительской учителя переглядывались. Один из старших преподавателей поднял брови: — Что с ними случилось? — Видимо, зелёный в них огонь зажёг, — усмехнулся другой. — Ага. Я сегодня впервые видел, как пятый "Г" сам по себе заткнулся, — вставил третий. — Просто потому, что им надо было повторить тему по совместимости причуд. — Так-то, — буркнул кто-то. — Он, конечно, слишком рвётся… Но глянь, как дети включились. Даже искра в глазах появилась. Мидория в это время стоял в коридоре, глядя в окно, пока за его спиной шумно проходили ученики с книгами и планшетами. Он устало потёр шею и улыбнулся. Его глаза, хоть и с тенью недосыпа, всё же светились. Это была не борьба. Это было движение. И дети — шли за ним. Дни шли один за другим, и с каждым днём усилия учеников становились всё более заметными. В классах царила редкая сосредоточенность — в воздухе висело напряжение, будто надвигается экзамен всей жизни. Таблицы с графиками успеваемости, списки тем, которые нужно повторить, заметки по каждому предмету — всё это появилось на стенах, досках, даже на шкафчиках. Мидория наблюдал за всем этим с тем тихим восхищением, которое чувствуют герои, когда спасённые ими люди начинают строить свою новую жизнь. Он частенько подходил к дверям других классов, где шёл не его урок, и незаметно заглядывал внутрь. Стоял, сложив руки за спиной, и смотрел, как его ученики тянут руки, обсуждают, рисуют тактические схемы на доске. Иногда он заходил, садился на свободный стул в конце класса и просто наблюдал, молча, с мягкой улыбкой на лице. Ему были известны все результаты контрольных. Он получал их мгновенно, просматривал, делал пометки. Если у кого-то были слабые места — приглашал поговорить. Он не осуждал, не давил — он помогал. Некоторые из учеников сами приходили после уроков, иногда по двое-трое, с горящими глазами, прося разобрать ту или иную тему. — Покажите, как правильно рассчитать силу удара при активации причуды! — Я хочу придумать новую форму использования своей способности. Можете посмотреть? — А у меня стабилизатор горит на третьем уровне — это плохо? И он помогал. До самого вечера, до тех пор, пока последний не уходил. Иногда он приносил из дома сладости или угощал всех фруктами. Говорил, что хорошая работа должна вознаграждаться. Ученики сначала удивлялись, а потом стали стараться ещё больше. Он не жалел времени. Не жалел сил. Он видел — у них загорелись глаза. У них появилась цель. И ради этого он был готов на всё. Однажды вечером, когда он, наконец, вышел из кабинета, в коридоре его уже ждал Бакуго. Молча стоял, прислонившись к стене, с сумкой на одном плече. — Ты совсем охренел, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты на себя в зеркало смотрел? Мидория только улыбнулся, собираясь ответить, но не успел — Бакуго протянул руку и легонько треснул его по лбу. — Ты же весь выжат. На чём держишься? На соплях и энтузиазме? — Ну, не совсем… — попытался было возразить Мидория, потирая лоб. — Хватит уже, иди. Сиди. Через полчаса они сидели на скамейке за зданием школы. Вечер был тёплый, с неба сыпались первые звёзды. Бакуго молча достал из пакета бутылку крепкого сакэ, открыл и сделал глоток. Рядом, чуть склонившись, сидел Мидория с банкой газировки в руках. — Я… рад, — сказал он, глядя вперёд, на двор. — Они стараются. Они реально стараются. У них есть цель. И если ради этого мне надо пахать сутками — я не против. Я правда рад. Я… Он вдруг замолчал. Где-то рядом, едва слышно, прозвучал тихий голос: — А как же я? Он обернулся. — Что? Но Бакуго не повторил. Он только нахмурился, отхлебнул ещё, и отвернулся, уставившись в небо. Напряжённый, раздражённый, будто сдерживал что-то. — Эй, — Мидория наклонился ближе. — Ты что-то сказал? — Отвали, — буркнул Бакуго, отставляя бутылку в сторону. — Сам придумай. Он встал и ушёл к деревьям, оставив Мидорию сидеть в тишине с тёплой газировкой в руке и лёгким, непонятным волнением в груди. Газировка в руке Мидории давно уже выдохлась, но он всё ещё сидел на скамейке, прислушиваясь к редким звукам вечернего города. В воздухе повисла тихая прохлада — не резкая, но настойчивая, будто ночь постепенно затягивала небо одеялом. Где-то за деревьями снова послышались шаги. Вернулся Бакуго. В руках — та же бутылка, почти пустая. Он плюхнулся рядом, и, не глядя, сделал ещё один глоток. — Ты задолбал, — пробурчал он. — Всегда ты, блядь, идеальный. Всегда везде ты. И все: «О, Мидория-сенсей», «О, Деку, ты нас спас!», «О, какой ты вдохновляющий». Ха! Он смеётся — нервно, хрипло, почти срываясь на хрип. — А сам-то? Спишь по два часа, жрёшь какую-то хрень, бегаешь, как ошпаренный, будто снова пытаешься всех спасти, — он резко повернулся, указывая пальцем на него. — Но ты не можешь! Никто не может, понял? — Каччан… — осторожно начал Мидория. — ЗАТКНИСЬ! — выкрикнул тот, и прохожие на тротуаре обернулись. Мидория поднял руки, извиняясь взглядом. — Всегда ты всё делаешь правильно! А я?.. А мне что — стоять рядом и просто смотреть? Он сжимает бутылку, так что пальцы побелели, и тяжело дышит. Лицо его горит, щеки покрыты румянцем. Возможно, из-за алкоголя. Возможно, от злости. Или и то, и другое. — Всё. Ты пьян, — Мидория встал. — Пошли домой, ты совсем разошёлся. — Не поеду я к себе! — буркнул Бакуго, пошатываясь. — А ты куда, в штаб? Ты сам еле на ногах держишься! — Тогда давай такси… — Чтоб ты свалил? — его ладонь сжалась на рукаве Деку. — Ни хрена! И прежде чем он успел что-то ответить, Бакуго резко потянул его за собой. Шёл, спотыкаясь, упрямо, через весь квартал. Поддерживаемый, ругающийся, но идущий вперёд, пока не оказался в квартире Мидории. — Сюда, — выдохнул зелёноволосый, открывая дверь и пропуская его внутрь. — Ложись. Отдохни. Я… Но Бакуго только шумно хмыкнул и вдруг толкнул его — не сильно, но достаточно, чтобы тот отлетел на диван. Сам же рухнул следом. Колени вжались по бокам, руки упёрлись по краям. — А как же я? — снова прошептал он, почти у самого лица. Тепло от тела, от дыхания, запах алкоголя, кожи, слегка гари от причуды — всё смешалось. Мидория смотрел на него, не понимая. — Что?.. Каччан, что ты… Но тот не ответил. Просто остался над ним, тяжело дыша, с дрожащими губами. И тогда Мидория заметил — по щекам Бакуго скатывались слёзы. Настоящие. Прямые, обжигающие. — Какого чёрта… — выдохнул он. — Ты не видишь. Ты никогда не видишь, — голос срывался. — Я рядом. Всегда был. Я — не ученик, не подчинённый, не герой с отчётом. Я — просто я. А ты всё гонишься за своей грёбаной мечтой. Он опустился лбом ему на грудь, рывком вдыхая воздух, будто не хватало. Мидория замер. Его сердце билось быстро, тревожно. В голове метались мысли, слова, но ни одно не шло с губ. Он просто поднял руку и осторожно положил её на спину Бакуго. Тепло. На дрыв. И боль, которую он давно не замечал. Мидория тяжело сглотнул. Сердце билось громко, словно эхом отдаваясь в груди, и каждый удар становился всё громче, когда он чувствовал вес Бакуго над собой. Он осторожно положил ладони на его плечи, пытаясь мягко подтолкнуть его, отвести. —Каччан … тебе нужно отдохнуть. Ты… Бакуго не шевелился. Только сильнее прижался лбом к его груди. Его плечи вздрагивали — то ли от алкоголя, то ли от душевного надлома. Голос прорвался с хрипотцой и неожиданной мольбой: — Заметь меня… хоть раз. Прошу тебя. Не как героя. Не как ученика. Просто как меня. Меня… настоящего. Мидория замер. Не знал, что сказать. Сердце сдавило тугой петлёй. Он не понимал, почему Бакуго так зол, почему плачет, почему весь его голос, взгляд, тело были наполнены такой отчаянной болью. Он привык к его гневу, к бурям, к напору — но не к этому. Не к просьбе, произнесённой вполголоса, почти шепотом. — Я... Я вижу тебя, — тихо сказал он, но сам не поверил этим словам. Бакуго поднял лицо. Глаза — красные, вспыхнувшие, обожжённые слезами. Алые, опасные, как всегда, но в этот момент — такие живые. Страшные, как он сам сказал. Но для Мидории они были другим. Он всегда считал их невероятными. Чистыми, сильными, настоящими. Настолько, что в них невозможно было не утонуть. — Твои глаза… — прошептал он. — Они всегда были самыми красивыми. Он не знал, что заставило его сказать это. Слово за словом, будто само вырвалось из глубины души. И, возможно, часть его уже знала, что это правда. Он просто боялся этого. Боялся ошибиться. Он не успел ничего добавить. Бакуго потянулся вперёд, резко, почти болезненно, но с каким-то отчаянным трепетом. Их губы соприкоснулись. Сначала неловко, сдержанно, как будто оба не до конца верили, что это происходит. А потом глубже. Дольше. Слишком честно. Слишком откровенно. Они замерли, дыша тяжело, лбами прикасаясь друг к другу. Мидория смотрел на него. Долго. Глубоко. Как будто впервые по-настоящему. И тогда он поднял руку, крепко сжал пальцы Бакуго в своих, поднёс её к губам и легко поцеловал в костяшки. — Я всегда смотрел только на тебя, — выдохнул он. Бакуго не ответил. Только смотрел в его глаза. Как будто наконец-то услышал то, чего так долго ждал. Утро выдалось тихим. Солнечные лучи едва пробивались сквозь занавески, лениво скользя по комнате. Мидория проснулся на диване, слегка поморщившись от затёкшей шеи. Он приподнялся на локтях, взгляд блуждал по комнате, в поисках знакомой фигуры. — Каччан?.. — позвал он хрипловато. Ответа не последовало. Он поспешно поднялся, прошёл по коридору босиком, прижимая ладонь к затылку. Запах еды ударил в нос — обжаренные яйца, тосты, что-то обжариваемое на сковороде. Он выглянул на кухню и замер. Кацуки стоял у плиты, спиной к нему. Рубашка слегка смята, волосы растрёпаны, но всё равно он выглядел собранным. Почти. — Ты рано встал, — пробормотал Деку, делая шаг ближе. Кацуки дернул плечом, не поворачиваясь. — Кто-то же должен готовить, раз ты сам как мокрая тряпка с утра. Мидория улыбнулся, подойдя ближе. Он хотел заговорить. Спросить. Уточнить. Всё ещё не до конца веря, что это действительно случилось. Но как только он потянулся к нему, чтобы слегка коснуться локтя, Каччан тут же отпрянул. — Не начинай, — резко бросил он, не глядя. — Не думай, что раз я вчера... — голос оборвался, и он скрипнул зубами. — Это было не просто так. Я серьёзно. Понял? Мидория приподнял брови, удивлённо, но с мягкой улыбкой. — Я и не думаю иначе. Я бы никогда не стал играть с твоими чувствами, Каччан. Кацуки наконец обернулся. Глаза — удивлённые, широкие, чуть дрожащие руки сжимали вилку. Он пару секунд просто смотрел на него, будто проверяя, не врёт ли он. А потом неожиданно шагнул вперёд, притянул его к себе и крепко прижал. Большое, горячее тело обвило его, грудь Кацуки прижалась к его груди, и Мидория без колебаний обнял его в ответ, вдыхая знакомый запах: дым, специи, немного кофе. — Идёт, — тихо сказал он. Кацуки не ответил. Только выдохнул ему в макушку и накрыл губами в кратком, но мягком поцелуе. Потом, словно ничего не произошло, он отстранился, развернулся к плите и бросил: — Садись. Завтрак остынет, если будешь мяться. Мидория рассмеялся, присаживаясь за стол. Яичница с сыром, тосты, обжаренные овощи. Всё просто, но с заботой. Он ел с аппетитом, украдкой поглядывая на Кацуки, который ел молча, сосредоточенно, не ворчал, не агрессировал, даже не фыркал. И именно это больше всего его удивляло. Но он ничего не сказал. Он просто ел рядом с ним, наслаждаясь этим утренним спокойствием, впервые ощущая, что теперь что-т о изменилось. И, возможно, навсегда.