War Games

Сегодня предстоял день отдыха. Шэнь ждал его с нетерпением. Генералу и его совету нужно было решить, будут ли они переправляться через воду или останутся на этом берегу для следующего этапа путешествия. Как только они свернут в реку, корабли будет трудно спрятать. К тому же вскоре они начнут приближаться к цивилизации, деревням и фермам, что было неоднозначным благословением. Они отчаянно нуждались в припасах, но скрыть их передвижение будет невозможно. Впрочем, это было заботой на завтра. Сегодня же все могли отдохнуть и насладиться передышкой. Однако Шэнь не собирался отвлекаться от работы, ему по-прежнему нужно было придерживаться привычного распорядка дня, следить за своей ротой и решать все многочисленные логистические проблемы, связанные с перемещением большой группы людей. Кроме того, у него вошло в привычку встречаться с Хакодой каждое утро за чаем, чтобы рассказать ему о детях. Потом они шли через лагерь, чтобы бедняга мог не слишком незаметно проведать сына. — Утречко, — поздоровался Шэнь, дав Хакоде кружку крепкого чая. Хакода хмыкнул, устало хлопая глазами. Шэню не совсем удалось сдержать улыбку. Он всё равно сомневался, что Хакода её увидит, тот ещё был слишком сонный. Они пошли по обычному пути через лагерь. Палатка мальчиков стояла в середине, у злоумышленников не было шансов проскользнуть ночью. Когда они приблизились, изнутри раздались резкие крики, а затем Зули выскочил из палатки, словно его преследовал сам Озай. Он босиком и в спальной одежде нёсся к лесу. Сердце Шэня замерло. Что бы это ни было, у него будет болеть голова до конца дня, это он точно знал. На мгновение он засомневался, стоит ли ему погнаться за парнем или сначала взглянуть на Сокку. Хакода не стал раздумывать и побежал к палатке, как раз вовремя, чтобы встретить сына, когда тот выбежал наружу. Он был полураздет и весь в крови. — Сокка! — сказал Хакода, в ужасе повысив голос. Сокка прижал одну руку к лицу. Из-под неё сочилась кровь, стекая по подбородку, подобно жуткой военной краске. — Я в норме, я в норме. Куда он пошёл? — хрипло спросил он. — Сокка, что произошло? — спросил Хакода, перейдя от тревожного родительского тона к властному. Он отдёрнул руку сына от его лица, чтобы увидеть повреждения. Похоже было на сломанный нос. Много крови, но без зияющих ран. — Это нечаянно, — сказал Сокка гнусавым и приглушённым голосом. — Ли приснился кошмар. Страшный. У него такого ещё не было. Он ударил меня в лицо и испугался крови. Но со мной всё нормально. Лицо Хакоды стало суровым и серьёзным. — Ты пойдёшь к лекарю. Это нужно исправить. — Нет! Мне нужно… — Да, Сокка, — строго перебил Хакода. — Это не просьба, а приказ. Капитан Шэнь найдёт Ли и проследит, чтобы он был в порядке. Шэнь воспринял это как приказ, завёрнутый в просьбу, коим тот и являлся. Он кивнул. Глаза Сокки вспыхнули, яростно и с вызовом. Шэнь был рад оставить их в покое, ему не хотелось в это вмешиваться. К тому же время не терпело отлагательств, и догнать Зули до того, как он попадёт в беду, было куда важнее. Он послал своих людей вперёд, чтобы расширить периметр: возможно, парень пробрался мимо дозорных, а он будет сидячей уткочерепахой, если на его пути окажется Народ Огня. Оставалось надеяться, что его собственные солдаты не станут лезть на рожон, если мальчик не в себе. Ему вряд ли хотелось лишних свидетелей своей паники, но безопасность была прежде всего. Зули сидел на небольшой поляне, сгорбившись, схватившись руками за голову. — Ли? — Шэнь намеренно использовал имя, которое тот предпочитал, а не стал дразнить, как обычно. — Отвали, — сказал Зули, его сиплый голос дрожал. — Отвали. Приблизившись, Шэнь увидел, что он плачет, его щёки были мокрыми от слёз. Это будет непросто. По его опыту мальчики-подростки, как и солдаты, не любили, когда их эмоциональная уязвимость выставлялась напоказ. Подойдя ближе, он понял, что всё может закончиться ещё хуже, чем он предполагал: дыхание мальчика было на грани гипервентиляции, а глаза были не сфокусированы, как в то время, когда он пырнул Хакоду. — Ли? — Отвали! — снова сказал Зули, скорее прорычав. Шэнь не был уверен, насколько он осознавал происходящее. Он стал следить за движениями Шэня, его блестящий правый глаз смотрел на него, не отрываясь. В его взгляде было что-то помимо гнева, некий оттенок страха и отчаяния, от которого у Шэня волосы встали дыбом. — Ли, я не… — Он собирался сказать «не собираюсь тебя трогать», но ему не хватило времени. Мальчик быстрее, чем Шэнь мог отреагировать, двинулся и нацелился ногой прямо в лицо Шэня. Тот едва успел отразить удар, который пришёлся по руке, и у него подскочил адреналин, пустив сердце в привычный стремительный ритм. Он отступил назад, чтобы дать мальчику немного пространства, а себе — свободу движения, если придётся действовать. Но Зули уже последовал за ним. Похоже, он жил в убеждении, что лучшая защита — нападение, и он собирался выложиться по полной, как всегда. Он быстро опустился, крутанулся и сильно и резко ударил по ногам Шэня, заставив того грохнуться на землю. Стыд и срам. Вероятно, ему стоило перестать вспоминать тощего, разбитого мальчика, каким был Зули, когда тот прибыл в лагерь, и думать о нём как о перепуганном, но решительном и беспощадном существе, каким он был во время приступа Сокки. — Ли, хватит! — велел он. Но мальчик уже не слушал. Он набросился на Шэня, повалив его обратно в грязь, выбил из него воздух и, обхватив ногами за талию, нацелился кулаками в лицо. Его ударам не хватало координации, они были слишком злыми, слишком отчаянными. В противном случае, Шэнь был уверен, они нанесли бы серьёзный урон. Как бы то ни было, Зули нанёс удар, который мог сломать ребро, и один, который точно набил ему синяк на глазу. Мальчик был силён, и у него была подготовка, хотя большая её часть начисто пропала в его бессильной злобе. Но Шэнь был больше, сильнее и служил в армии с тех пор, как этот сопляк родился. Он не хотел усугублять ситуацию, но и не собирался позволять мальчишке избивать его до смерти. Отразив следующий удар, он схватил худое запястье и крепко сжал его. Другой рукой Зули принялся царапать его лицо и руки. От рьяного отчаяния, с которым он пытался сражаться, сердце обливалось кровью, но не до такой степени, чтобы Шэнь готов был потерять глаз. На его руке уже были следы от зубов, не хватало ещё и царапин. Шэнь поймал другое запястье и с помощью своих размеров и веса опрокинул мальчика, придавив его к земле. Ноги Зули дико брыкались, и Шэнь перевернул его на живот, наполовину сев ему на спину и крепко прижав его руки к земле. Парень рычал и вырывался, упираясь в жёсткую траву под собой. — Ли, успокойся. Прекрати сопротивляться, и я тебя отпущу. — Духи, но ему хотелось бы так сделать, не рискуя жизнью. Зули издавал крошечные, напуганные злобные звуки, изворачиваясь и почти рыча во всю глотку. Учитывая, что Шэнь был буквально вдвое больше его, удержать его было невероятно трудно. — Ли, хватит, пожалуйста. Спокойно. — Он жалел, что не знал его настоящего имени, возможно, на это мальчик бы лучше отреагировал. Вместо этого тот корчился и метался в грязи, как разъярённый угорь на суше. Шэнь понимал, что их нынешнее положение никому из них не было выгодно. Учитывая природу последней травмы Зули, лежащий на нём и сковывающий его руки солдат, вероятно, приносил гораздо больше вреда, чем пользы. Он ненадолго задумался, как лучше поступить. Он не мог рисковать увечьями, но и не мог таким образом добиться чего-то положительного или как-либо его успокоить. — Так, малой, давай лучше присядем, — сказал Шэнь, хотя сомневался, что Зули воспринимал его слова. Не получив ничего в ответ, кроме очередного низкого, напуганного, полного гнева рыка, Шэнь перекатился в сидячее положение, крепко ухватившись за руки Зули и слегка задыхаясь от напряжения. Духи, но он был сильный, этот недоносок. Он притянул Зули поближе, когда тот попытался извернуться, и мальчик оказался практически у него на коленях, прижатый к груди Шэня и обращённый лицом к лесу. Шэнь скрестил покрытые шрамами запястья Зули на передней части его туловища, крепко держа его и ограничивая движения. Зули пытался откинуть голову назад, чтобы ударить его, но Шэнь предвидел это и надёжно удерживал его на месте. Тот впился пятками в грязь и извивался, пытаясь достать зубами до шеи Шэня и укусить. Его было невероятно трудно держать под контролем. Если бы Шэнь хоть на секунду ослабил хватку, ему могли бы выгрызть горло. Наверное, разумнее было бы держать его прижатым к земле, но Шэнь мог признаться себе, что просто не в силах был выносить испуганные звуки, которые тот издавал, не в силах смириться с тем, что сам был им причиной. Было откровенно поразительно, как тот продолжал дёргаться. Шэнь запыхался, просто пытаясь удержать его на месте. — Ли, успокойся. Когда ты успокоишься, я тебя отпущу, хорошо? — Никакого успокоения в ближайшее время не намечалось, и он забеспокоился, как сильно держит тонкие запястья в своих больших руках. — Зули? Зу? Это ведь осталось от твоего настоящего имени, да? — спросил он голосом настолько низким и мягким, каким мог его сделать. Он старался негромко говорить с ним о несущественных вещах, о своей страусовой лошади, о том, как хорошо выглядят её перья, с тех пор как Зули начал о ней заботиться, и о том, что Шэнь по-прежнему подбрасывает ей лакомства, хотя и смеётся над Зули за то, что тот делает то же самое с их с Соккой лошадью. Он говорил о конджи, которое они ели на завтрак. У него было немного приправленного масла и уксуса, которые он планировал добавить для пикантности. Он подумывал предложить немного Хакоде, но, может, он даст и мальчикам, если они захотят. Он говорил о погоде, о лесе и о своём родном доме, который находился далеко-далеко. Конечно, сейчас там были лишь выжженные, заброшенные крестьянские угодья, но этого он не упоминал. Казалось, ничего не работало, но в итоге, наконец-то мальчик перестал так сильно брыкаться и, тяжело дыша, припал головой к груди и шее Шэня. — Ты снова с нами? — спросил Шэнь, поглаживая подбородком пушистые чёрные волосы. Ответ занял несколько секунд, но в конце концов Зули слабо кивнул. — С Соккой всё в порядке, — сказал Шэнь. Он подумал, что ему, вероятно, нужно было это знать, поскольку неясно было, что послужило началом этого инцидента — ночной кошмар или то, что он причинил другу боль. Но что бы это ни было, оно явно уже тяготило его долгое время. — Я ранил его, — прошептал Зули. — Я знаю, но ты не забивай голову. Его нос наверняка будет разбит ещё кучу раз за его жизнь, его рот точно этому поспособствует. Зули издал звук, который можно было бы назвать смехом, если бы в нём осталось хоть немного сил или настроя. — Я не хотел. — Я знаю. Он тоже знает. Тебе приснился кошмар, как мне кажется. Из Зули вырвался всхлип, и он подавил его чистым усилием воли. — Всё… всё было в порядке. У меня не было кошмаров на корабле. Раньше были. Всё время. Но на корабле они пропали. — Пару мгновений он просто дышал, неровными и неспокойными движениями. — Я подумал, может, их больше не будет. Что хоть что-то хорошее из этого вышло. Но теперь это. — Он сделал ещё несколько коротких вдохов, его тело напряглось и задрожало, как Шэню показалось, от страха или от воспоминаний о нём. — Я не знал, что это был сон. А там был он, и я запаниковал и ударил его. — Он вскрикнул высоким и слабым голосом: — Зачем я его ударил?! Шэнь решил отпустить его запястья: стоило рискнуть, чтобы дать ему немного свободы двигаться, если ему она была нужна. Вместо того чтобы напасть на него, Зули скрючил руки, вцепив их друг в друга, словно искал утешения в самом себе. Шэнь провёл широкой ладонью по вспотевшему лбу мальчика. Он пылал от паники и стресса. — Просто дыши со мной в унисон. Не перенапрягайся. Тебе не нужно ничего говорить, можешь остаться здесь или уйти. Просто дыши со мной в одном ритме, хорошо? — Зачем я его ударил?! — Всё в порядке. — Нет! — В голосе Зули снова прозвучало что-то близкое к панике. — Он сказал, что сделает Сокке хуже, если я буду сопротивляться, зачем я его ударил?! Шэнь не сразу понял, что он говорил не о том, что ударил Сокку, а о том, что ударил человека из своего кошмара. Предположительно, того, кто изнасиловал его. — Ты ничего не сделал. Это был сон, просто сон. — Шэнь не думал, что ему особенно хорошо удавалось утешать детей. С солдатами было гораздо проще, он знал, что говорить им, как отвлечь или что пообещать. Это была неизведанная территория. — С Соккой всё будет в порядке. Он ещё мучил Хакоду, когда я пришёл за тобой. — Кто творил подобное с детьми? Что за люди? Кто получал от такого удовольствие? — Ты в безопасности, — добавил он. — В безопасности? — выплюнул Зули. — Слишком поздно. — Он снова напрягся всем телом, наклонился в сторону и со всей силы ударил кулаком по грязи. Он отпрянул и сделал это снова и снова, издавая очередной ужасный звук. Казалось, он пытался тихо кричать или, может, был так взволнован, что не мог найти голоса. Как бы ему ни нужно было выплеснуть гнев, он мог серьезно себе навредить, и Шэнь слегка встряхнул его. — Ладонью, Ли! Шлёпай ладонью. Не рискуй себе что-нибудь сломать. — Он не слушал, и Шэнь мягко, но решительно потянул его назад. Шэнь наполовину ожидал, что его снова атакуют, но в этот раз Зули не стал отбиваться, снова прислонился к нему и затрясся от напряжения и стресса. — Хорошо? Можешь остаться здесь или уйти, только не покалечь себя, ладно? — Зули ничего не сказал. Он снова подался вперёд, и его сильно вырвало. Он не ел со вчерашнего вечера, и тошнить было нечем. Бедный. Шэнь мог честно сказать, что за всю свою службу не видел такой острой, жестокой физической реакции на травму. В мальчике было много злобы, и он не думал, что она была вызвана лишь недавними неприятностями. Это были годы гнева и мучений. Когда его перестало тошнить, Зули вновь припал головой к шее Шэня, дыша с ним в унисон. В его теле уже было что-то спокойнее, хотя отчасти это мог быть тот факт, что он просто так утомился, что в нём ничего не осталось. Зули удивительно хорошо вторил его дыханию. Это была техника, к которой он привык или, по крайней мере, с которой был знаком. И она работала, он успокаивался и потихоньку возвращал себе контроль над собой. — Почему это произошло сейчас? — прохрипел Зули. Неясно, был вопрос риторическим или нет, но Шэнь всё равно решил ответить. — Ты пережил травму, немудрено, что у тебя такая реакция. Как и у Сокки в тот раз. — Я был в порядке. — Слушай, парень. Я не один раз проходил через такое. Проходил сам, видел, как солдаты в моей роте через это проходят. Это часть войны. Иногда тебе нужно почувствовать себя в безопасности, пока это не выйдет наружу. Ты был один среди незнакомцев. Я знаю, что у тебя был Сокка, но ты ещё был окружён солдатами, и это чувствовалось как угроза. Ты ещё был готов сражаться. — Он откинулся на руку, и тело Зули последовало за ним, вялое и изнеможённое. — Ты начал осваиваться, и теперь тебе уже не так страшно, накопленная реакция на случившееся начинает проявляться. Понимаешь? Зули кивнул, глубоко дыша. Не так себе Шэнь представлял своё утро, когда проснулся. Он полагал, что иметь дело с подростками, не подвергшимися травме, было не так сложно. Но, может, и было, откуда ему знать? Он сам записался в армию, как только уже выглядел подходящим для этого по закону, а его капитан не терпел никакой подростковой чепухи. Он снова провёл рукой по лбу Зули, вытерев пот и предложив немного тепла. Мальчишка прильнул к нему, и в груди Шэня страшно защемило. Он найдёт этого адмирала и выпотрошит. Нет, кастрирует, а потом выпотрошит. Некоторое время они сидели молча, ровно дыша, в неярком утреннем свете, пробивающемся сквозь густые заросли деревьев. Зули зашевелился. — Почему у вас нет пучка? У другого капитана, который засранец, есть, и у генерала. И у большинства ваших солдат, — тихо, устало промямлил он, что подчёркивало его лёгкую шепелявость. — У вас короткие волосы. Почему? Вопрос застал Шэня врасплох. Он вздохнул. — Я их отрезал. — Зачем? — Когда умер мой брат. — Не лучшее время для воспоминаний об этом. Казалось, неважно, сколько проходило времени, его вечно пронзала такая же острая боль, как в тот день. — Вам было стыдно? — спросил Зули. Очередные заморочки Страны Огня. Волосы Зули явно были отрезаны адмиралом, как и у Сокки, и, если его воспитали там, он сильно чувствовал потерю. — Нет. Ну, с какой-то стороны, наверное, было. Он был моим младшим братом. Я хотел заботиться о нём, оберегать его. Но я не смог. Я не выполнил свою самую важную задачу, так что да, думаю, это было неким позором. — Он не думал, что мог словами объяснить, почему сделал это, бурность своего горя и что он пообещал своему погибшему брату, ради справедливости, ради него и ради их народа. — Он погиб на войне? — Да, — тихо сказал Шэнь, ненадолго отдавшись воспоминаниям пламени и криков, мучений, страха и утраты. — В осаде Ба Синг Се. Зули напрягся. Много чего могло быть этому причиной. Шэнь слишком устал, и ему было слишком горестно, чтобы обходить их стороной. — Ты тоже там кого-то потерял? — спросил он. Зули долго молчал, почти не двигаясь. — Двоюродного брата, — наконец сказал он. — Вы были близки? Зули пожал плечами, едва пошевелив ими. — Он был добрый. Читал мне книги. Всё пошло не так, когда он умер. — Его пробила дрожь. — Всё изменилось. Моя мать… — Он закрыл глаза и вдохнул. Шэнь гадал, к какой стороне семьи принадлежал двоюродный брат, за какую сторону войны он погиб. Он подозревал, за сторону отца. Но он не мог упрекнуть ребёнка в привязанности, даже если она исходила от Народа Огня. Однако это вызывало еще больше вопросов. Что в той смерти послужило толчком к переменам в его семье? И как она была связана с матерью? Всегда существовала вероятность, что двоюродный брат был законным ребенком отца, и «двоюродный» было удобным и более нейтральным способом описать его и их родственные отношения. У него было много вопросов, но он не хотел их выпытывать, когда мальчик был в таком хрупком эмоциональном состоянии, а травма делала его уязвимым к манипуляциям. То, что он был так открыт, уже удивляло, и Шэнь не хотел перегибать палку, если этого можно было избежать. Его любопытство могло подождать. Возможно. Посидев немного в тишине, Зули вдруг осознал, что сидит на коленях у Шэня. Он отскочил в сторону, угодив острым локтем в больные рёбра Шэня, и прислонился спиной к дереву, его лицо покрылось румянцем. Шэнь мужественно удержался против того, чтобы подшутить над ним. Вряд ли это будет хорошо воспринято. Парень выглядел совершенно безобразно. Слёзы совсем не способствовали его бледной коже, и его лицо сильно покраснело и слегка опухло. Он попытался вытереться рукой и только размазал по лицу сопли, что было одновременно отвратительно и как-то смешно в печальном смысле. Зули на мгновение встретился взглядом с Шэнем, затем отвёл глаза. — Три года назад мне казалось, что я всё потерял. Я не хотел сдаваться, но у меня ничего не было. Пару месяцев назад я снова нашёл надежду. Затем Джао попытался забрать её у меня. Я сопротивлялся ему как мог, но проиграл, — сказал он в той странной манере, прерывисто, с какой говорил, когда описывал события. — Когда он поймал меня, мне казалось, они отняли у меня всё, что могли. — Он сделал паузу и с трудом сглотнул. — Не всё. — Его лицо сморщилось, на ресницах правого глаза на мгновение задрожала влага, и он сделал несколько глубоких неровных вдохов, погрузившись в воспоминания. Затем он сцепил зубы и заморгал, прогнав слёзы. В его глазах, встретившихся со взглядом Шэня, горели решимость и злоба. — У меня осталось только одно, что он может у меня отнять, но я не позволю. Я не умру от его руки. Я лучше убью себя сам, чем он меня, если только я не смогу забрать его с собой. — Вместе с несчастьем в нём бушевала ярость. Она пылала неистовым, жарким огнём. Он будет продолжать сражаться, это точно, но Шэнь не хотел, чтобы он думал, что ему придется сражаться в одиночку. — Ли… — Я не против другого имени, — прервал Зули. Его взгляд метнулся вверх, а затем снова вниз, на грязные пальцы ног, которые впились в траву на лужайке. Шэнь слегка улыбнулся. — Зули, он больше тебя не тронет, пока я во власти это остановить. Я не дам ему тебе навредить. Зули поднял взгляд к глазам Шэня. В нём было что-то твёрдое и непокорное. — Не умирайте за меня, капитан. Я сам отвечаю за свою судьбу, за свои решения. Даже тупые. По коже Шэня пробежали мурашки. — Кроме тех, за которые отвечает Сокка? — сказал он, пытаясь отделаться от странного ощущения, прокравшегося по спине. — Да, кроме этих. Шэнь откинулся на руки. Он уже сидел в грязи, можно было и расслабиться. — Ты поговоришь с ним о своём сне? Иногда это помогает. Зули испуганно округлил глаза, очень жёлтые в утреннем свете. — Нет, нет, он не должен знать. Я не могу сказать ему. Шэнь попытался разобраться. Сокка знал, что произошло на корабле, — он ведь там был, — и не требовало особого труда догадаться, какой вид мог принять кошмар Зули. — Что ты имеешь в виду, малой? — Даже произнося это, он вспомнил: «Зачем я его ударил». Взволновался ли он, потому что ударил мужчину в своём кошмаре? Или это произошло и в реальности? — Адмирал сказал, что повредит Сокке, если ты дашь отпор? — спросил он. Зули вздрогнул и ещё немного потупил голову. Он сглотнул и закрыл глаза. Возможно, он не был готов об этом говорить, если когда-либо будет. Но ради Сокки это важно было знать. Шэнь начинал видеть нечто потенциально проблематичное. — Да, — наконец сказал Зули. — Он сказал, что если я не буду слушаться, то он будет продолжать жечь Сокку и сделает… то, что сделал со мной, с ним. С Соккой. Я не мог дать этому случиться. — Он вам обоим это сказал? — Да. Но у нас был только этот шанс, нам нужно было найти что-нибудь, чтобы взломать замок. Мне… мне казалось, у меня будет больше времени. Как тупо. У меня всё идёт не так. — Но ты здесь, на свободе. Ты ранен, но не разбит. Зули кивнул. — Он считает, что одолел меня, что довёл меня до самого дна. Он ошибается. Если жизнь чему-то и научила меня, так это тому, что я всегда могу опуститься ниже. Шэнь посмеялся. Он не был уверен, хорошо это или нет. Зули сказал это почти что с угрозой. И у Шэня складывалось впечатление, что мальчишку сможет удержать только могила. Он собирался сражаться до последнего вздоха, а потом, возможно, и ещё из чистой злобы. — Готов вернуться? Может, мы пропустили завтрак, но мы наверняка ещё что-нибудь найдём. Сегодня день отдыха, мы до завтра никуда не идём, так что время есть. — Ладно. — Зули поднялся на ноги, слегка смахнув грязь с рубашки. Занятие было довольно бессмысленное, он был сплошь ею покрыт. — Поди-ка сюда, — позвал Шэнь, вытащив из кармана носовой платок. — Зачем? — Я приведу тебя в порядок. Ты как будто катался в грязи, а ещё у тебя лицо в соплях. Выглядит противно, но можешь оставить так, если хочешь. — А. — Он показался озадаченным. — Нет, я возьму платок и вытрусь сам. — И властно протянул руку. — Да ну? — Шэнь поднял платок высоко над его головой. Глаза Зули сузились, но в них была та же искра, которая появлялась всякий раз, когда он называл Шэня «лейтенантом» или как-то вредничал по отношению к Сокке. Он сложил руки на груди. — Вы отдадите его мне. Не то я ударю вас вот… — Он протянул прямой палец и ткнул Шэня точно в то место, где ныли его рёбра. — Сюда. Шэнь хмуро хмыкнул. У мальчика хорошо был намётан глаз, раз он заметил, что Шэнь старался не трогать этот бок, когда поднимался. — Ладно, твоя взяла. Меня уже нехило побили. — Он не упустил, что перед ним не извинились за вышеупомянутые битьё, но предположил, что отчасти это было из-за смущения, так что с радостью решил забыть. Зули выхватил платок у него из руки, едва Шэнь опустил его, и принялся вытирать лицо. — Чем вас кормят в армии, что вы такой высокий? — спросил он. — Кровью моих врагов. Он словно задумался над этим, и Шэнь не был уверен, принял он его всерьёз или нет. Всё-таки он был чудноватый мальчик. — Я шучу. — Я знаю! Я пытался придумать что-то смешное в ответ. У меня не получается шутить, в отличие от Сокки. Хотя у него шутки обычно тупые. — Ну, пойдём тогда искать твою смешную половинку, а? — На это Зули тоже принял озадаченный вид. Хакода настороженно наблюдал за ними, когда они вернулись в лагерь. Сокка бросился к своему другу, на мгновение остановился, вероятно, чтобы оценить восприимчивость Зули, и потом осторожно обнял его. Зули допустил это, но не ответил на жест. Взамен он протянул руку и коснулся покрытого синяками лица Сокки, опустив уголки губ. Он наклонился и ненадолго прикоснулся лбом к его лбу. — Прости. Сокка легонько улыбнулся. — Случайности случаются, дружище, всё нормально. — Нет. — Это я буду решать, и я говорю, что всё нормально. А ты как, ты в порядке? — Угу. — Очевидно, что нет. — Хочешь, пойдём, помашем мечами? С этой идеей Зули оживился. — Угу. Сокка сделал шаг назад, затем, видимо, впервые хорошенько взглянул на друга. — Духи на небе и земле, ты весь в грязи, что случилось? Ты катался по земле, как свино-курица? — Типа того. — Зули пожал плечами, и с его рубашки посыпались кусочки засохшей грязи. Они оба смотрели, как те катятся вниз. — На моей спине сидел солдат и втирал меня в грязь. — Он дёрнул большим пальцем в сторону Шэня, и Сокка повернулся к нему, мрачно прищурив глаза. Если бы Шэнь хоть раз усомнился в том, что стремление Зули защищать друга не взаимно, то взор, которым его только что одарили, убедил бы его в обратном. Это было одновременной угрозой и обещанием, и если бы Сокка был магом огня, то Шэнь, вероятно, тотчас сгорел бы на месте. Хакода невнятно пискнул в ответ на происходящее. Впрочем, ему стоило просто смириться: неважно, сохранится ли статус-кво между мальчиками или перерастёт в более близкие отношения, бороться с этим было бессмысленно. Зули проследил за его взглядом до глаз Шэня, уставился на него с пустым выражением лица. — Всё нормально, Сокка, — сказал он спустя секунду, ответив Шэню лёгким кивком. — Идём. — Ты не хочешь переодеться в приличные штаны? И, ну, в те, которые не сшиты из грязи? — спросил Сокка, наконец оторвав взгляд и снова повернувшись к другу. — Чтобы они стали ещё грязнее? Нет, я помоюсь после тренировки. Давай пойдём к реке, мы проходили мимо по пути к лагерю. Сокка удостоил Шэня с Хакодой последним злобным взором и пошёл за другом, который направился к палатке за мечами. — В пределах периметра! — крикнул Шэнь. Оставалось надеяться, что они послушаются. Он не думал, что у него хватит сил на спасательную операцию, если они попадут в беду. Хакода осмотрел его, и он вспомнил о своих болячках. У него ныли рёбра и глаз, а на руке щипали царапины от когтей Зули. А ещё он наверняка был измазан в земле. — Насыщенное утро, — с серьёзным видом сказал он. — Ага, — сказал Хакода, — иначе не скажешь. Вы как будто проиграли в битве с саблезубым лосельвом. — Не, просто незрелой карликовой пумой. И я победил. — Что ж, кажется, ваша карликовая пума уже лучше себя чувствует, — сказал Хакода, явно желая узнать подробности, но не зная, как это сделать. Большую часть Шэнь оставит при себе — он не обещал не разглашать ничего из того, о чём говорил мальчик, но предпочёл бы не терять его доверия. Однако о некоторых вещах было необходимо сказать. — Да. В ребёнке много гнева. Много боли. — Он стряхнул с формы немножко грязи. Ему придётся переодеться, его солдатам не нужно было больше поводов поиздеваться над ним. — Я убью тварей с того корабля. Тех, кто повредили им, и тех, которые смотрели в сторону. — Встаньте в очередь, — холодно сказал Хакода. — Слушайте, кое-что всплыло. Зули сказал, что адмирал угрожал Сокке, чтобы заставить его подчиниться. Сокка знал об уговоре, но, естественно, не мог ничего сделать. Ему будет тяжело. — Лицо Хакоды напряглось. Бедняга выглядел так, словно не спал месяцами, а так наверняка и было. Шэню вовсе не хотелось нагружать его ещё больше, но это было необходимо. — Никто из мальчиков не виноват в произошедшем, но он может с какой-то стороны винить себя. Такие чувства опасны, они проникают в самую душу. Люди страшное вытворяют, когда их гложет что-то подобное. Нам нужно за ним присматривать. Хакода закрыл глаза и резко вдохнул. — У меня нет слов на то, что делали эти люди. Никаких слов, чтобы описать, в какой я ярости, — сказал он. — Спасибо, что даёте знать. Я сделаю всё что угодно, чтобы присмотреть за ним, поговорить с ним, насколько он мне позволит. — Он вновь обратил свои голубые глаза на Шэня. — Но это может остаться на вас. Я знаю, что это не ваша ответственность… Шэнь пожал плечами. — Ребята путешествуют с 54-й ротой, они её часть. Поэтому и моя ответственность. — Он хлопнул грязной рукой по плечу Хакоду. — Но дело даже не в том, что я готов сделать всё возможное, чтобы помочь этим детям, любым детям… Вы мой союзник и друг, так что и ваш сын — моя забота. Я сделаю для него всё, что в моих силах. Хакода улыбнулся, печально, но открыто. — Спасибо, капитан Шэнь. Я ценю это больше, чем могу выразить.

***

У Сокки болело лицо, и меньше всего ему хотелось тренироваться. Но у него возникло ощущение, что Зуко крайне нужно было заняться чем-то, а это казалось единственным вариантом, который мог больше всего помочь ему… разрядиться. Голова Сокки до сих пор кружилась с событий сегодняшнего утра, он по-прежнему не оправился от разбудившего его кулака в лицо. Если Зуко и снились кошмары, то он никогда их не упоминал, и в отличие от Сокки, кто регулярно будил их обоих, потея, крича и рыдая, сны Зуко были тихими, если вообще у него были. Он спал беззвучно и неподвижно, в противовес Сокке, который иногда засыпал по одну сторону от Зуко и просыпался по другую, каким-то образом переползая через или под него в течение ночи. Но то, что приснилось Зуко ранним утром, было явным кошмаром. Он хныкал и бился, а Сокка, ещё в полудрёме, мог почувствовать эти отчаянные звуки, который издавал его друг, как удар копьём в сердце. По глупости он попытался разбудить его и получил за свои успехи удар по лицу. Зуко осознал, что сделал, лишь несколько мгновений спустя — видимо, когда из носа Сокки хлынула кровь. Когда он выбежал из палатки, на его лице был написан чистый ужас. Сокка, ошарашенный, с жуткой болью в носу, пытался пойти за ним, но его остановил отец. Сокку пробила дрожь. Его отец остановил его, но он не должен был, это было не его место, хотя в какой-то мере и было. Сокку охватила такая злоба, что его зрение побелело по краям. Это было ужасающе. От шока он опомнился и всё же позволил отвести себя к Пануку, чтобы там ему вправили нос. Он не привык к такому гневу. У него был вспыльчивый нрав, он знал это, и иногда он давал волю кулакам, когда следовало бы использовать слова. До уровня Зуко с его злостью или импульсивностью не доходило, но чего-то было не отнять. Однако та волна слепой ярости, которую он почувствовал к отцу в те несколько секунд? Это был другой уровень. Сокка снова содрогнулся. Ему не нравилось терять над собой контроль, это пугало, выбивало из колеи. Ему нужно будет быть осторожнее, чтобы это не повторилось. Они добрались до реки; это была не та большая река, которую он видел на картах отца, а небольшой быстротекущий приток. Они всё ещё находились в пределах периметра лагеря, но достаточно далеко от дозорных, чтобы свободно разговаривать. Зуко молча оставил мечи на земле и принялся за выполнение нескольких упражнений для разминки. Он выглядел немного скованным, в медленных движениях чувствовалась усталость, несмотря на ранний час. Сокка задумался, что произошло с Шэнем за то время, что их не было. У Шэня, конечно, был такой вид, словно ему начистили зубы, но Зуко, если не считать пары царапин и заляпанной одежды, видимо, не пострадал. Хотя бы физически. Сокка не знал, что попытаться ему сказать. Где стоило начать? Он расставил ноги, глубоко вдохнул и начал выполнять простые формы, которые Зуко показывал ему в самом начале, ещё на корабле. От каждого шага, который не получался мягким, у него болело лицо, ему было некомфортно, и он не знал, хочет ли продолжать. Но когда он взглянул на Зуко, который, грозно нахмурившись, делал шаг за шагом, словно только это и заставляло его двигаться дальше, ему показалось, что он должен попытаться продолжить, по крайней мере, хоть чуть-чуть. — Ну, и что случилось? — спросил Сокка. — Когда ты убежал. Зуко взглянул на него, моргнул. Словно до него только сейчас дошло, где он и что делает. — Я выбежал из лагеря. А, это будет одним из этих разговоров. — Ага, ну а потом что? Шэнь выглядит так, как будто на него дикое животное напало. Ты весь грязный, но вроде с тобой всё нормально. Что случилось? Зуко поджал губы и покраснел. — Мы подрались, или, ну, я напал на него, кажется. Я не помню. Это как когда у тебя был твой отголосок. Я знаю, что сделал, но я… я как будто был не совсем там, понимаешь? Внутренности Сокки вдруг сковал безумный холодный страх. — Но ты не использовал магию? — спросил он, хотя тот явно ничего не делал — иначе Шэнь либо был бы испепелён до крошки, либо на Зуко бы надели цепи, либо ещё чего хуже. — Нет. Сокка перестал притворяться, что упражняется, и опустил меч. — Тебе повезло. Вот очень, очень повезло. Я бы подумал, что ты бы сразу что-нибудь поджёг, если бы отреагировал, не думая. Если только тебе до сих пор с этим не трудно? Прошло много времени, мне казалось, оно уже должно было вернуться в норму. Зуко перестал выполнять ката и уставился в землю. — По-моему, я мог воспользоваться магией. Я чувствую себя… слабым. Словно мне ещё нужна энергия, чтобы дойти до той точки, где я раньше был. Но я могу. Она не пропала. Раньше я беспокоился. Но я знаю, что она там. — Он протянул руку и зажёг на ладони небольшой язык пламени. Сокка нервно огляделся. — Ладно, я понял. Убери. Нам не надо, чтобы тебя ещё с этим поймали, спасибушки. Мне и так стресса хватает, чтобы ещё пытаться придумать к этому отмазку. — Я не знаю, почему не использовал магию, когда пытался с ним драться. Мне кажется, мне даже не пришло в голову. — Зуко пожал плечами. — Я привык, что не мог сделать этого на корабле, и, по-моему, я ещё наполовину был там психически. Так что я просто пользовался тем, что было, не тратя время на другое. — Хорошо, но давай постараемся, чтобы такое не повторилось, а то нам крышка, — сказал Сокка. — Да мне и не очень хочется повторять это утро, — нахмурился Зуко, ещё глядя на землю, словно у жёстких сорняков под ногами таились ответы на все его вопросы. Сокка проследил за его взглядом. Зуко так и не надел сапоги, что вряд ли было удобно. Сокка до сих пор помнил тот ужасный поход через лес, его ноги помнили, но Зуко явно просто отчаянно хотел удрать из лагеря и прийти в себя. — Действительно, — согласился Сокка. — Было… неприятно, наверное. — Ещё мягко сказано, если это было хоть чем-то похоже на его припадок. — Да даже не в этом дело! — вспыхнул Зуко, наконец встретившись с ним взглядом. — Я в один час атаковал единственных двух людей, которые ко мне добры. Даже для меня это совсем хуёво. — Его лицо скривилось, и он обрёл вид ещё грознее. — Прости, что ударил тебя, Сокка. Сокка махнул рукой. — Проехали. Я знаю, ты не хотел, так что не заводись. — Я не могу не заводиться. — Зуко звучал так, словно собирался усмирить свои страхи угрозами или кулаками. — Я знаю. — Сокка решительно взял свой меч. — Покажи мне следующие движения. Зуко кивнул, явно радуясь предлогу сменить тему. — Хорошо. Они тренировались, пока дыхание Сокки не превратилось в глухие хрипы. Даже Зуко казался усталым, но он выглядел измотанным ещё до того, как они начали. — Я всё, — сказал Сокка, опустив лезвие. Вместо того чтобы спорить, Зуко кивнул. Значит, совсем выбился из сил. — У меня в сумке остались фрукты с вяленым мясом. Хочешь? — Угу. Они сели у края реки. Зуко окунул ноги в воду, чтобы течение смыло с них грязь, и Сокка снял сапоги и повторил за ним. Быстрый прохладный поток был освежающим, почти очищал. — Ну так что, у вас с Шэнем всё в норме? — Да. Да, всё нормально. — Хотя Зуко не выглядел довольным, его лоб весь сморщился от тревоги и глубоких дум. — Он никогда не может узнать правды, — сказал он спустя мгновение тяжёлых размышлений. Это точно. Сокка, впрочем, ничего не сказал. Зуко не говорил о хранении тайны ради их безопасности, он говорил о душевной боли, которая наступит, если Шэнь узнает и обернётся против них. Сокка не сомневался, что в этом случае так и будет. — Ага, — тихо произнёс он. После лёгкого завтрака из мяса и сухофруктов Зуко разделся и смыл с себя и одежды грязь в быстро текущей реке. Сокка молча наблюдал за ним. Зуко всё ещё не набрал веса, но вид костей, проступающих сквозь кожу, начал исчезать. Пройдёт совсем немного, и ему вернётся масса тела, близкая к той, что была у него до плена. Сокка критически осмотрел свою руку. Она до сих пор казалась тощей, но, может, уже немного поплотнела? Теперь-то он тренировался с мечом, ведь должны были у него появиться какие-то мышцы? Его руки уж точно болели достаточно, и ноги, да даже зад ныл после отработки нового ряда кат. Чистый и сухой, одетый только в свободные штаны для сна, Зуко сел рядом с ним, и они вновь засмотрелись на воду. Зуко излучал лёгкое тепло, высушивая себя, что было приятно, но и напоминало о том, кем и чем он был. О чём Сокка иногда невольно забывал. Он взглянул на него краешком глаза. Лицо Зуко было почти спокойным, но в его выражении было что-то задумчивое, если попытаться уловить напряжение в мышцах его челюсти, лёгкую складку у брови. Если всмотреться глубже, он выглядел так, как Сокка чувствовал себя после своего приступа. Растерзанным и беззащитным, сознавая весь ужас и угрозу нависших над ними, как двух призраков, прошлого и будущего. Сокка откинулся на руки, слегка пинаясь ногами, чтобы по воде пошла рябь. — Скажи мне о чём-нибудь, чего хочешь, — сказал он, думая о том, как Зуко выглядел, когда говорил о своей магии, по сравнению с тем, как он выглядел, когда говорил о мечах, после того как дал Сокке его оружие. — Вот реально хочешь, только для себя. Не для своего отца, не для войны или чести, только для себя, только для Зуко. — Я не понимаю, о чём ты. Сокка выпустил тяжёлый и длинный вздох. Нет, наверное, не понимал. — Что-нибудь пустяковое, на что ты хочешь поглядеть или чем хочешь заняться. Допустим, ты услышал о пьесе, которую ты хочешь увидеть, или ты хочешь пойти куда-то или вернуться. Просто что-то, чего тебе хочется просто потому что, не потому что тебе или ещё кому-то это надо. Зуко уставился на Сокку, поджав губы в хмуром замешательстве. Как будто он не мог себе представить, чтобы он мечтал о чём-то настолько легкомысленном. Но затем его лицо приняло новое забавное выражение, его глаза чуть округлились, после чего он вновь свирепо сдвинул брови. Он подумал о чём-то, и ему это не понравилось. Значит, Сокка почти наверняка будет в восторге. — Скажи! — Сокка с усилием сдерживал нетерпеливую улыбку. — Я не буду тебя осуждать. Ладно, вру, я могу тебя слегка осудить, но это будет ласковое осуждение, если только ты не подумал о чём-то действительно ужасном, типа убить Аватара или поцеловаться с моей сестрой. — Он поднял руку. — Или убить мою сестру или поцеловаться с Аватаром. Всё это под запретом, — добавил он на случай сомнений. Зуко выглядел соответственно ошарашенным этими предложениями, что тоже было забавно видеть. — Ну скажи! — Нет, — буркнул Зуко, хмуро глядя на ноги Сокки, которыми тот бил по поверхности воды. — Я отказываюсь отвечать на этот вопрос. — Он сложил руки на голой груди, как обиженный ребёнок, и надулся. Но зато покраснел. Сокка снова попытался не заулыбаться при виде розового румянца, покрывшего его щёки. Он не знал, почему ему так нравилось, когда Зуко краснел. Может, из-за несоответствия между жестоким, ужасным человеком, которым Сокка его считал, и странным неловким дурнем, каким он был на самом деле. Это было очаровательно. Восхитительно. Нелепо. Сокка протянул руку и легонько ущипнул его за щёку. — Ты покраснел. Ну точно, ты придумал что-то классное! — Неправда. — Мы уже обсуждали твоё умение врать, оно не претерпело изменений. — Сокка с притворной печалью покачал головой. — Скажи. Я могу хоть весь день спрашивать, поверь мне. — Он слегка толкнулся с ним плечом. — Да мы просто веселимся, Зуко. Это игра, прям как когда мы играли в «Вижу-вижу». — «Вижу-вижу» было ужасно. — Плохой пример. — Сокка в жизни не встречал человека старше шести, который бы так плохо играл в эту игру. — Ну а ты чего хочешь? — парировал Зуко. Сокка вытащил ноги из воды, прижал колени к груди и задумался. Он вспомнил и бросил несколько вещей: убить Ро, Чэня и Джао, он догадывался, что это у них было взаимно. Поцеловаться с девушкой с языком было бы неуместно и неудивительно. Потрогать настоящую сиську шло в ту же категорию. Почувствовать, что он, как воин, заслужил уважение отца, скорее всего, было для Зуко слишком близко к сердцу, да и в голове у Сокки с этим всё было так сложно и запутанно, что ему не очень хотелось сейчас в этом разбираться. Обнять сестру, вдохнуть запах её волос, убедиться, что она в безопасности, и обеспечить её защиту — это было слишком личное. — Я хочу ещё раз увидеть полярное сияние. Я хочу поесть еду бабули, — наконец сказал он. — И я хочу прочитать все книги на свете, что немного утопично. Но я к этому стремлюсь. Зуко взглянул на него с кроткой печалью. — Ты скучаешь по дому? Сокку в тот же миг угодил укол тоски, в самую душу. — Да, очень. А ты? — Да. Да, я скучаю по еде, я скучаю по звуку насекомых летом и по запаху цветов в саду. Какое-то время они оба молча сидели, погрузившись в воспоминания. — Но ты ведь не об этом подумал? — наконец сказал Сокка. Он не покраснел, потому что скучал по мухам. Зуко снова состроил забавную морду, скривил рот и сморщил нос. Он собирался поддаться, и Сокка наклонился поближе. — Скажи. — Я хочу погладить зубра, — выпалил Зуко. Затем он покрылся совершенно потрясающим оттенком красного. Сокка завороженно пялился на него, в то время как Зуко становился всё краснее и краснее, пока не показалось, что он самопроизвольно взорвётся. Вообще-то он выглядел так, будто надеялся, что самопроизвольно взорвётся. Из Сокки вырвался счастливый писк, он просто не мог его сдержать. Зуко выглядел так, словно хотел ударить его, поэтому Сокка легонько опрокинул его на землю и навис над ним, пока тот, ещё горя от смущения, пытался испепелить его взглядом. — Зуко, ты один из моих самых любимых людей на свете, ты ведь знаешь? Я понятия не имею, как так вышло, — серьёзно сказал он и затем упал Зуко на грудь, разразившись очень мужским хихиканьем. Зуко под ним сжался и обиженно засопел: — Не надо было этого говорить! — Зуко, — сказал Сокка, приподнявшись на локте и взглянув на него со всей нежностью, которая в нём была. — Я обещаю, я переверну горы, чтобы это произошло, ладно? Я превращу это в реальность. Ты погладишь зубра. — Зуко не казался успокоенным, у него был тот же смущённый и раздосадованный вид. — Тебе нужно прям покопаться в его шерсти, чтобы добраться до мягкой части. Внешняя шерсть немного грубовата, но с подшёрстком как будто обнимаешь облако. Хотя облака на самом деле сделаны из воды, и их не так весело обнимать. — Это, похоже, немного его отвлекло, и Зуко пошевелил ладонью, словно представляя её в мехе. Сокка довольно улыбнулся. — А расскажи историю? Ты давно ничего не рассказывал. — Не с корабля. — Ну, можно, — с подозрением сказал Зуко. — Какую ты хочешь? — Про месть есть какие-нибудь? Со счастливым концом. Зуко долго, пристально смотрел на него. — Думаешь, у нашей истории будет счастливый конец? — Конечно, — сказал Сокка. Ему не нравилось выражение его лица. Горькое и печальное. — У нас его не будет, — уверенно сказал Зуко. — Не может быть, не для обоих из нас. Положись на Зуко, чтобы он убил всё хорошее настроение. — Да пошло оно, — сказал Сокка, вложив в слова всю убеждённость, которой не чувствовал. — Пошло оно на все четыре стороны. У нас всё получится. И мы отомстим этим ублюдкам, по крайней мере. Я клянусь, что убью их. Или ты можешь, я не привередливый. Зуко принял задумчивый вид, и хотя он ещё казался немного печальным, он уже не выглядел таким предвестником гибели, как раньше. — Хорошо. Я тоже попытаюсь. Хотя я не думаю, что нам можно надеяться. — Я думаю, нам и остаётся только пытаться. Зуко улыбнулся, подняв на него взгляд, маленькой, тёплой улыбкой. — Пытаться у меня хорошо получается, — сказал он, — только вот побеждать — не очень.

***

Палатка Азулы была достойна наследной принцессы, но так или иначе это была палатка. Это означало, что между ней и её врагами стояла лишь красно-золотая ткань. Азула была полностью уверена в своей способности истребить любых нападающих, но в ней оставалось ощущение дискомфорта, а она его презирала. — Ваше высочество, — сказал стражник, войдя и низко поклонившись. — К вам посланец из Кальдеры. Она кивнула, выпрямив спину и слегка отклонившись назад, чтобы её вес пришёлся на пятки и дал ей необходимую опору, если ей понадобится. Азула сузила глаза, увидев вошедшую в палатку невысокую девушку. Хуа, её служанка. На ней были свободные штаны, а волосы были заплетены в косу, как у Тай Ли. Она выглядела усталой и немного грязной. — Ваше высочество, — сказала Хуа, опускаясь на колени и низко кланяясь, так что её лоб коснулся богато украшенного ковра. — Вы просили меня принести вам вашу корреспонденцию и любые… вести. — Верно. Свободен, — сказала Азула стражнику. Он с поклоном удалился. Он выглядел почти оскорбительно обрадованным избавлением от её присутствия. — Можешь сесть, — сказала она девушке. — Спасибо, ваше высочество. — Скажи, с какими новостями ты пришла. Девушка присела на пятки и облизнула губы. Она отчётливо понимала, что ступает на тонкую грань преданности, и не знала, как далеко может или должна зайти в ту или иную сторону. Она выберет Азулу или пожалеет об этом. — Ваш отец обратился за советом к мудрецам Огня, — в конце концов сказала Хуа. Мудрое решение. — Я не знаю, по какому поводу. Я пыталась узнать больше, но его приближённые не говорят об этом даже друг с другом. Может, это что-то, связанное с Аватаром? — Может. — Но что эти старые пни могли сказать ему, чего он уже не знал? Азула чувствовала, что дело было в чем-то другом, и незнание того, что это может быть, раздражало и казалось опасным. Тем не менее сейчас с этим ничего нельзя было поделать. Она жестом указала на письма, и Хуа передала ей корреспонденцию в плотном свёртке, ещё тёплом от её тела, к которому она надёжно его прижимала. Азула села за стол, чтобы просмотреть их. Послания от шпионов и дворян. И этой кошкозмеи Джао. Она ненавидела этого человека. Она вперила укоризненный взор в его письмецо, лежащее на лакированной поверхности стола. У него не было фамильного герба, поэтому печать была его собственного изобретения: морской ястреб, держащий в когтях рыбу, и окружающее их обоих солнце. Столь же высокомерное изображение, как и сам мужчина. Можно было бы и покончить с этим, она не представляла, чтобы он мог доложить ей что-то полезное. Скорее всего, в письме было извинение за казнь её брата. Ей весело было подумать, как он, должно быть, разрывался: с одной стороны, убийство Зуко было, вероятно, ярчайшим событием его года, но с другой — он очень тщательно старался добиться её расположения, а перерезать горло её брату было не наилучшим способом угодить ей, даже учитывая их натянутые отношения. Он должен был знать, что это не вызовет благосклонной реакции. Азула вскрыла печать и развернула свиток. Она с удивлением обнаружила второе письмо, вложенное в первое. Она ненадолго отложила его в сторону и принялась читать несносное, многословное послание Джао. Язык был льстивым, не таким, каким должен разговаривать с ней мужчина, она была его командующим. Она знала, что он не считает её таковой. Конечно, его вышестоящей, превосходившей его, но не в роли командира. Кое-что, что она собиралась исправить при первой возможности. Ваше Королевское Высочество, несмотря на обстоятельства, которые вынуждают меня написать это письмо… Подхалим. Она знала, чего он хочет, — у него были виды на неё с её детства. Теперь как она стала наследницей престола, ей уже не светила эта гнусность. Она задумалась, догадался ли Джао, что, убив её брата, он лишился шансов на брак с её семьёй. Её отец ни за что не позволил бы такому безродному ублюдку, как Джао, и близко подойти к трону. Она не сомневалась, что он и не собирался этого делать, а просто использовал возможность подстегнуть амбиции адмирала. Позволив себе минутку удовольствия от мысли о том, как тот разозлится, когда поймет свой просчёт, она вернулась к письму. И вот она, та часть, где он притворяется, что ему жаль. Мне не доставляет никакого удовольствия приносить Вам известие о смерти Вашего брата. Да быть не может, он ненавидел Зуко. Ещё когда он был маленьким. Она не знала, почему именно. Возможно, он чувствовал его слабость, как и отец, и презирал её. Но, скорее всего, его задевал тот факт, что кто-то столь ничтожный был рождён с такой властью. Жалкая причина ненавидеть ребёнка. Ваш брат попросил меня об одном одолжении перед казнью. Он хотел написать Вам, своей сестре, и примириться… Маловероятно. Прилагаю его письмо. Я не знал, стоит ли мне причинять Вам страдания… Скорее всего, он ждал, что из этого извлечёт. …и поэтому, откладывая отправку, я надеюсь, что Вы простите… Бла-бла-бла. Пепел да кости, она ненавидела этого человека. Пожалуйста, знайте, что я не испытывал никакого удовольствия в выполнении данной обязанности. Чушь собачья. Думать о том, какое он испытывал удовольствие, приводило её в ярость. Ей было странно открывать письмо брата. В последнее время он часто навещал её мысли, и не только из-за её нынешних обстоятельств с отцом. В голове всплыли воспоминания, которые она убрала подальше, о раннем детстве, когда всё было проще и мир пугал иначе. Как они вместе лежали на кровати матери в женских покоях. Кружевные сетки, слегка подрагивающие на ветру, не могли укрыть их, когда они слышали резкие слова отца в сторону Урсы из соседней комнаты. Зузу гладил её по волосам, пока она волновалась, и рассказывал ей историю о девушке, которая сбежала из холодного страшного замка и отправилась в море. Сказка была написана стихами, и ей нравилось их ритмичное звучание, то, как пальцы брата ласково касались её волос. Она бегло просмотрела письмо Зуко, и оно, несомненно, принадлежало ему, написанное его привычным скованным почерком. Он всегда писал левой рукой, но поскольку во дворце ему запрещали это делать, привычка заставляла его пользоваться правой. Из-за этого символы на странице выглядели немного неуклюже и уныло. В памяти промелькнуло ещё одно воспоминание. Полуденное солнце светило ярко и лишь на оттенок приблизилось к вечеру. Зуко плакал. Его рука болела, куда учитель ударил его. Всегда левая рука, та, которой он хотел, но не мог пользоваться. — Ты не должен плакать, Зузу, — строго говорила она. — Ты ведь знаешь, что он будет ещё злее, если ты будешь плакать. Но я никому не скажу, — успокоила она. Она помазала больные места своим кремом для рук. Теперь как она научилась пользоваться магией, её пальцы иногда пересыхали. От него пахло мёдом, цветами и летними вечерами. Ей казалось, что магия будет тяжёлой, ведь Зуко всегда ошибался. Но оказалось, что это легко. Может, отец был прав, и он был просто бесполезен. Азула моргнула, прогнав воспоминания. Почему они происходили? Она ненавидела их. Какая от них была польза? Она бы не возражала, если бы считала, что в них есть какой-то смысл, если бы они могли чему-то научить. Но это была лишь сентиментальность. Одна глупость из того времени, когда она ещё не понимала себя. Письмо было адресовано наследной принцессе Азуле. Значит, он смирился со своей судьбой и её положением. Она не была уверена, что чувствует по этому поводу. Он не любил сдаваться: пусть его постоянно постигали неудачи, на него всегда можно было положиться, чтобы он попробовал ещё раз. Ей не нравилось чувствовать себя неуверенной в чём-то, она не ценила сомнения. Письмо было скучным. В нём он избавлял её от всякой вины и сообщал о своём благословении её нового статуса как наследницы. Как будто она в этом нуждалась. Как будто ему нужно было отправлять такое письмо. Ради чего? Временами он был сентиментальным глупцом, им легко было манипулировать, легко перекладывать на него вину за её шалости. Но стал бы он тратить свои последние дни на то, чтобы написать ей эту ерунду? Нет. Она перечитала письмо ещё раз, более внимательно. Помнишь пьесу «Тень с ароматом жасмина»? Последний раз, когда наша семья была по-настоящему счастлива. Если бы только мы имели возможность ещё… Ложь. Когда они в последний раз смотрели её, они пошли вдвоём, втайне. Через окно, в ночной город и в театр. Матери не было, так как ещё они могли увидеть любимую пьесу? Отец считал театр легкомысленной чепухой. Зуко почти не пришлось уговаривать, но когда они вернулись, отец их ждал. Она попыталась подставить Зузу как зачинщика и подстрекателя. Отец отчитал его, строго и, судя по звукам, болезненно, но и она не обошлась без наказания. Было больно. Больше она не попадалась. Так или иначе, смысл письма был ясен, и она использовала их шифр, чтобы прочитать тайное послание. Она опустила письмо. Зуко и впрямь был тараканом. Каким-то образом он избежал собственной казни. Конечно, она сомневалась, что Зуко приятно провёл своё время наедине с Джао. Очевидно, мелочность и мстительность этого одиозного человека превзошли его здравый смысл. И не было никакой гарантии, что Зуко остался жив. Судя по дате, которую он написал, прошло уже несколько недель с момента написания письма. По всей вероятности, Джао успел добраться до порта и был вынужден положить конец своим жалким играм. Но голова её кипела. Что делать с этой информацией? Как к ней относиться? Джао был лжецом. Солгал Хозяину Огня. Одно это служило причиной казнить его, если бы она могла это доказать. Письма самого по себе, скорее всего, не хватало. Но знал бы об этом Джао? Могла ли она воспользоваться этим, чтобы взять над ним верх? Это было бы прекрасным поэтическим правосудием, если бы ей это удалось. Что она чувствовала? Это было сложнее. Ей трудно было распутать внезапно нахлынувшие мысли. Зуко уже почти наверняка был мёртв, а значит, ничего не изменилось, но чтение его слов заставило её снова почувствовать что-то. Не само письмо, а те части их тайного шифра, которые вызвали в ней больше ожидаемых эмоций. Она сердито и раздражённо подавила их. Ей не нужна была сентиментальность, ей нужна была информация. Конечно, для этого был и другой путь. Всё-таки у неё был человек на его корабле. Её взгляд остановился сначала на втором письме, полученном с корабля Джао, а затем на мгновение задержался на девушке, ещё сидевшей на ковре на коленях, вежливо опустив взор. Азула гадала, узнала ли Хуа почерк отца или нет. Не придавая этому значения, она открыла письмо Тайдзю. Закончив, она уставилась на страницу. Она с удивлением обнаружила, что её рука дрожит. Она не была уверена, что чувствует. Гнев был настолько сильным, что едва ли казался реальным. Казнить представителя крови, её крови, было неправильно, даже если это произошло по приказу отца. Но это? Джао надругался над её братом, осквернил его. Как он посмел? Как он посмел? Чувство ярости, которое пронеслось сквозь неё, словно река огня и пепла, было настолько велико, что почти походило на молнию. И что-то в этом было приятно, когда её разум отдалился от источника этих чувств. Нечто освобождающее, нечто могущественное. Нечто опасное. Она и не подозревала, что эмоции могут вызывать такие чувства. Такие всепоглощающие, настолько всеобъемлющие. Почти как оказаться в тёплых объятиях. Постепенно интенсивность эмоций угасла, огонь исчез с её глаз. Осталась лишь привычная холодная ярость. Как он посмел сотворить подобное? Её кровь, её брат, её. У Зуко было много, очень много изъянов, но то, что Джао пошёл на такое, было немыслимо. Немыслимо, что он думал, что это сойдёт ему с рук. Моргнув, она прогнала очередную волну эмоций. Палатка горит, — рассеянно заметила она. Как так вышло? Девушка, Хуа, лежала на полу, обхватив голову руками. Её рубашка и коса слегка дымились, но не похоже, чтобы она серьёзно пострадала. Азула вдохнула и убрала тепло из комнаты. Ужасный позор, что она так потеряла над собой контроль. Вероятно, это произошло лишь на мгновение, но это совсем не было на неё похоже. Она подумала убить девчонку из чистого стыда, но решила воздержаться. Она ещё могла найти ей применение. — Ваше высочество! — Первый из стражников ворвался в то, что осталось от палатки. Азула по-прежнему сидела за своим столом, закинув одну ногу на другую. Портрет нарочитого безразличия. — Очень медленно, — сказала она ему холодным и острым, как нож, голосом. — Было бы это нападением, то почти наверняка слишком поздно. Мужчина быстро осознал своё положение и упал на колени, уткнувшись лицом в пол. Хуа наполовину подняла голову, чтобы взглянуть на него, когда он оказался рядом с ней. Глаза девушки были широко распахнуты и потемнели от страха. Азула ещё больше ожесточила голос. — Вон, — велела она. Она не хотела усугублять и без того нежелательную ситуацию. Несомненно, эта… потеря самообладания дойдёт до её отца, что бы она ни сделала. Не было необходимости добавлять убийство к тем причинам, по которым он мог бы начать выяснять, что так её взбудоражило. Ей не нравилось выходить из-под контроля, подобные моменты вызывали в ней стыд и отвращение. Однако то ощущение безумной необузданной силы и свободы, когда её поглотила ярость, по-прежнему отдавалось шёпотом в её крови, дикое и странно манящее. Эти новые сведения всё изменили. Азула ещё не знала, как именно, но, вне всякого сомнения, теперь ситуация предстала в ином свете. Она ещё могла использовать эту информацию против Джао. Она и собиралась это сделать, если представится возможность и придёт время. Но это также означало, что Зуко почти наверняка жив. Тайдзю освободил его, и они с мальчиком из Племени Воды сбежали в море. Тайдзю сомневался, что им удастся добраться до берега, однако Азула — нет. Зузу был многообразен и жалок во многих отношениях, но он был упрям до идиотизма. Он написал ей это письмо из ненависти. Не к ней, но к Джао: он знал, что она использует информацию против адмирала. Зуко явно рассчитывал на это, пускай и был наполовину убеждён, что умрёт раньше, чем письмо достигнет её. Нет, он выжил бы, только чтобы отомстить и доставить ей неприятности. От этой мысли она почти улыбнулась. Ей нужно было найти его. Ей нужно было узнать его планы. Остался ли он верным? Или его казнь и последующие… испытания от рук Джао окончательно переломили его? Верность была странной вещью. Запутанной. Азула была верна своему народу и будет верна до последнего вздоха, она любила Народ Огня. Она была предана и своему отцу, была безгранично верна ему и хотела лишь сделать всё возможное, чтобы принести ему победы, которых он желал и заслуживал. Но почему-то этого было недостаточно, даже до этого… огорчения. Это озадачивало, ранило, сбивало с толку и пугало. Все эмоции, без которых она предпочла бы остаться. Хуже того, это заставляло её переосмыслить положение Зуко, его отчаяние, которое выглядело таким жалким. Она начинала понимать его. Конечно, он делал всё совершенно тупо, он реагировал, не обдумывал всё как следует. Она никогда не считала его предателем, эта мысль не приходила ей в голову до встречи с Айро, который присоединился к Аватару и бросил свою семью и свой народ, как слабовольный глупец. Даже измена, за которую «казнили» Зуко, на деле не была предательством. Было очевидно, что он пытался сделать, но это было так глупо. Она считала, что он, вероятно, заслуживал того, чтобы лишиться из-за этого права первородства, да и жизни тоже, хоть и при других обстоятельствах. Но теперь она могла распознать то ужасное чувство отчаяния, которое привело его к освобождению Аватара от собственного народа. Он так отчаянно пытался вернуть расположение отца, что рисковал буквально всем. Конечно, он проиграл, потому что он был Зуко, и его план, если таковой вообще был, наверняка был непродуманным и нелепым. Одно она знала точно: использует ли она Джао как-то иначе или просто расправится с ним, он не проживёт долго. Ей не особенно нравилось причинять людям боль, во всяком случае, не выше удовольствия от победы. Она убивала, если было необходимо, как учил её отец, но не получала от этого удовольствия. Для адмирала она могла бы сделать исключение. Она приложит все усилия, чтобы он искренне пожалел о содеянном и не мог сотворить подобного с кем-либо ещё, даже в загробном мире. Она впервые убила животное, когда ей было семь лет. Детёныша уткочерепахи. Она сожгла его только потому, что хотела посмотреть, что случится. Зуко был потрясён, он рыдал, с ужасом глядя на печальную кучку пепла в её руке. Его слезы вызвали её собственные, и мать застала их обоих в истерике. Урса, увидев останки маленького существа, одарила Азулу таким взглядом… Азула не понимала: Зуко плакал так же сильно, как и она, почему только она заслужила такое осуждение? Лишь много позже она поняла, что не слёзы, а убийство вызвало у матери это смутное выражение ужаса. Человека она впервые убила, когда овладела молнией. Её отец настоял на том, чтобы она сама совершила казнь. Это была проверка её мастерства и безжалостности. Её брат потерпел бы неудачу по обоим пунктам. Она же преуспела. Но это был странный опыт. Она ожидала почувствовать свою могущественность. Однако, хотя ей была приятна гордость отца за её действия, она не почувствовала от самого поступка… ничего. Практически одну пустоту. Человек был жив, а потом умер. Вот и всё. Зуко никогда не мог сравниться с ней. Но он пытался. А когда-то давно она даже пыталась ему помочь. Азула запоминала всё, что читала. У Зуко тоже в какой-то степени получалось — он плохо справлялся со стрессом, но если ему нравилось то, что он читал, если он не боялся и не слишком много думал, то он запоминал. Именно с лекциями у него возникали проблемы, поэтому было логично предположить, что если бы они дополнили лекции его преподавателей чтением, то он мог бы не отставать. Было весело вместе пробираться в библиотеки, пыльные и мрачные, сидеть и читать, и это было до странного захватывающе — выискивать информацию, старые свитки по истории и магии, которые никто уже не удосуживался читать. Потом отец осознал. Он решил, что, опираясь друг на друга, они становятся слабыми. Он придумал план, как заставить их саморазвиваться, становиться лучше. В зависимости от результатов один из них будет вознаграждён, а другой наказан. Проиграть — значило пострадать или быть униженным. Азула не любила, когда её били или унижали, а проигрывать ей нравилось ещё меньше. Чтобы одолеть Зуко, не требовалось особых усилий: чем больше он старался, тем больше путался. Поначалу было немного грустно потерять время, проведенное вместе, но потом всё встало на свои места. Отец должен был подтолкнуть их, особенно Зуко. Они не могли позволить кому-то слабому встать после отца во главе Народа Огня. Они не могли позволить себе кого-то, кому не хватало бы воли и стремления вести свою нацию вперёд. Поэтому он заставил их работать, бороться и соперничать. Это был естественный порядок вещей — отделять слабых от сильных. В природе такое случалось постоянно. Азуле нравилась природа, ей нравился животный мир вокруг дворца. Наблюдая за животными и птицами, можно было извлечь много важных уроков. В детстве она любила сидеть у пруда с уткочерепахами. В этом месте у них с Зузу всегда было некое… перемирие. Они сидели в тишине, погрузившись в свои мысли, а сад был для них маленьким оазисом. Весной и в начале лета они вдвоём кормили детёнышей уткочерепах. Иногда пушистые малыши подползали к Азуле и садились к ней на колени, когда она предлагала им объедки. Ей нравилось трогать их мягкий пух под пальцами и их дружеское внимание. Азула быстро поняла, что предпочитает уткочерепах живыми, а не мёртвыми. Они с Зуко наблюдали за тем, как сменяются времена года в садах, и она училась на примере того, что видела. Однажды, когда их матери не стало, в стране наступила ужасная погода. Засуха поразила большую её часть, и последствия прочувствовали даже в Кальдере. Маленькие дикие ястребы, которые жили и размножались в садах, в тот год сильно мучились. Они с Зузу забрались на дерево, чтобы посмотреть на гнездо, и увидели, как вылупляются птенцы, слепые и беспомощные. Но по необходимости природа была жестока. Еды было мало, и родители просто перестали кормить слабого птенца. Они с Зуко смотрели, как он боролся и угасал, пока брат или сестра не вытолкнули его из гнезда. Зуко устроил в его честь весьма торжественную церемонию, со слезами на глазах сжёг его маленький костёр. Глаза Азулы были сухими. Теперь она гадала, понял ли он то же, что и она. Увидел ли он их собственные судьбы? Они были бессильны остановить природу, когда погиб птенец, и будут бессильны остановить её в своей собственной семье. В тот день она решила, что не будет выброшена из гнезда. Она хотела жить. И своей жизнью она хотела служить отцу. Она по-прежнему хотела всего этого, но сейчас что-то в ней горело, какой-то тлеющий уголёк глубоко, глубоко внутри. Обида, гнев, горечь. Она делала всё, и всё равно её было недостаточно. Зуко был вытолкнут из гнезда, но вопреки всему он остался в живых. Повезёт ли ей, если настанет её черёд?