War Games

Бур был почти завершён. Теперь, когда Азула взялась за курирование проекта, всё обязательно должно было пройти успешно. В таком случае, пускай ей до сих пор не удалось выполнить задания отца, она хотя бы сможет захватить Ба Синг Се. Если бы ей удалось то, что не удалось всем остальным, это непременно доказало бы её верность и полезность. Она ещё могла изменить ситуацию. Мэй и Тай Ли внимательно наблюдали, как она показывала им подробные схемы механизма, и слушали её планы по захвату города. Но даже их внимание не помогало ей успокоиться. Это был хороший план, хорошая идея. Но она не могла избавиться от ощущения, что этого не хватит. — Ваше высочество?.. — Один из немногих стражников, которым она разрешала приближаться к себе, вошёл в палатку, отвесил низкий поклон и вежливо опустил глаза. — К вам прибыла… посланница из Кальдеры. Что-то в её груди едва заметно дрогнуло. Она презирала эти чувства уязвимости и тревоги. Зуко беспокоился, их мать беспокоилась, но не она. — Пусть войдут, — холодно сказала она. Мэй слегка сдвинулась на стуле, чтобы с тем же невозмутимым видом не потерять доступ к оружию в своих длинных рукавах. Было приятно знать, что кто-то всё ещё признавал место Азулы в общей картине и готов был умереть за её безопасность. Хотя в этом не было необходимости. Вызывал страх в ней лишь один человек. И он был дома, во дворце. — Ваше высочество! — Девушка, ворвавшаяся в комнату, была растрёпана и грязная. Это была её горничная Хуа, которую она отправила домой несколько недель назад. Она упала на колени и уткнулась лбом в пол. При ближайшем рассмотрении оказалось, что часть её длинных волос была обожжена, а обожжённые остатки были заплетены в косу и закреплены шпильками, как только было возможно. — Оставь нас, — сказала Азула охраннику. Тот поклонился и вышел из палатки, но она не доверяла тому, чего не могла видеть. Она жестом велела Тай Ли последовать за ним, вдвойне убедиться, что снаружи никто не подслушает и не доложит отцу. — Для чего ты вернулась? Я послала тебя домой, чтобы ты шпионила за меня, — прямо сказала Азула. Девчонка осталась лежать на полу. Азула сдержала желание дёрнуть её носком сапога, чтобы поднять ей лицо. — Говори прямо. Девочка чуть вздрогнула, приподнялась, чтобы её можно было услышать. — Я сделала, как вы велели, ваше высочество. Но… — замолкла она и подняла взгляд. Неужто тупую девчонку поймали? Азула считала её подходящей для миссии, а она редко ошибалась на этот счёт. В глазах Хуа было что-то дикое. — Я лишь на несколько часов опережаю солдат вашего отца. Они собираются отвезти вас домой. Живот Азулы скрутило, и на неё нахлынуло ужасное чувство. — Зачем? — спросила она. Её голос без разрешения остыл до льда. При таком тоне глаза девочки округлились от страха. — Я не знаю, ваше высочество. Я пыталась выяснить. Приказ исходил от него, но он снова разговаривал с Мудрецами Огня. Я узнала, что смогла, но мне пришлось бежать, я едва успела выбраться. Я пришла к вам, потому что мне нужно было предупредить вас и отдать себя и свою семью на вашу милость. Очевидно, в этой истории таилось гораздо больше. — Мою милость? — спросила она голосом холодным, как шёлк. Хуа кивнула, её глаза были полны слёз. — Моего отца казнили за измену, но мы не… То есть… — Она подняла боязливый взгляд, но затем её черты ужесточились. — Он не был изменщиком. Что бы они ни говорили, он был предан вам, как и я, вашей матери и вашему брату. Мы — ваши. Её разозлило подтверждение смерти Тайдзю. Пусть он предсказывал это в своём письме и она знала, что его судьба предрешена, если его следы найдут, он принадлежал ей. Ей не нравилось, когда люди позволяли себе вольности с вещами и людьми, которые принадлежали ей. С некоторым усилием она смягчила голос и скрыла гнев на лице. — Расскажи мне всё. — Я впервые узнала об этом, когда они пришли за нами. Мою мать увезли из нашего дома. Без лекарств она умрет, у неё повреждение легких, которое она получила, защищая… — Она осеклась, стиснув зубы. Опасно упоминать об Урсе. Хуа осторожно взглянула на Азулу, прежде чем продолжить. — Они сожгли мой дом. Я едва успела сбежать. Я пошла за братом, но его друзья сказали мне, что его отправляют на фронт. Ему всего пятнадцать! Он всего несколько месяцев назад закончил базовую подготовку, как и я. Он не может воевать! — Она упала лицом на пол. — Я сделаю всё что угодно, ваше высочество. Пожалуйста, помогите им! Странно, что её мать почти погибла, защищая мать Азулы. Странный поворот судьбы, который теперь так сблизил их дочерей. Она не считала это за долг. Она оплачивала лекарства для женщины, как и Урса. Но, в отличие от неё, она делала это не из благодарности, а для сохранения верности семьи. Казнь отца и арест матери руками Джао казались ей пустой тратой её усилий. Хуа ни в чём не была особенной. Азула обратила на неё внимание, когда поняла, что она может принести пользу. Как и её мать до неё, она стала одной из королевских служанок сразу после военной подготовки и, конечно же, училась сражаться. Все в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет проходили обязательную подготовку кадетов. Некоторые, как Хуа, проходили обучение на рабочем месте, а затем продолжали заниматься выбранной специальностью. Маги и все, кто проявил какие-либо способности, поступали в армию для дальнейшего обучения, пока не достигали совершеннолетия и не отправлялись на войну. Хуа была способной, но не выдающейся. Это был лучший для неё вариант, и она продолжала учиться, служа в армии. Она вряд ли когда-нибудь увидела бы боевые действия, если бы Азула не отправила её на войну или если бы наёмный убийца не вовлёк в сражение их. Брат Хуа не мог себе позволить такую роскошь. Он владел магией, следовательно, он будет сражаться. Согласно его досье, он обладал умеренной силой, но не имел желания ею пользоваться. Он был робок в бою, и учителя его презирали. Таким образом, он был обречён стать пушечным мясом — но жаль, что это должно было произойти сейчас, это было расточительно. Простые люди не были обучены так, как она, от них не ожидали, что они будут сражаться в столь юном возрасте. Царство Земли поступало именно так — отправляло на смерть мальчиков, едва достигших возраста, чтобы они могли взять в руки меч. Это было ужасно и отвратительно, независимо от того, какая сторона этим занималась. Ей это не нравилось. Жертвовать солдатами было нормальным явлением во время войны. Она принимала это, ожидала и поощряла. Они умрут с честью, отдав жизнь за свою страну, что лучше, чем доставалось многим другим. Однако посылать неподготовленных детей на верную гибель в наказание за преступление мёртвого человека было расточительно и глупо. Она презирала глупость. — Успокойся, — сказала она девочке. — Отвечай на мои вопросы честно. Твою семью похитили, а что с тобой? Как ты здесь оказалась? Сначала ответь на это. Глаза Хуа закрылись, и она зашевелила веками, как будто видела перед собой произошедшее. — Я прибыла сразу после того, как они забрали мою мать. Они искали меня. Ваш отец убьёт меня из-за… — Она оборвала фразу, и Азула снова увидела на её лице вспышку непокорности. — Из-за предполагаемой измены моего отца. Азула испытала странное чувство, в котором переплелись две противоречивые эмоции. Желание сжечь девушку за её дерзость, за то, что она осмелилась взглянуть Азуле в глаза с таким сопротивлением. И вместе с тем небольшой трепет от осознания своей правоты. Именно эта сила убеждения и превосходящая здравый смысл верность делали девушку интересной и перспективной. Азула должна была только убедиться, что эта сила направлена в нужное русло, и что человек, которому Хуа оставалась верна, была она сама и только она. Сначала было трудно научиться справляться со шпионской сетью своей матери. Быть жестокой и устрашающей было недостаточно. Она поняла, что должна быть похожей меньше на отца и больше на мать, что было… неприятно. Но это открыло ей возможности общения с людьми, которые были для неё недоступны, и дало ей новый, захватывающий способ влияния на других. — А твой отец? Ты знаешь, что произошло с ним? — вполголоса спросила она. Хуа затрясла головой, её взлохмаченная коса закачалась. — Я ничего не знаю. Только слухи. Я подслушала разговор двух солдат, которые пришли за мной, пока я пряталась. Они были от Джао. Они сказали, что он освободил дикаря из Водного племени, пленника. Это всё, что мне известно. И я уверена, что это ложь, что-то, чтобы его обесчестить. Он бы никогда не предал вас! Он любил вас и вашу мать. — Девушка дрожала, стоя на коленях. — Ты верная, — произнесла она так, как будто давала ей дар, и глаза девочки заблестели, словно это она и получила. — Твой отец тоже был верным. Я отвергаю их клевету. Хуа казалась такой благодарной, что почти жаль было портить ей настроение. Но давать обещания, которые нельзя выполнить, было нехорошо для продолжительной манипуляции. Люди начинали затаивать обиду. Однако, как ни странно, они предпочитали честность, даже если это было не тем, что они хотели услышать — при условии, что ты высказывался правильно. Общение с людьми напоминало игры дяди в пай-шо. Как только ты усваивал правила, доска могла стать твоей, но ты не мог почивать на лаврах, иначе не избежать ошибки. — К сожалению, маловероятно, что я смогу сделать что-то для твоей матери, — сказала она, ещё больше смягчив голос. Но без излишней жалости, которая не помогла бы ни ей, ни девочке. Как и ожидалось, в глазах девчонки засверкали слёзы, но она лишь сжала кулаки, лежавшие на циновке. — Но если я смогу, то сделаю это. Я говорю это тебе только потому, что не хочу давать ложных надежд. Я не могу и не буду противоречить приказам своего отца. — Хуа слегка кивнула в понимании. — Благодарю вас. — Хуа вновь приклонилась лбом к полу. — Что касается твоего брата, я посмотрю, что можно сделать. Если его ещё не отправили на службу, то, возможно, я смогу добиться его возвращения. Но я не могу обещать, что у меня получится, только то, что я попытаюсь. Хуа один, два раза глубоко поклонилась. — Спасибо, я навечно останусь у вас в долгу. Вот именно. — Те люди, которых послал мой отец, они видели твоё лицо? — Нет, вряд ли. Это солдаты Джао вторглись в мой дом, сожгли его. Мы верные граждане! — В голос Хуа вкрался оттенок истерики. Похоже, для неё опыт был довольно травмирующим. — Некоторые из офицеров моего отца слишком ретивы, — предложила Азула, стараясь выразить что-то среднее между сожалением и сочувствием, хотя в основном испытывала нетерпение. — Однако я вознаграждаю верность. Тебе нечего бояться, я защищу тебя. А теперь перейдём к другим вопросам. Сколько людей послал мой отец? Она заставила девушку повторить каждое услышанное слово, каждое описание и каждое выражение лица. Но Азула смогла понять из этого лишь немногое. Она не могла точно определить, что задумал её отец и что он собирался сделать, что раздражало и беспокоило. Она могла только делать обоснованные предположения, а это было чуть ли не хуже. Больше всего её волновали Мудрецы Огня. Конечно, это могло быть связано с Аватаром, но то, что Мудрецы не смогли предсказать его возвращения, оказалось для них не слишком благоприятно, а для некоторых из их ордена вылилось в катастрофу. Её отец был крайне недоволен. Те, кто пережил его недовольство, очевидно, усердно трудились, чтобы вернуть его расположение. Они давали советы по духовным и религиозным вопросам, включая смерть и брак. Именно последнее тревожило её. Оставалось лишь два варианта, и ни один из них не радовал. Если он собирался выдать её замуж, ему понадобится хорошо подумать над женихом, ибо нежеланный определённо не переживёт брачную ночь. Так кто же? Этот ублюдок Джао явно хотел попытать счастья ещё с её детства, но он был простолюдином и, хотя он и карабкался безжалостно по карьерной лестнице, она не думала, что её отец даст ему шанса на трон. Среди других кандидатов был сын Цина, Цзяньцзюнь. Он был всего на год старше её, его отец пользовался расположением Хозяина Огня благодаря своим безжалостным тактическим навыкам и, возможно, также благодаря своей непреднамеренной помощи в устранении Зуко из линии престолонаследия. Даже если ушло три года на то, чтобы полностью избавиться от него. Хотя она одобряла мастерство Цина в планировании сражений, его сын был избалованным, высокомерным и не обладал неустрашимостью и интеллектом своего отца. С политической точки зрения это был хороший выбор, поскольку Цин обладал большой властью и землями, но, как и Джао, его амбиции могли быть сильнее его верности. Если Цзяньцзюнь женится на ней, она сомневалась, что он или его отец будут довольны тем, что он будет просто её супругом. Это было бы крайне опрометчиво с их стороны. Если Азула станет Хозяином Огня, она и только она одна была намерена править. Ни один из её мужей не получит даже крупицы этой власти. Если таков был план отца и он собирался обручить её, то у неё было как минимум несколько лет до достижения законного возраста для вступления в брак, достаточно времени, чтобы избавиться от непрошеных суженых. Нет, наибольший риск представлял другой вариант. Тот, который мог разрушить её, лишить её положения. Осмелится ли он? Настолько ли она упала в его глазах? Азула была самым могущественным магом огня за несколько поколений! Она была всем, что отец мог желать от ребенка, всем, что лидер мог желать от наследника. Если он женится снова, последствия для неё будут непредсказуемыми. Она почувствовала, как её грудь сдавило, и её захлестнул душащий страх. Если он решит заменить её, он пожалеет об этом, она уж об этом позаботится. Она покраснела, стиснула зубы и натянула на лицо невозмутимую маску. Эта мысль однозначно походила на измену. Чувство гнева пронзило её, дразня своей дикостью, подталкивая к эмоциям, которые она так тщательно контролировала. В отличие от последней встречи с Хуа, она сдерживала свои чувства и не поддалась желанию поджечь что-нибудь. Она не могла потерять контроль. Любой намёк, любой признак злобы, и её отец мог среагировать против неё до того, как она будет готова. Ей нужно было выждать подходящий момент, убедиться в своих планах и действовать соответственно. Она должна была сохранять ясность ума. В конце концов, от новой мачехи можно было избавиться так же легко, как от нежелательного жениха. Но действовать нужно было осторожно. Очень, очень осторожно. Она посмотрела на девушку, лежащую на полу, и задумалась. — Моя подруга, Тай Ли, ждёт снаружи. Подожди с ней, пока я здесь не закончу. Потом она отведёт тебя помыться и приведёт в порядок твои волосы. — Их нужно будет подстричь, но это не будет плохо. Чем меньше девочка будет похожа на себя, тем лучше. Если она вернётся с Азулой в Кальдеру, ей нужно будет убедиться, что её невозможно узнать. Возможно, какая-то маскировка или личина, как у солдат. Она подумает. Хуа ушла, и Азула подняла глаза, чтобы окинуть взглядом Мэй. Она оставалась бесстрастной на протяжении всего разговора. Азула задалась вопросом, не проявились ли какие-нибудь эмоции на её лице. Мысль раздражала её, но она сдержала порыв резко обойтись с подругой. Ей понадобится её поддержка и уступчивость. Не было сомнений, что Азула должна будет выполнить желание отца и вернуться в Страну Огня. Её выводило из себя то, что ей придется уехать как раз тогда, когда бур будет готов, прямо перед его запуском, отдав победу, которая должна была достаться ей, кому-то другому. В иных обстоятельствах она бы согласилась, что иногда нужно отступить, что потребности её отца и её народа важнее её собственных. Но не в этот раз. Она должна была одержать эту победу. Она не позволит какому-то выскочке-генералу присвоить заслуги, принадлежащие ей. От её успеха зависело слишком многое, от него зависело уважение её отца. — Я отправлюсь в Кальдеру с подчиненными моего отца. Я выйду первой, но хочу, чтобы вы с Тай Ли выполнили одно задание, прежде чем присоединиться ко мне, — сказала она Мэй. Ей показалось, что подруга выглядит более настороженной, чем обычно, словно чувствуя бушующие подводные течения, скрывающиеся за спокойным лицом и осанкой Азулы. То, что она собиралась сказать, было рискованно, очень рискованно. Обычно она никогда бы не доверила кому-то столь важную информацию. Но больше не к кому было обратиться, и у неё не оставалось выбора. — Всё, что пожелаешь, Азула, — сказала Мэй. Ее голос был ленивым и тягучим, но взгляд — острым и бдительным. Азула изложила планы внутреннего устройства бура и жестом пригласила Мэй взять их. — Изучи это. Завтра я хочу, чтобы ты посетила проект. Проверь его для меня и убедись, что работы идут по графику. Если понадобится, устраши рабочих. Мэй внимательно наблюдала за ней, её длинные пальцы быстро пробежались по пергаменту, после чего чертежи исчезли в объёмном рукаве. Следующее было трудно сказать. Пока это не было сделано, а она была связана своими собственными действиями, это давало Мэй слишком много власти. Но выбора не было. — Убедись, что он не заработает. Мне всё равно, что тебе придётся сделать, главное, чтобы тебя не поймали. — Она посмотрела Мэй в глаза, твёрдо и уверенно. — Он не будет готов вовремя, ясно? Мэй слегка округлила глаза, но в знак понимания склонила голову. — Я об этом позабочусь, — сказала она. — Не разочаруй меня. — Азула придала своему голосу нотку угрозы. — Это мой план и моя кампания. Я не позволю Цину отобрать у меня эту возможность. — Эта часть, вероятно, была лишней, но пусть лучше они думают, что этим решением движет соперничество, а не что-то более серьёзное. — Когда закончишь, вернись ко мне. Она не хотела сильно задумываться о том, насколько близко это стояло к предательству. Насколько близко к «Если я освобожу Аватара от своего народа и сразу же снова его поймаю, это не будет государственной изменой». Она ненавидела то, как теперь могла понять отчаяние своего брата и то, на что он был готов пойти, лишь бы вернуть расположение отца. Но, в отличие от Зузу, у Азулы были люди и ресурсы, на которых она могла положиться или, во всяком случае, заставить подчиниться себе. И она умела рационально обдумывать свои решения, без жалкого безрассудства и эмоциональной нелепости своего брата. Она могла сделать это. И если её отец решит заменить её, если он решит жениться, то она позаботится о том, чтобы во дворце не осталось наследника, который занял бы её место. Её пробрал озноб. Глубоко внутри, в потаённом уголке души маленькая часть её шептала: «И она заставит его пожалеть об этом». Это звучало совершенно как измена.

***

Покинув лагерь Царства Земли, они путешествовали всю оставшуюся часть ночи и весь день, не останавливаясь более чем на несколько часов. Хотя они по очереди ехали впереди, чтобы другой мог вздремнуть, это не заменяло настоящего сна, и Сокка был измотан. Зуко тоже явно был измождён, но, в отличие от Сокки, который просто хотел поныть и отрубиться, как нормальный человек, Зуко начинал раздражаться. На самом деле, этим он напоминал Сокке Катару, что какое-то время веселило его. Но раздражительность Зуко означала, что Зуко не давал общаться с собой по-человечески, а это напрягало и невероятно бесило. Каким-то образом он забыл, насколько сильно тот мог бесить. Если Сокка говорил «пойдём налево», то Зуко хотел пойти направо. Если Сокка говорил «давай отдохнём», Зуко пытался продолжать идти, пока у Пельменьки не отвалятся ноги. Он подозревал, что даже если скажет, что небо голубое, то этот засранец начнёт ругаться с ним и по этому поводу. Это напоминало Сокке тот кошмарный день в лесу, когда их ещё не разлучили и Зуко доводил себя до предела, в процессе чуть не убивая Сокку. К счастью, в реальности Зуко никогда бы не позволил Пельменьке лишиться ног. Он, может, и не остановится из-за усталых жалоб Сокки, но готов был на всё ради своей тупой страусовой лошади. Они обогнули небольшое озеро, над которым красно-золотые лучи заката озаряли воду. Птицы слетелись к берегу, чтобы попить, и у Сокки заурчало в животе при их виде. — Давай остановимся здесь. Поймаем птиц. — Он указал через плечо Зуко на шумную толпу гусей. — Мы можем идти дальше, — упрямо настаивал тот. — Нам пока не нужна еда. У нас есть запасы. Сокка в досаде ударил головой по плечу Зуко. — Может, и можем, но первое правило выживания в дикой природе: не упускай возможность добыть еду, если она есть. Сейчас у нас её полно. Но будет ли она через два дня? Через три? А что, если с нами будет половина 54-й роты? Нам нужно беречь сухие пайки. Зуко угрюмо хмыкнул. — А чем ты их поймаешь? — спросил он недовольным и хмурым голосом. Вероятно, он тоже волновался, как и Сокка, и это усугубляло его агрессивное возбуждение. Но Сокке всё равно хотелось надавать ему по ушам. Хм-м. Вероятно, не один Зуко чувствовал себя немного раздражённым от долгих часов в пути, не говоря уже о постоянной тревоге и напряжении. Сокка постучал по сумке, которую ему дал отец, а затем осторожно в ней покопался. Отец дал ему несколько любопытных вещей для путешествия, но эта была, пожалуй, важнее всего. Он вытащил бумеранг и поднял его, чтобы показать Зуко. Бумеранг мягко блестел в туманном вечернем свете. То, что отец дал ему замену, а он принял её, показалось ему поворотным моментом, который он по-прежнему не мог как следует осмыслить. Его чувства слишком запутались, чтобы различить, что есть любовь, что — стыд, а что — гордость. И он просто слишком проголодался и устал, чтобы даже пытаться. — Вот этим, — сказал он. — И именно это я и собираюсь сделать. — Он не стал дожидаться возражений Зуко и спустился с седла, может быть, не так изящно, как он надеялся. Спуститься с движущейся птицы высотой в два метра оказалось не так просто, как он предполагал. Тем не менее, при падении он не пырнул себя бумерангом, так что это можно было считать за победу. Он отряхнул с себя пыль, когда Зуко злобно дёрнул поводья и повернулся вместе с птицей. Сокка бодро махнул ему рукой. — Оставайся тут и жалуйся Пельменьке. Зажги нам костёр, что ли. — Сокка! — Зуко звучал так, словно вот-вот начнёт кричать — ему долго не выдавалось шанса хорошенько проораться, и у него наверняка готовился зрелищный приступ истерии, но Сокка проигнорировал его, развернулся и направился к берегу озера. Он уже давно не охотился, и теперь его гордость зависела от того, сможет ли он обеспечить им пропитание, учитывая, как он хвалился. К счастью, новый бумеранг не подвёл. Что-то в возвращении вместе с двумя убитыми птицами в руках успокоило и обрадовало его. Ему стало ещё радостнее, когда он заметил, что Зуко послушался его совета и стал бормотать что-то Пельменьке, вычищая пыль из её перьев. Сокка не слышал, что он говорит, но по тону мог предположить, что Зуко ворчал о том, как Сокка ужасен. Эта мысль была очаровательной и забавной. Даже кислый взгляд и гневные выпады Зуко не могли испортить ему настроение. Птицы были вкусными. Вкуснее, чем еда солдат в лагере, возможно, потому, что они были приправлены его первой удачной охотой со времён до Северного полюса, а это было уже много месяцев назад. — Я всё ещё думаю, что мы могли бы пройти ещё час, — сказал Зуко, этот неблагодарный негодяй. — Если только ты не хочешь, чтобы Ро нас поймал? Зуко явно искал повода для ссоры, и становилось всё труднее ему в этом отказывать. — Естественно, я этого не хочу, — прорычал Сокка в ответ, его хорошее настроение улетучилось, несмотря на радость свежеприготовленного мяса. — Никто этого не хочет. — Он не мог понять, почему возможность остаться без еды не беспокоила Зуко. Одна только мысль об этом вызывала у Сокки тревогу и спазмы в желудке вместе с болезненными воспоминаниями. Возможно, другие травмы затмили эту. Или, может быть, он не испытывал тревоги, потому что они путешествовали всего день и у них было достаточно запасов. Предвидение не было сильной стороной Зуко. И это была проблема не только Зуко, но и всей Страны Огня. Никто из них, казалось, не задумывался о долгосрочных последствиях своих тупых решений. Зуко деликатно снимал мясо с кости перед тем, как съесть его, а Сокка наблюдал за ним, раздражаясь без причины. — Ты никогда не задумывался, что убийство моста в мир духов может быть плохо для Страны Огня? Так же, как было плохо убить луну? — спросил он. На мгновение Зуко смутился, сбитый с толку внезапной сменой темы. Он поднял глаза и пожал плечами. Сокка с презрением усмехнулся. И ладно, может, он тоже искал повода для ссоры, чтобы сбросить часть ужасного стресса, который накапливался с тех пор, как они улизнули из лагеря. — Знаешь, даже не считая того факта, что этот конкретный духовный мост — двенадцатилетний мальчик, единственный выживший после геноцида. Зуко раздражённо вздохнул, как будто это Сокка вёл себя нелепо, а не он сам только что вслух жаловался своей кровожадной страусовой кобыле. — К чему ты клонишь? — ворчливо спросил он. — Почему это важно? — Он оторвал ещё кусочек мяса и засунул в рот, словно представляя, что жевал голову Сокки. — Аватар — больше, чем просто человек. — Как бы это я и имел в виду, говоря про мост в мир духов, — напомнил Сокка, наклонившись вперёд и взяв вторую птицу, чтобы повесить её над костром. — Видишь ли, Зуко, он хоть и владеет безумной силой, но он ещё маленький ребёнок. Мне кажется, что иногда ты этот факт игнорируешь. — Ему не достаётся такая роскошь. В голосе Зуко было что-то обиженное, как показалось Сокке, но он решил не обращать внимания. — Вся эта ситуация упала ему на голову. Он вырос в мирное время, ему не приходилось быстро стать взрослым, как нам с тобой. — Сокка вонзил палку в огонь, глядя, как в воздух прыгают искры. Глаза Зуко блеснули тёмным золотом. По спине Сокки пробежал холодок, то же самое чувство отчуждённости, которое возникало у него всякий раз, когда он вспоминал, кем и чем в сущности был его друг. — По крайней мере, не приходилось, пока он не проснулся единственным выжившим представителем своего народа посреди войны, а вы, ублюдки, ещё стали пытаться убить его. — Мы не убьём его! — В его голосе прозвучало самое настоящее возмущение. — А, ну да, Аанг упомянул только, что Страна Огня собирается держать его взаперти. Ребёнок, который любит бабочек и считает вращение шарика в воздухе самым крутым трюком на свете — вы собираетесь запереть его в темнице до скончания дней? Это лучше, чем убийство? Я вот так не уверен. — Пока он на свободе, он представляет для нас риск. — Да, ещё бы. Но не просто из-за его сил или их потенциала. Он является риском, потому что приносит людям надежду, настоящую надежду тем народам, которые ваша нация хочет подчинить себе. На свободе или нет, он опасен. Убить его — единственный способ исправить это. Зуко сжал губы. Было ясно, что он не хотел этого признавать, хотя всё, чему его учили, во что он верил, подталкивало его согласиться, сказать «да», что смерть — лучший вариант. Очевидно, внутри него шла борьба, и это злило Сокку, хотя логически он понимал, что эта борьба означала, что часть Зуко, значительная часть, понимала, что это неправильно, не хотела следовать кровавому пути его семьи. Но всё равно было страшно обидно, что Сокке приходилось тыкать его носом в проблему. — Что ж, — сказал Сокка, прищурив глаза. Он видел уязвимую трещину в каменной кладке и собирался вогнать в нее своё зубило. Он был слишком рассержен, чтобы не попытаться. — Что ж, как ты думаешь, чем они займутся, когда умрёт последний маг воздуха? Зуко перестал ковыряться в еде и глядел из-под ресниц, избегая смотреть в глаза — явно понимал, что услышанное будет сурово. — Да я не знаю, чем… — Не знаешь? А не лучше ли об этом подумать? — Сокка отложил собственный ужин, злоба и страх прогнали любой аппетит. — В моём предыдущем предложении есть подсказка. В том самом, которое говорит о последнем маге. Думаешь, Созин убил их просто так? — У них— — Если ещё раз скажешь, что у них была армия, я тебя ударю. — Сокка наклонился вперёд и показал пальцем. — Мы через это уже проходили, мне надоело. Это вызвало хмурую морду, и всё лицо Зуко скривилось от неудовольствия, но Сокка лишь сердито махнул рукой. — И в любом случае, какая разница, была у них армия или нет? Эти пацифисты, которые не едят мясо и не убивают букашек, даже если бы у них была армия размером с армию Царства Земли, это не оправдывает убийство их детей. Так что мы можем допустить гипотетическую армию, если хочешь, потому что это ничего не меняет. — Костёр слегка воспылал вместе с возмущением Зуко, но Сокка проигнорировал и это. — Никогда не будет оправдания тому, что они сделали. Никакого. Ты можешь весь день метаться, пытаясь найти его, но у тебя не получится, потому что, в отличие от твоего прадеда, ты не бездушный монстр. Зуко уставился на него. Как и ожидалось, не находя никакого ответа. Хотя он мог семь часов спорить о чайниках, он просто не мог спорить об убийстве невинных детей. Потому что в душе он был хорошим человеком. Он просто так злил Сокку, оставаясь таким тупым в этих вопросах. Он стал лучше, не повторял бездумно пропаганду Страны Огня, но всё равно создавалось ощущение, будто он прячет голову в песок каждый раз, когда дело доходит до реальности того, что делал его отец. Будет делать. — Итак, вернёмся к моему предыдущему вопросу. Чем они займутся дальше, если убьют Аватара? Я могу дать тебе ещё одну подсказку, если надо. — Не дождавшись немедленного ответа, Сокка снова усмехнулся. — Почему они убили воздушных кочевников? — Он чувствовал, как в его груди разрастается что-то — гнев, разочарование и очень реальный страх, который, казалось, сопровождал его с самого рождения. Возможно, так и было. Зуко ничего не сказал. Он забыл о куске мяса в руке и уставился вниз. Несмотря на внезапное исчезновение голода, Сокка засунул в рот ещё один кусок и заговорил с набитым ртом. — Это потому, что следующим в цикле был воздух. Они знали, что он возродится там, и у них было всего немного времени, пока он не будет готов к обучению, чтобы не дать Стране Огня вывести всё из равновесия, порабощая и убивая людей. Итак, я снова тебя спрашиваю, если Аанг умрет, что они сделают? Зуко побледнел, его губы сжались в тонкую линию. Сокка снова указал на него пальцем. — Где он родится в следующий раз? — тихо и с яростью спросил он. Зуко облизнул губы, прежде чем ответить: — В Племени Воды. — Его голос был настолько тихим, что его едва было слышно над треском костра. — Правильно. А что сделала Страна Огня в последний раз, когда Аватар родился в нации, которая не была их собственной? Зуко сглотнул и уставился в землю. Сокка ухмыльнулся. Выражение было не из приятных, он был уверен. — Так вот что, если умрёт Аанг, умрёт и мой народ. Каждый из них. Может, пройдёт год, пять или двадцать лет, но Страна Огня сделает всё возможное, чтобы стереть нас с лица земли. Так что да, не считая того факта, что они ещё и пытаются прикончить моего друга, я принимаю всё это довольно близко, блять, к сердцу. — Сокка… — Нет. Всё. Я просто в бешенстве, — сказал Сокка, поднявшись на ноги и позабыв о еде. Зуко мог убраться, если хотел, Сокка не собирался доедать. — Найди себе другое место поспать. Мне рожу твою видеть противно. Сокка свернулся калачиком в их спальном мешке. Ему казалось, что эта ссора, если её можно было так называть, возникла из ниоткуда. Она была похожа на гнев, который охватил его в прошлый раз, когда они поругались, но холоднее. В основе её лежала иная ярость, более древняя и неизбывная. Во взрослении, в жизни с вечным осознанием того, что в мире существует могущественная нация, готовая уничтожить тебя и твой народ, было что-то удушающее. Осознание того, что они могут это сделать, что они уже сделали такое с кем-то ещё. Проснулся Сокка от холода. Он не потрудился поставить палатку. Был слишком зол и слишком устал. Зуко свернулся клубком у кряжистого тела Пельменьки. Он выглядел совсем маленьким и одиноким. Гнев Сокки притупился, уступив место тихому, пронизанному грустью трепету. Грустью за свой народ, за народ Аанга и, возможно, впервые за народ Зуко. Он был хорошим человеком, но разве так сложно было заставить его увидеть реальность? Эту чушь впихивали ему, наверное, с самого рождения. Сокка не мог представить, чтобы для простых людей всё было иначе. После пробуждения Сокке нужно было опорожнить мочевой пузырь, и он со стоном приподнялся, чуть дрожа. В лесу стояла тьма, шум ветра в листве навязывал, пожалуй, не такое умиротворение, как ему бы хотелось. Он привык к суете и шуму армейского лагеря, а эта природная тишина лишь напоминала об их одиночестве в этом огромном пространстве. Лесная подстилка казалась холодной под его пальцами ног, когда он пошатываясь побрёл к одному из деревьев, чтобы облегчиться. — Сокка. Сокка подпрыгнул и пискнул, от испуга обмочив себе ногу. — Какого хуя, Зуко?! — вытаращился на него Сокка. Зуко стоял прямо за ним, возвышаясь над ним как призрак. — Ты прав. О том, что произойдёт, если Аватар умрёт. Я не позволю этому случиться. Я не позволю, если смогу хоть как-то это остановить. Сокка моргнул, его сердце потихоньку улеглось. — Просто супер, друг мой. Но ты не мог подождать, пока я не закончу ссать? Зуко уставился на него с чистым недоумением. Затем его взгляд скользнул вниз, и он залился краской. Видимо, даже не заметил, чем Сокка занимался, просто решил, что должен непременно и сию же минуту сообщить о своём решении. — Ну заканчивай скорее тогда! — прикрикнул он и с тяжёлым шагом и недовольным видом отправился обратно к Пельменьке. Сокка усмехнулся про себя и повеселел. Он не ожидал такой перемены. Конечно, Зуко не пообещал, что перестанет преследовать Аватара, только то, что постарается спасти его от смерти. Но и это можно было считать победой. Когда Зуко принимал решения по таким вопросам, он вроде бы придерживался их. Например, защищая Сокку, когда логичнее было бы отвернуться. Это был огромный шаг в правильную сторону, шаг к конечной цели Сокки — убедить Зуко присоединиться к ним и восполнить неловкую нехватку учителя магии огня. Отказ от намерений убить своего ученика определённо не помешал бы. Сокка подумывал пойти к озеру, чтобы помыть ногу, но решил, что бродить по лесу в гнетущей темноте — не лучший вариант. Вместо этого он использовал немного воды из личных запасов. Он не собирался стесняться того, что помочился на себя, учитывая обстоятельства. Отмывшись, он взял спальный мешок и пошёл к Зуко, который прижался к тёплому боку Пельменьки и хмуро глядел во тьму. Когда Сокка сел рядом, Пельменька наклонила длинную шею, чтобы бросить на него предостерегающий взгляд, не успел он устроиться на её грубых перьях. Он высунул ей язык, и она крякнула, кажется, довольная тем, что её угрозу восприняли всерьёз. Судя по мешкам под глазами, Зуко, похоже, так и не смог заснуть. Он явно всю ночь думал о словах Сокки, из его глаз не ушёл страх, как будто его выбор не дал ему никакого покоя. Он долго не обращал внимания на Сокку, лишь слегка сдвинувшись, чтобы освободить ему место. Затем выпустил долгий вздох. — Я не перехожу на другую сторону. Я не могу. Но я… я не хочу, чтобы твоим людям причинили вред. Если я могу что-то сделать, чтобы этого не произошло, я готов на это, — сказал он, обращаясь к своему согнутому колену, прижатому к груди. Сокка легонько толкнул его плечом. — Я понимаю, но это не отличается от перехода на другую сторону, — не удержался от замечания он. — Я не думаю, что ты можешь просто оставаться на нейтральной стороне, понимаешь? Бездействие никому не идёт на пользу. Зуко наконец повернулся к нему со своим опечаленным, сердитым взглядом. — Я не могу отречься от своей страны. Я люблю свой народ, Сокка. Сокка немного смягчился. Он видел в чертах друга его борьбу с самим собой. — Тогда спаси их, Зуко. Не дай этому стать их наследием. На их руках и так достаточно крови за последние сто лет грёбаной войны. Зуко откинул голову, прислонившись к Пельменьке, и устремил взор в звёздное небо. В его осунувшемся лице читалась та же отрешённость. Сокка подтянул колени к груди, обняв их руками, и на время оставил его со своими думами. Сокка не мог понять, сколько прошло времени, но светлее не становилось. — Мне кажется, я уже не засну, — сказал он. Зуко подал признак жизни. — Я тоже, но нам лучше подождать до рассвета, прежде чем отправляться в дорогу. — Он с омрачённым взглядом посмотрел на Сокку исподлобья. — Ты на меня злишься? Сокка задумался. — Немного. Но в основном я просто злюсь. Злюсь на ситуацию, на твоего отца и на разжигание войны. — Он до сих пор немного злился на Зуко, но пока решил об этом забыть. Начинать стоило с малого. Он чувствовал, что слишком сильный толчок мог иметь катастрофические последствия, либо отбросив Зуко в противоположную сторону, либо нанеся слишком большой урон по жалким остаткам его самосознания. Сокка сам еле справлялся с этим после событий на корабле. Он мог только представить, какой хаос, наверное, царил в голове Зуко. Впрочем, это беспокоило его и было ещё одной причиной, почему он старался не слишком сильно настаивать на своём. Он хотел, чтобы Зуко начал понимать и поступать правильно ради того, чтобы поступать правильно, не ради Сокки. И не из-за того, что он боялся разозлить Сокку или расстроить его. Зуко должен был поступать так, понимая, что другой вариант был неприемлем. Сдерживать себя было трудно, у Сокки была масса аргументов, некоторые довольно жестокие, но он планировал действовать мягко. К сожалению, иногда его собственный гнев брал верх над его языком, и он обращался к Зуко гораздо агрессивнее, чем хотел. Но всё равно это привело к небольшому сдвигу и создало хоть какое-то понимание. Пришло время отойти от этой довольно напряжённой темы и попробовать что-нибудь повеселее, чтобы скоротать время до рассвета. — Хочешь сыграть в игру? — спросил Сокка. Этим была вызвана очаровательная реакция, очень хмурая морда. — Я лучше проглочу стекла. Сокка фыркнул: — Да ладно, не такие они плохие! Тебе понравилось играть в Лосельва-солдата-охотника. — Не настолько, чтоб я захотел снова, — уныло пробурчал Зуко. — Ну пофиг тогда. Расскажи мне что-нибудь хорошее. — Историю? Сокка подумал. — Нет, ты путешествовал даже больше меня, повидал всякое. Расскажи мне об этом. Тебе нравятся животные. Какое самое странное, которое ты видел? А, или вот что! — Он тыкнул Зуко в плечо, бросив на него, как он надеялся, непристойный взгляд. — Или расскажи мне о красивых девушках, которых ты встречал! У тебя наверняка есть какие-то забавные истории. Изгнанный или нет, ты всё равно был принцем, это должно было вызывать какой-то интерес. Зуко уставился на него. — Я охотился на Аватара, что было гораздо важнее, чем на что ты там намекаешь! Сокка заулыбался. Он всегда начинал беситься, когда Сокка упоминал о девушках — от публичных домов до любовных утех, его реакция всегда была одинаковой: возмущение. — И что? Ты никогда не встречал женщин? Ты просто избегал их на суше? У тебя на них аллергия? Зуко шмыгнул. — Что за глупость. Как я мог бы?.. Зачем мне это? — Он замечательно нахмурился. — Да и всё равно, у меня на корабле было полно женщин. — Реально? — Сокка не очень-то понимал, что он имеет в виду. — Почти треть моего экипажа состояла из женщин. — Зуко смотрел на него, как на полного идиота. — Ты что, не замечал? — Э, а я должен был? Серьёзно? — У большинства на лицах были те ужасные личины, а доспехи были довольно крупные. Понять было не очень просто. Зуко страдальчески вздохнул. — Да. — Я слышал, что в армии Народа Огня есть женщины, но, по-моему, я ни одной не видел. — Обычно они не сражаются на передовой. Они служат в качестве местной обороны или размещаются в колониях, в давно укреплённых крепостях и тюрьмах. Мой корабль не был военным, поэтому наличие женщин в экипаже считалось вполне нормальным. — А, понятно. — Сокка был вынужден пересмотреть своё представление о взаимоотношениях Зуко с противоположным полом. Он забеспокоился: всё-таки это была единственная область, в которой он был уверен, что превосходит Зуко. Тот был выше, сильнее, лучше сражался, но у Сокки было больше опыта с девушками. То, что это могло оказаться неправдой, его задевало. — Ты когда-нибудь в кого-то из них влюблялся? — осторожно спросил он. — Они были моими подчинёнными, Сокка! — к счастью Сокки, страшно возмутился Зуко. — И многие были старые, — добавил он после недолгих раздумий. То есть надежда какая-то была. — А у тебя было… Зуко резко махнул рукой, прервав его. — Ну, а у тебя чего? Раз тебе так интересно, поделись своим опытом. Сокка улыбнулся. Если Зуко надеялся застать его врасплох, переведя разговор на другую тему, то был обречён на разочарование. Если честно, Сокка ждал возможности похвастаться своими собственными приключениями. — А я целовал принцессу, — сказал он. Можно было и сразу перейти к хвастовству. — Она красивая, добрая, умная и обладает всеми качествами, которые только можно пожелать в девушке. — Ему показалось, что он не очень справедлив к ней с таким описанием. Юи была всем этим, но слово «красивая» не могло описать, как она выглядела в лунном свете, мягкий изгиб её улыбки или её тёплый смех. Его сердце защемило, когда он осознал, что давно не вспоминал о ней. — Она из твоей родины? — спросил Зуко. — Нет, из Северного племени. Дочь вождя. — Наверное, это логично, ты же сын вождя. Я имею в виду, что она твоя девушка, или вы помолвлены? У Сокки немного подпортилось настроение. — Я надеялся, что она станет мне девушкой. Но она помолвлена с другим. — А. Ну, разве ты не был бы лучше? Может, её отец договорится с твоим отцом? — В нашем племени мы так не делаем, браки по расчёту, то есть. Может, если бы мы повстречались какое-то время и она хотела бы, мой отец мог бы попробовать. Но я не хотел бы, чтобы она чувствовала, что должна, понимаешь? Зуко выглядел так, будто понятие сбивало его с толку. — У вас есть браки по расчёту в Стране Огня? — спросил Сокка. — Только среди знати. — Значит, ты?.. — недосказал Сокка. Каким-то образом он не подумал о таком, хотя Зуко и должен был быть принцем, ну или когда-то им был. Зуко неловко дёрнул плечом. — Да, вроде. Меня обещали дочери аристократа, но это когда я был четвёртым в очереди на престол. — Ты хотел на ней жениться? — Она была неплоха. Мы нормально общались. Но желание неважно. Я собирался жениться на ней, потому что это было моим долгом. Хотя из меня вышел бы ужасный муж. — Почему? Он снова пожал плечами. — Всё равно уже неважно. К счастью, до официальной помолвки не дошло. Это бы случилось, когда нам наступило бы четырнадцать или больше. Так что её легко было разорвать, когда меня изгнали. — К счастью? Ты как будто был рад. — Я имею в виду для неё. Это принесло бы позор ей и её семье. Я никогда раньше об этом не задумывался. На уме было другое, наверное. Другое, ещё как. Похоже, настала пора перейти к более спокойной теме. — Я целовал ещё одну девушку до Юи, потрясающую воительницу с острова Киоши. Может, ты встречал её, когда сжигал их дома. Зуко покраснел и чуть поморщился. — Не помню. Или, точнее, я помню огонь и, гм, тебя в платье. Но я не помню других людей, с которыми сражался. Я просто отчаянно хотел поймать Аватара. Ну конечно, он помнит Сокку в платье. Конечно же, он помнит его позор, а не людей, чью родину порушил. Хотя, судя по выражению его лица, у него, по крайней мере, хватало совести выглядеть не очень счастливым по этому поводу. Сокка решил ненадолго забыть об этом. — Итак, я целовал двух красивых девушек. — Он снова толкнул Зуко в плечо. — Избавь меня от мучений. Я целовался больше тебя? Зуко обратил на него бесстрастный взгляд. — Да, Сокка, ты победил, два к одному. — С девочкой, с который ты был помолвлен? — С Джао. О. О, чёрт. Почему-то Сокка не ожидал, что в произошедшем на корабле было что-то вроде поцелуев. — А, — тупо сказал он. — Я не думал, что это, э, было. Пора слететь с этой темы и никогда, никогда к ней не возвращаться. Он отчаянно пытался придумать, что сказать, пока Зуко пристально вглядывался во тьму. Казалось, внутри него зреет буря; в воздухе сгущались накалённые эмоции. Пельменька под ними двумя фыркнула, словно почувствовав их волнение. — Пельменька тёплая, — бессмысленно пробормотал Сокка. Почему он мог пиздеть о чём угодно и когда угодно, но не в такие моменты, когда это было нужно? Зуко как будто не заметил. В его взгляд проникла некая отчуждённость. — После того как я написал письмо, он сказал, что не видит смысла в ожидании, и мы пошли в его покои. — Тебе необязательно говорить, если не хочешь. — Сокка всем сердцем надеялся, что он воспользуется шансом и прекратит. Сокка знал, что он единственный человек, с кем Зуко может поговорить, и потому, если ему придётся выговориться, Сокка посидит рядом и выслушает всё. Но он не хотел. Наверное, это означало, что он ужасный, ужасный друг, но он терпеть не мог копошащихся под кожей чувств, которые вселялись в него при всяких мыслях о корабле. О том, что случилось с ними, с Зуко. Он не мог вынести этих ледяных искр, пробирающих его руки, того, как его внутренности скручивало в узел, особенно сейчас, особенно здесь. Опять же, Зуко не обратил внимания, только продолжил с того места, где остановился. — Мы пошли к нему, и он снова заставил меня пообещать, что я буду слушаться. Затем он поцеловал меня. — Он сглотнул. — Я не знаю, почему. Сокка тоже не знал. В своей голове он представлял только насилие. — Он трогал меня как любовника, — проговорил Зуко с почти ощутимой скорбью, как бы вырывая слова из глубокой раны. И тогда Сокка понял, что он знает, почему. Потому что таким образом у него отняли кое-что ещё, что-то, что должно было быть нежным, и превратили в чистое издевательство. Зуко сделал ещё пару вдохов, резких и болезненных, всасывая в себя воздух, словно боялся утонуть. — Он трогал меня как любовника, — повторил он. — Использовал рот и пальцы. — Зуко грубо дёрнул двумя пальцами левой руки вверх, что в точности передало сцену, которую он пытался изобразить, и было до ужаса наглядно, учитывая контекст. Затем сделал ещё пару прерывистых вдохов. Сокке казалось, что и воздух, и слова вытягиваются из него как бы без разрешения, как будто их выталкивает наружу тяжесть пережитой травмы. Зуко дышал, словно его избивали. — Чтобы я… ну, понимаешь. Я не хотел, но я не выдержал. — С этим признанием он чуть сгорбился. Сокка сидел и тупо смотрел на свои руки. Его собственное дыхание, казалось, не выходило из груди, как будто застряло в лёгких. От образов, которые появлялись в его голове, у него сводило живот в тошнотворном ужасе. Он жалел, что нечаянно завёл этот разговор, хотя эта травма явно гноилась в сознании Зуко, как отравленная ссадина. Черты Зуко скривились. — Он говорил, что мне повезло. Что он делает мне подарок. Что никто другой не пошёл бы на такое ради меня. — Он помотал головой, рукой стиснув короткие волосы. — Сказал, что любой другой просто прижал бы меня лицом в подушку, чтобы не приходилось на меня смотреть. Сокка не знал, почему именно это вывело его из состояния ужаса и привело в бешенство. Лишняя доля жестокости к тому, что без того было злом. Полагать, что он должен быть благодарен за то, что с ним происходит? В дополнение ко всему прочему издеваться над его шрамом? Это пробудило в Сокке почти ослепительную ярость, настолько сильную, что у него помутилось зрение и заныла голова. Пельменька издала низкий, тревожный воркочущий звук, распознанный Соккой как сигнал тревоги, и протянула большую голову, чтобы клювом подёргать его за штанину. Он сунул руку в её грубые перья и почесал, стараясь успокоить её и гул своего сердца. Злиться было бесполезно. Пельменька взъерошила перья, приводя их в порядок, после чего угрожающе уставилась на Сокку. Он примирительно погладил ей морду, в нём не было сил ругаться с ней. — Ты не урод, — как-то тупо сказал он. Из всего, что можно было упомянуть, он не был уверен, почему выбрал именно это — может, подсказала совесть. Он не один раз называл Зуко уродом прямо ему в лицо. Считал его уродом. Не только из-за шрама, хотя тот тоже играл свою роль, но и из-за его очевидной принадлежности к Народу Огня. Сокка смотрел на его черты лица, эти глаза, и видел в них убийство, смерть и зло. Он пробыл с Зуко в морском плене не меньше недели, прежде чем всерьёз взглянул на него и увидел в них мальчика. Теперь он не считал его таким. Иногда было трудно смотреть на его шрам, нельзя было отрицать, что выглядел он неприятно. Дело было не только в расплавленных участках блестящей покрасневшей кожи, но и в осознании того, что он пережил. Мучения, страх и стыд, которые представлял этот шрам для его друга, и всё, через что он прошёл. — Я знаю, как я выгляжу, Сокка, — сорвался Зуко, и Сокка был рад услышать его знакомый рык. Но, хотя звучал он злобно, в его глазах поблёскивали слёзы, отражая свет горящих углей костра. Сокка немного пошевелился, наклонившись вперёд, медленно протянул руку, чтобы Зуко мог его остановить, и положил её ему на подбородок, стараясь не касаться шрама. — Твоё лицо — далеко не единственное, что в тебе есть. Во взгляде Зуко не было убеждения, его губы поджались, опустились уголки рта. — Я понимаю, что ты этого стыдишься. Что в Стране Огня тебя за это могут осуждать. Но здесь, в Царстве Земли? Это не знак позора, это знак того, что ты выжил. Люди будут смотреть на это по-другому, поверь мне. — Мне плевать, Сокка. Это ни о чём не говорит. Сокка не думал так категорично, но он был прав. Больше всего Зуко сейчас терзала не его внешность. Зуко подтянул к груди другое колено, обнял их и скрыл лицо. — Со мной что-то не так. Джао знал, поэтому он это сделал, — сказал он приглушённым голосом. В Зуко очень много было чего не так, и мало в чём можно было винить его. Не по-настоящему. Сокка не знал, о чём именно он говорит, или если всё было только у него в голове. Он подавил собственные чувства, жуткую тошноту и горящую жажду забыть о разговоре насовсем. — Ты имеешь в виду, потому что… — Он затих и пробежался по десятку двусмысленных выражений, посчитав их не особо подходящими. — Потому что ты кончил? — завершил он как можно более ровным тоном. Некоторое время Зуко не подавал голоса. — Да, — наконец признал он. Иногда Сокке хотелось, чтобы Зуко не был настолько честным. Он бы с гораздо большим удовольствием притворился, что ничего этого не произошло. Особенно это, потому что он не знал, что сказать. Почему это случилось? Если бы кто-то так взял Сокку в свой рот, даже в тех кошмарных обстоятельствах, отреагировал бы он так же? Он не мог этого представить, но, опять же, у него могло встать от случайной мысли, или, во всяком случае, когда-то так бывало, до корабля. Он предполагал, что с возрастом это прекратится или хотя бы утихомирится. Однако с прикосновениями наверняка было ещё хуже. Сокка просто хотел обладать какими-то знаниями, которые он мог бы обратить в полезный совет. Но у него их не было. У него не было друзей, братьев или сестёр постарше, все мужчины ушли. Всё, что он знал, он почерпнул из наблюдений за природой, из крайне неловкой беседы с бабушкой о том, как меняются тела и как не зачать ребёнка, а также из эротических гравюр, которые ему удалось раздобыть. Всё это было очень познавательно и дало ему много сведений о различных способах занятий сексом. Но ничто не давало ему информации о чём-то подобном, а банальные фразы казались неубедительными. — Мне кажется… мне кажется, дело не в том, что с тобой что-то не так или что тебе понравилось. Мне кажется, это скорее отреагировало твоё тело, а не ты, — всё равно попытался он. — Не знаю. После этого он сказал, что по справедливости теперь его очередь, и трахнул меня. Сокка поморщился от грубого утверждения. Не такое слово он бы использовал для того, чтобы описать случившееся. Но он не будет спорить. Он ненавидел то, как Джао превратил это в равный обмен, особенно когда Зуко признался, что это случилось больше раза за долгие часы в покоях этого конченного ублюдка. А во второй раз жестокость имела место, это было написано по всему телу Зуко. — Я знал, что мне будет больно, знал, и я знал, что вынесу боль. Я привык к боли. Но я не знал, как больно будет мне. — На этом он сделал ударение, пальцами указывая на собственную грудь, в его глазах было что-то отчасти дикое. Он уже не говорил о физических муках. Сокка ничего не мог предложить, и бессилие раздирало его на части. Они не могли ни с кем сразиться, убежать куда-то. Пред ними открывалась лишь ужасная, беспощадная реальность. Единственным, что он мог дать, было малейшее утешение, на которое он был способен. Поэтому он оставит в стороне осколки своей души и сосредоточится на том, чем может помочь, хоть совсем немного. Так он хотя бы почувствует себя не настолько беспомощным, не таким неудачником. Позже он найдёт ответы на вопросы Зуко и, на что он надеялся, успокоит его. Может, у него даже получится заставить Зуко понять, что его жизнь не заканчивалась на его шраме. Но пока что он даст всё, что сможет. Он снова подтолкнул друга плечом и, когда тот не возразил против прикосновения, обнял одной рукой и притянул к себе. Зуко понял намёк и прислонился к Сокке, положив голову ему на плечо, а затем устроился поудобнее, горячо дыша ему в шею. Сокка удивился, что Зуко позволял такое, но, может, он просто так вымотался, что ему уже было всё равно. В животе Сокки неприятно забурлила вина: он слишком злобно выражался, хотя и не сказал ничего неправильного; однако ведь он снова неосторожно подобрал слова, не подумал о выбранной теме разговора. Он уже не надеялся, что ещё сможет поспать, но, по крайней мере, он мог подежурить, пока Зуко отдыхал.

***

Ночь прошла медленно. Шэню удалось немного поспать, его тело было настолько истощено, что это перебивало нескончаемую жгучую боль от ран. Но его постоянно будили тревожные сны. Воспоминания о сражении, которое привело его в эту ситуацию, о коротком часе с Ро, который казался вечностью, более отдалённые воспоминания об осаде Ба Синг Се и потере, которую он там понёс. И страх повторения прошлого с потерей своих солдат. Они были его семьёй. Гуо был рядом с Шэнем с тех пор, как тот был худощавым подростком, чьи конечности выросли слишком длинными для его тела, так, что он без конца спотыкался о свои же ноги. Хаою и Юсюань были так юны, он ручался за них. Им некуда было пойти, кроме армии, у них не было другого выбора, пусть даже Хаою туда не годился. И его до ужаса пугало собственное будущее. Предстоящие пытки, долгое, тёмное заключение посаженным под замок и позабытым всеми. И это не учитывая реальной возможности того, что его заставят выдать их планы в Ба Синг Се. Мысль преследовала его, пробуждала ото сна, как удар молнии. Теперь, когда они приближались к форту Лао-Ривер, эта тревога возрастала. Как только они достигнут места назначения, его шансы на побег станут ничтожными. Они уже казались ему невозможными. Его руки были привязаны к седлу. Даже попытка бежать, рискуя жизнью, была практически невыполнимой. Возможно, ему следовало напасть на Кадзуму, когда они были одни в палатке, и умереть быстро. Хотя смерть в огне была ужасом, о котором он не хотел даже думать, он бы это сделал. Он сделает всё, что бы от него ни потребовалось. Эта мысль привела его к единственному другому варианту, который он придумал в своих всё более отчаянных попытках найти выход из ситуации. Вчера вечером Кадзума взглянул на него с очевидным интересом. Это могло открыть возможность соблазнить его. Возможно, из этого ничего и не выйдет, но, если был хоть малейший шанс, что он сможет этим воспользоваться, чтобы одержать верх, он был готов попробовать. Если честно, он даже не помнил, как соблазнять кого-то. После осады секс почти его не волновал. Он был занят борьбой и своим горем. С того времени, как он ложился в постель с мужчиной, прошло ещё больше. Хотя вроде бы он помнил, как всё работает. Он чуть повернулся, чтобы видеть краем глаза Кадзуму. Тот оживлённо разговаривал с солдатом, который прибыл, когда они убирали лагерь. Шэнь предположил, что это был разведчик или гонец. На лице Кадзумы была раздражённая хмурая мина, так что новости, вероятно, были не очень приятными. Шэнь рассматривал его, слегка покачиваясь в такт движениям носорога комодо. Кадзума был привлекательным мужчиной, со сдержанным, строгим видом. Если бы он повстречался ему в свободное время, Шэнь, вероятно, и не отказал бы ему, если судить по одной внешности. Шэнь поморщился. Но он не был незнакомцем в таверне. Он был пеплоедом, магом огня, и любая идея вызывала в нём рвоту. Это был бы не первый раз, когда он опустился бы до подобной низости ради своей страны или своего народа, но теперь всё было иначе. Это был не коллаборационист Царства Земли, а человек, который мог сжечь его заживо одним движением пальцев. И эта мысль вызывала у него такой страх, что он с трудом мог бы признаться в этом вслух. Он не мог не думать об ожогах на бёдрах Зули, заражённых и глубоких, которые теперь навсегда остались на его коже как напоминание о перенесённой травме. Как будто бедному ребёнку нужно было ещё больше шрамов. То, что с ним произошло, сильно отличалось от того, о чем думал Шэнь, но воспоминания об этих ранах и других травмах мальчика не давали ему покоя. Но, боится он или нет, он сделал бы это, если так избавился бы от того, что ждало впереди — в какой бы форме это ни произошло. Он предпочёл бы бегство, но скорее согласится на смерть, чем на альтернативу. С этим планом было две проблемы. Во-первых, как, чёрт возьми, это осуществить? Возможно, если они разобьют лагерь на ночь, Кадзума снова допросит его наедине в палатке. Но Шэнь сомневался, что намечается ещё одна остановка. Он, честно говоря, не представлял, как далеко они находятся от форта Лао. Он видел карты и смутно знал местность, но не имел понятия, как быстро эти звери передвигаются по ней. Другая проблема заключалась в том, что, хотя Шэнь знал, что не ошибался насчет интереса Кадзумы, он не был уверен, что тот согласится. В Стране Огня действовали странные законы, касающиеся подобных отношений между мужчинами, а Кадзума казался человеком, придирчивым к правилам. Он производил впечатление кого-то, который был настолько строг с собой, сдержан и замкнут, что это стало частью его личности. Вероятно, было бы проще соблазнить такого человека, как Ро, который, как знал Шэнь, нарушил бы любой закон, юридический или моральный, чтобы удовлетворить свои желания и потребности. Кадзума не производил такого впечатления. Он был человеком, запертым в клетке долга и правил, неспособным поступать так, как хотел. Неспособным избавиться от таких людей, как Джао, порочивших его армию и страну. До сих пор он вёл себя уважительно, учитывая обстоятельства. Хотя Шэнь не обманывал себя, думая, что у него нет скрытых мотивов — он явно надеялся извлечь выгоду из своего поведения. Но в то же время Шэнь не считал это притворством; просто именно так этот человек привык себя вести. Всё это было неважно. Хотя Шэнь и не считал его подлым злодеем, как Ро, страх по-прежнему оставался, как и чувство ненависти и отвращения, которое возникало при близости к врагу. По мере того как день подходил к концу, поездка становилась всё более утомительной, как физически, так и в голове Шэня, где нарастало беспокойство, и ничто не могло отвлечь его, кроме боли. Поэтому, когда Кадзума наконец подъехал, он почувствовал благодарность за возможность отвлечься, а затем разозлился на себя за позитивное чувство. — Как вы себя чувствуете, капитан? — спросил Кадзума с той же неумолимой почтительностью, которая казалась неискренней, учитывая, что он был магом огня. Это на каком-то слабом уровне раздражало Шэня, как зуд в труднодоступном месте. Но он предпочитал это, нежели радость от его компании. — Бывало получше, — осторожно следя за Кадзумой, сказал он. — Мы далеко от нашей цели? Не люблю я этих тварей. — Он дёрнул подбородком, указывая на грубую серую спину животного, на котором ехал. — К ним нужно приспособиться, — учтиво согласился Кадзума. — Но они полезны для дальних путешествий и для боя. — Страусовые лошади мне больше по душе, — сказал ему Шэнь. Его собственный зверь погиб в бою: нога сломалась в ловушке, тело сгорело. Он был спутником Шэня в течение трёх лет, и потеря его мучила — не так сильно, как потеря 54-й или гибель жителей деревни, но той же острой, тягостной болью. Кадзума снова смотрел на него, прищурив медово-карие глаза, не давая ускользнуть от своего умного взгляда. — У вас короткие волосы, капитан. Нечасто видишь такое, — сказал он, не задавая вопрос напрямую, но оставив его открытым, если тот захочет ответить. Любопытство человека было очевидным, но Шэнь не хотел заводить этот разговор, по крайней мере, не на эту тему. Состригание волос было выражением скорби, которым он не хотел делиться с этими людьми. Но для Кадзумы это, должно быть, выглядело странно, когда в Народе Огня существовали очень строгие правила в отношении волос. Действительно, в Царстве Земли люди ходили с длинными волосами, но это не имело такого же значения, как в Стране Огня. Состригание пучка пленного солдата было актом насилия, чуть ли не надругательством. Шэнь много раз делал это с пленниками, считал это оправданным, может, даже и наслаждался причиняемым им страданием — мелкое наказание за совершённые ими преступления. Увидев Зули с короткими волосами, а также Сокку, чей народ, казалось, тоже придавал немалое значение своим причёскам и украшениям, он почти ощутил угрызения совести. Для обоих мальчиков эта потеря явно усугубила другие страдания, которые они перенесли. Но, даже и принимая такую точку зрения, Шэнь не мог заставить себя сжалиться над людьми, которые сжигали детей в их постелях, равняли сёла с землёй и крали землю, не принадлежавшую им. Как бы трудно это ни было, впрочем, ему придётся пообщаться с Кадзумой, если он хотел что-то от него получить. — Это мой выбор, — сказал он, ответив нарочитой непринуждённостью на любопытный взгляд. — Я полагаю, на это есть причина? — чуть нахмурился Кадзума. — Если вопрос личный, можете не отвечать. Личный? Вдруг ему в голову ударило воспоминание о брате в момент смерти, как он смотрел на Шэня, поражённый шоком и болью, не в силах его узнать. Ожоги на его коже, их запах. «Личный» даже близко не подходило. — Да, можно сказать, — сказал он, пытаясь избавиться от нападающих образов и скрыть в голосе гнев и скорбь. Настоящее неприятно давило на прошлое. Он должен был выбраться из этой ситуации, спасти своих. Он не хотел терять ещё одну семью. — Я отрезал их после… после того, как потерял кое-кого в бою. Я стригу их в память. — Как обещание. Обещание продолжать сражаться, убить так много этих засранцев, как только можно. Ярость тех первых нескольких месяцев немного улеглась благодаря повышению и сближению с 54-й ротой — они спасли его от того, что могло бы стать ужасной судьбой и безусловно короткой жизнью. Но она всё ещё таилась в нем, кипела, эта ненависть, горечь, безрассудный гнев. — Так что да, вопрос личный, — закончил он, плотно сжав губы. Кадзума кивнул и не продолжал разговора. Они вышли на равнину у подножия гор, окружавших пустыню. Здесь ветер был сильнее, а растительность редкой и пожухлой. Наконец освободившись от деревьев, носороги комодо с трудом продвигались к опоясанной стеной деревне. Её вид вызвал неприятные воспоминания о том поселении, которое эти люди разрушили, о тех людях, которых они убили. Каким бы разумным ни казался Кадзума, Шэнь должен был помнить невинных, помнить, что эти солдаты помогли им сделать. Это было непростительно. Они вошли в деревню без церемоний, и никто не проявил удивления их присутствием, едва останавливаясь, чтобы взглянуть на процессию солдат и животных. Сама деревня выглядела относительно процветающей. Все здания были в хорошем состоянии, а на улицах люди занимались своими делами. На первый взгляд всё казалось совершенно нормальным, несмотря на странное отсутствие реакции на проходящую роту солдат. Но под этой внешней нормальностью, казалось, скрывалось некое напряжение. Присмотревшись, он понял, что люди наблюдают за ними с осторожностью, стараясь не привлекать к себе внимания. Их лица были в основном нарочито нейтральными. Шэнь также заметил старые следы ожогов на стенах некоторых зданий — блёклые, но явные свидетельства недавних боевых действий. Он видел, как взгляды людей скользили по нему и отворачивались. Эти люди были его соотечественниками, а Шэнь явно был пленником. Они, быть может, находились под гнётом Цина, но были его народом. Их взоры задерживались на его связанных руках, губы поджимались, лица напрягались. Одна старуха остановилась и открыто уставилась на него. Она перестала подметать и взглянула ему прямо в глаза, пока он проходил мимо. Это длилось всего несколько долгих мгновений, но у него дыбом встали волосы на руках. Она ничего не могла сделать, но он чувствовал эмоции в её взгляде, стыд, злобу и борьбу, всё так же теплившуюся в ней, несмотря на нужду ассимилироваться, чтобы остаться в живых. Ему казалось, что он чувствует её желание, чтобы он выжил или хотя бы умер быстро и безболезненно — в конце концов, они были прагматичным народом, и смерть, вероятно, была бы более гуманным вариантом. Никто не говорил вслух и не бросал вызова солдатам, когда те проезжали, но он не ждал этого и не возмущался. У них были семьи, своя жизнь, даже в этой ситуации. Но в их неподвижных спинах и напряженных взглядах всё ещё таилась кипящая злоба. Их ярость никуда не делась, а лишь ждала своего часа. Он не думал, что понадобится много времени, чтобы она вырвалась наружу. Его народ был упрямым и стойким. Здесь люди были под контролем не более пяти или шести лет, в отличие от некоторых мест в колониях. Они ещё остро чувствовали оковы. Пока они удалялись от деревни и углублялись в тенистые горы, глаза старухи не давали ему покоя. Казалось, она хотела, чтобы он сражался, не сдавался. У него сдавило грудь. Смерть, возможно, была лучшим вариантом, вероятно, более милосердным и, безусловно, лучше, чем уступить Ба Синг Се. Если бы пришлось, он выбрал бы её без колебаний, но, чёрт возьми, он хотел жить. Это желание казалось опасным. Как только они доберутся до форта Лао-Ривер, всё будет кончено. Не будет никакого выхода, если только у него не вырастут крылья или он не воплотит в жизнь благословлённый духами план. Казалось, что даже те безумные варианты, которые он выдумал по пути, не сработают, поскольку он подозревал, что они уже не так далеко от пункта назначения. Они будут продвигаться дальше, чтобы добраться до форта. — Мы уже близко? — спросил он у Кадзумы, когда тот подъехал достаточно близко, чтобы завязать беседу. Тот кивнул. — Мы прибудем до заката. Это не было неожиданностью, но удручало. Если бы только он вчера вечером проявил здравый смысл и что-нибудь сделал, а не пассивно позволил отвести себя в палатку и с усилием заснул. По крайней мере, если бы он попытался, он мог бы выше держать голову. А так его лишь терзало сокрушительное отчаяние и удушающий стыд. И под этим, неприятно соседствуя с ним, проступал страх. Он попытался отбросить его в сторону. Ещё был шанс. Не сдаваться же так. — Эти деревни под контролем Цина? — спросил он. Просто чтобы завязать разговор, установить связь. Это не могло быть так сложно. Кадзума метнул на него взгляд. — Да. Он присматривает за людьми. Им не так плохо живётся. Шэнь фыркнул, не сумев удержаться. — Пока они хорошо себя ведут. — Разумеется. Но то же самое можно было бы сказать и про деревни под контролем Царства Земли, разве нет? От них ожидалась бы своевременная уплата налогов и соблюдение законов государства. Шэнь едко усмехнулся. — Ага. Разница только в том, что это были бы их законы, их государство, а не ваше. В этой ситуации люди всегда будут второсортными гражданами в глазах своего господина. У них нет реального голоса. Им приходится мириться с беспричинной жестокостью по прихоти. Кадзума нахмурился. — Это не так. Местные жители действительно подчиняются законам Страны Огня, но эти законы защищают их так же, как и любого гражданина материка. — Ага, конечно, — с немалым презрением ответил Шэнь. Он понимал, что споры ничем ему не помогали, но не мог остановиться. — Не уверен, могу ли я доверять Стране Огня заботу о гражданах. В смысле, что вы скажете о людях, которых вы убили там, где меня взяли в плен? Что они сделали не так? Ведь, по-моему, они и провинились лишь тем, что продавали свои товары солдатам. Это не колонии. Они не были под властью Страны Огня, они не нарушали ничьих законов, не сражались и не сопротивлялись. Они были простым народом. А вы порезали их на куски. — Да, строить отношения у него получалось не славно. Но он был в бешенстве. Лицемерие было ещё противнее видеть от такого человека, как Кадзума. Ро, по крайней мере, понимал, что делает неправильно, он знал это и пользовался ненавистью к другим народам, чтобы поступать с их людьми так, как ему заблагорассудится. Это было зло, но честно. У Кадзумы возник обескураженный вид, что было вполне, блять, понятно. — Меня там не было, — сказал он. — Это не оправдание. Хотя Ро поубивал всех деревенских жителей, вы ему не помешали. Не привлекли его к ответственности. Это делает вас таким же виновным. Он убил детей и сжёг их тела. — Он покачал головой, настолько взбешённый, что больше не чувствовал собственной боли. — Либо Страна Огня одобряет такое поведение, либо то, что он сделал, было незаконно, и вы, как старший офицер, должны были принять меры. В этот раз реакция была гораздо сильнее. Во взоре Кадзумы и его напряжённой челюсти можно было увидеть досаду и злобу. Он выглядел так, словно искал нужные слова, не сумев тут же признать что-то поганое о своей стране. Но, к его чести, он всё же ответил. — В нынешней ситуации, — медленно и неохотно сказал он, — его действия были в рамках его полномочий. Никакого преступления с их стороны. Мысль вселяла в Шэня невообразимую ярость. Как можно было считать убийство невинных детей чем-то допустимым? Что ещё хуже, так было ясно, что Кадзума тоже считал это неприемлемым. Очевидно, он тоже был против произошедшего, но не предпринял усилий это остановить. Шэнь с трудом сдерживал гнев, пытался немного успокоиться и обдумать ситуацию. Помимо убийства Ро и несения за это ответственности, Шэнь даже не представлял, что этот человек мог бы сделать, если приказ велел отвернуться. Он находился в аналогичном положении с Шэнем — у него было достаточно высокое звание, чтобы давать распоряжения, но недостаточно, чтобы сопротивляться тем, которые ему не нравились. У него не было реальной власти. Но даже в таком случае сидеть сложа руки и допускать кровопролитие тоже не казалось правильным поступком. Как это могло быть правильно? Размышления о звании и командовании привели Шэня к опасным выводам о своём собственном положении. Он выполнял приказы, с которыми не соглашался, совсем не в такой степени, но всё же считал их морально недопустимыми. Например, когда от него требовали завоевать доверие травмированного мальчика, чтобы использовать его в качестве приманки для его насильника. Хотя, учитывая его нынешние подозрения, он подозревал, что для Хуана это могло не сработать так, как тот надеялся. У Шэня скрутило живот, его мысли приводили его к заключению, которого он пытался избежать: мог ли он отказаться от миссии, которая привела его в эту ситуацию? Он знал, что это была ловушка. Но Хуан приказал ему идти, и он привёл своих людей, свою семью, на убой. Это было страшно осознавать. Он снова взглянул на Кадзуму. Тот смотрел в никуда, так и стискивая челюсти. Вероятно, между Огнём и Землёй не было такой уж великой разницы. Неприятная мысль. Как и Кадзума, если бы Шэнь посмел оспорить приказы начальников, с которыми категорически не соглашался, в лучшем случае его бы понизили в звании, а в худшем — казнили. Но оправдывало ли это его поступок? Это не помешало бы отправке 54-й роты на бой, Хуан всё равно бы это сделал. Его протесты против использования Зули не возымели никакого эффекта. Изменили бы что-нибудь в общем плане дальнейшие сопротивления ценой его должности или жизни? Или это просто дало бы ему чувство морального достоинства перед тем, как рухнет топор палача? Он не был уверен, и он ненавидел это и ненавидел то, что понимал, почему на лице Кадзумы теперь были написаны такие муки после слов Шэня. Он не был уверен, вызывало ли это чувство понимания в нём надежду или ужас. В любом случае, он всё равно злорадно ликовал, видя, как Кадзума продолжал явно терзаться размышлениями над беседой, поджав губы и едва заметно нахмурив брови. Радоваться было нечему, но это уже было что-то, и он был доволен одним этим. Форт Лао-Ривер был внушительным сооружением, особенно после его оккупации. Там, где когда-то были прочные песчаные каменные стены, теперь, похоже, было нанесено металлическое покрытие. Пока они приближались, оно угрюмо блистало в лучах заходящего солнца. Со стратегической точки зрения было разумно покрыть стены при сражении с магами земли, но всё равно это выглядело уродливо и более чем угрожающе. Проезжая через ворота, он почувствовал, как вместе со свободой исчезла последняя надежда. Облачённые в кровавые доспехи стражи пришли встретить их во дворе, и один из подчинённых Кадзумы любезно помог Шэню спрыгнуть с носорога, отчего у того чуть не подкосились ноги. Путь был долгим и неудобным. Он едва удержался на ногах и выпрямил спину, пока ждал, и его охватило чувство в равной степени страха и смирения. Теперь у него практически не было шансов на какой-либо план побега, который дал бы ему выжить. Кадзума говорил с несколькими людьми, в том числе с замученной на вид женщиной в красных одеждах. На её носу и рукавах были чернильные пятна. Быть может, она работала администратором? Кадзума кивнул ей, на что она нахмурилась. Она смотрела на него недовольно, словно желая влепить ему пощечину. Кадзума отвернулся, из-за чего она только больше нахмурилась, и направился к Шэню. — Капитан, надеюсь, путешествие не было для вас слишком утомительным? — спросил он, сохраняя слегка нелепую видимость вежливости. — Что вы, было вполне приятно, — неискренне улыбнулся Шэнь. — Почти не чувствовал ожогов и сломанных пальцев. Но я бы не отказался от вина и плотного ужина. А потом, может быть, кто-нибудь проводит меня в мою комнату? Губа Кадзумы еле заметно дрогнула. — Кто-нибудь проводит вас в вашу камеру. Вы получите еду и воду. Уверяю вас, с вами будут хорошо обращаться. — Пока генерал не решит меня допросить? Кадзума поморщился. — Да, — признал он. — Генерал Цин вернётся через несколько дней или через неделю. До тех пор я позабочусь о том, чтобы ваши раны обработали и вы оставались в добром здравии. — Спасибо. Негоже будет, если я заболею прямо перед пыткой, — отрезал Шэнь. Кадзума проигнорировал сарказм и отвесил короткий поклон, после чего удалился. Измазанная чернилами женщина последовала по его пятам, кажется, продолжая пилить его. Да, Шэнь окончательно провалил попытку построить отношения и любую возможность побыть с ним наедине, когда тот не был бы начеку. Один страж ступил вперёд, связав его руки за спиной, и к ним присоединились ещё двое. Они прошли глубже во внутренний двор крепости. Шэнь был смущён, увидев, что двое новых были женщинами. Он знал, что Страна Огня использовала женские войска вдали от линии фронта, но даже так не ожидал увидеть их здесь. Главное здание форта было громоздким и богато украшенным, но в тусклом свете выглядело мрачно. Шэнь гадал, увидит ли он снова небо, когда его повели по грубо высеченным каменным ступеням под землю. — Этот точно не маг? — сказал мужчина сзади, слегка толкнув Шэня. — Его не стоит посадить в другие камеры? Старшая из двух женщин повернулась к нему с раздражённым выражением на морщинистом лице. — Да, точно. Хватит лениться. Мы отведём его в соответствующие камеры. Другие понадобятся, когда начнут привозить заключённых из Ба Синг Се. — Когда другие заключённые придут. — Послышался звук, как будто мужчина плюнул себе под ноги. — Ты так говоришь, но их никогда не бывает. У нас только на последней неделе барышня прибавилась. — Наслаждайся тишиной, пока можно. Как только начнётся осада, мы нырять будем в людях. — Она раздражённо фыркнула. — Они все приходят сюда, пока важных не посылают в Страну Огня. Девушка помладше, девчонка, на самом деле, ей не могло быть больше двадцати лет, надула щёки и шумно выдохнула, слегка прищурившись, пока они шли. — А что происходит с неважными? Мужчина, державший связанные запястья Шэня, промычал. — Падают в реку, если повезёт. Пожилая женщина опять нахмурилась, а затем повернулась к своей младшей спутнице. — Полезные отправляются в лагеря на Восточном озере, а оттуда — в шахты или куда ещё. Те, кого считали «неполезными», вероятно, действительно падали в озеро. Шэнь слышал истории, в которые не хотелось верить, но сейчас их слишком трудно было считать вымыслом. Девушка при этом чуть нахмурилась, что было приятно. Хоть у кого-то было что-то, смутно напоминающее совесть. Не то чтобы это теперь что-то значило, она всё равно не собиралась ничего с этим делать. Камеры были чистые и сухие, но в них пахло сыростью, а камень давил на сознание своими холодом и плотностью. Он предполагал, что магов помещали в камеры из металла где-то в иной части крепости, так как в этих были каменные полы, которые примыкали к стенам, высеченным, казалось, из самой скалы. Сами камеры были разделены металлическими решётками, и все, кроме одной, были пусты. В последней сидел маленький человек, укутанный в тускло-зелёное, изношенное одеяло. Судя по его размеру и осанке, у Шэня возникло ужасное подозрение, что это был подросток. Это что, проклятие? Его и впрямь прокляли навечно иметь дело с проблемными травмированными голодранцами? По крайней мере, у него уже набрался какой-то опыт. — Вот тебе сокамерник, грязная крыса, — сказала женщина, пнув металлические прутья, и те задрожали. — Пошла нахуй, — сказал мальчик, не поднимая головы из одеяльного кокона. Когда Шэня без церемоний затолкали в его собственную камеру, он пересмотрел возраст своего нового соседа. Хотя голос был приглушенным, он был высоким, не сломанным. Так что подросток был поменьше. Ради чего они сажали в тюрьму самых настоящих детей? На мгновение он задумался, не приказывал ли Кадзума арестовывать всех несовершеннолетних, которые могли быть Синей Маской, но здесь не наблюдалось логики. Тот пришёл к этому выводу лишь после нападения на лагерь. Солдаты ушли, оставив их наедине, лишь при свете факелов у двери. Глаза Шэня не сразу привыкли к темноте, но, по крайней мере, хоть какой-то свет остался. Он опустился на пол, спиной к стене. Рядом с ребёнком, но не так близко, чтобы вызывать опасения — даже несмотря на решетку между ними, это казалось более вежливым. Он устал как чёрт, тело и раны изнывали, и он хотел бы поспать, не мучаясь тревогой и болью, хотя бы пару часов. Вместо этого он вытянул перед собой окоченевшие ноги и повернулся к мальчику. — Привет, — сказал он, глядя на гнездо грязных каштановых волосы, торчащих из-под одеяла. — Я капитан Шэнь из… — Он замолк. Принадлежал ли он ещё к 54-й? Существовала ли она вообще, учитывая, что большинство было убито или взято в плен? Он надеялся и молился любому божеству, которое могло бы его услышать, чтобы некоторые из них сумели сбежать. Он смочил губы, стыдясь слёз, которые подступили к глазам. — Из 54-й роты. Или того, что от неё осталось, — наконец сказал он. — Последние несколько дней меня просто добили. Ребёнок поднял голову и уставился на него, лицо было испестрено желтоватыми синяками. И, чёрт его дери, Шэнь был тупее пробки. Это был не мальчик, а девочка, примерно одного возраста с Зули. Раны на её лице, судя по всему, уже заживали, так что Шэнь надеялся, что её не собирались подвергать пыткам. Возможно, её удерживали по какой-то другой причине, за какое-то мелкое преступление, реальное или вымышленное, а не в рамках военных действий. Внезапно он очень обрадовался, что стражи в тюрьме были женщинами, хотя одновременно ему пришло в голову, что между камерами не было никаких перегородок. Если одному из них придётся воспользоваться ночным горшком, будет очень неловко. Эта мысль привела его в недюжинную ярость. О чём эти люди только думали? Это казалось нарочным, чтобы только пуще унизить их и причинить как можно больше дискомфорта и страданий. Но он знал, что в равной степени им могло быть просто всё равно. Девочка задумчиво оглядела его, не упустив ни оставшихся от его формы лохмотьев, ни крови и грязи, просочившихся в неё до того, как его раны были обработаны и перевязаны, а также его опухшей левой руки. — Очень приятно, — сказала она после тщательного осмотра. — Я бы провела вам экскурсию, но всё, что вы видите, — всё, что есть. — Она махнула маленькой рукой в сторону камер. — Не назовёшь мне своё имя? — спросил он. — А то мне придётся называть тебя девчонкой, а это кажется грубым. Она снова устремила на него свой внимательный взгляд. — Суюки, — наконец сказала она, отдав небрежный салют двумя пальцами. — Добро пожаловать в моё скромное пристанище.