Terminalis

Монотонный гул вентиляции в классе глушил даже шум за окном. Он был как белый шум в наушниках — всё время где-то рядом, чуть позади, почти как голос, который пытается пробиться сквозь стекло. Брайан сидел у окна, локти прижал к себе, как будто этим можно было согреть себя или хотя бы удержать от развала. Сквозняк из чуть приоткрытого окна резал по шее — узкий, почти колючий поток воздуха. В комнате пахло карандашами, кожаными ремешками от рюкзаков, гелевыми ручками и чужими телами — кто-то из спортсменов явно переборщил с "Axe". Учитель биологии, мистер Ховард, смахивал на сухой куст, забытый на подоконнике: острые движения, обострённое раздражение, сухие губы. Он что-то вещал про побеги, про клубнику, про жизненные циклы растений. Брайан не слушал. Он считал трещины на стене возле доски — те, что тянулись от самого угла до выключателя. Их было пятнадцать. Одна — в форме молнии, две соединялись у потолка. Самая длинная тянулась вниз, будто расчерчивала класс на две части — нормальную и его. Голова побаливала. Не ноющая, не колющая, просто давящая — как будто кто-то уселся на лоб и упёрся локтями. Глаза резало от света — тусклый дневной, серый свет сочился сквозь грязное стекло, размывал всё: буквы на доске, очертания людей, сам день. Он забыл очки дома. Или специально не взял. В животе тянуло. Снова не позавтракал. Тосты остались нетронутыми на кухонном столе. Мама нарезала их идеально ровными треугольниками, как в рекламе. Приклеила записку: "Ты сможешь! Просто улыбайся. С любовью, мама." — с крошечной наклейкой в виде красного сердечка. Рядом — стакан апельсинового сока. Он не любил сок. Она это знала. Он не смог дотронуться до еды. От неё пахло тревогой. Не хлебом и не маслом, а чем-то липким, неестественным. Ожиданием. Страхом. Попыткой всё проконтролировать через правильную степень поджарки — всегда "на троечке", потому что "на четвёрке подгорает, помнишь, милый?" Да, помнил. Каждый раз. Она гладила ему школьные рубашки даже тогда, когда он просил оставить их. Она прятала в рюкзак влажные салфетки "на всякий случай", писала в дневник учителю, если он не выходил на перемене. Когда он не отвечал на её сообщения дольше часа, она звонила в школьный офис. — Мистер Палмер? — голос мистера Ховарда выдернул его из мыслей как крючок из мяса. Он вздрогнул. Все взгляды повернулись к нему — взгляд Эбби из первого ряда, тяжёлый, любопытный; взгляд Мэтта сзади, полный подспудного веселья. — Повторите, пожалуйста, что такое столон? Он сглотнул. Гортань будто застряла. Слово казалось чужим. Из другого языка. Словно это имя кого-то, с кем он не знаком. — Это… — он кашлянул в кулак. — Горизонтальный побег… у клубники. По-моему. Кто-то в углу фыркнул. Он не повернулся, чтобы увидеть кто. На мгновение показалось, будто класс наклонился к нему. Словно стены сжались. Ты всё испортил. Ты снова странный. Он посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев были красные — он снова давил ногтями в кожу, сам не заметив. Он отвёл глаза к окну. Двор школы был блеклым. Серо-зелёный газон, разбитая беговая дорожка, несколько фигур у столов для пикника. Один из них двигался необычно — длинные руки, тёмные волосы, высокий. Парень. Возможно, из параллели. Возможно — тот самый, чьё имя мелькало в устах других, всегда вполголоса. Он отвернулся. Зачем ты смотришь? Он тебя не видит. Никто тебя не видит.

____________________________________________________________________________

В кабинете доктора Фернандес было тепло. Слишком тепло — даже летом она включала обогреватель. Говорила, что пациенты чувствуют себя комфортнее в "уюте". Он смотрел в пол. Серый ковёр с геометрическим узором. Он ненавидел этот узор. Он был слишком точным. Ни одного сбоя. Ни одной ошибки. — Почему ты снова пропускаешь таблетки? — её голос был медовый, обволакивающий, как сироп, который не хочется глотать. Он пожал плечами. — Я забываю. Запах её духов — лаванда с чем-то древесным. Он врезался в память, как запах больничной палаты. Она кивнула и сделала пометку. Писала она всегда чёрной гелевой ручкой. У неё были короткие пальцы и сухая кожа. — А видения? Они вернулись? Он не ответил. Только чуть нахмурился. Он не знал. Или не хотел знать. — Брайан, — сказала она, приподнимая брови, — ты ведь помнишь, что они не настоящие, да? Он кивнул. Механически. Но внутри всё дрожало.

____________________________________________________________________________

Комната казалась слишком чистой. Мама убиралась, пока он был в школе. Всегда. Все вещи лежали по местам. Даже дневник, который он прятал под подушкой, она аккуратно положила на полку. Он стоял у зеркала. Смотрел на своё лицо, и не узнавал его. Глаза слишком тусклые. Щёки впалые. Волосы свисают в стороны, как у куклы. Он сжал зубы. Ты даже не выглядишь, как человек. Открыл дневник. Почерк неровный, буквы скачут по строкам, как будто испуганы.

____________________________________________________________________________

"23 ноября, среда

Иногда мне кажется, что я рожден был в другом теле.

В другом городе. В другом мире.

Этот мир не для меня. Он шумный.

Он говорит слишком быстро. Я не понимаю, что он от меня хочет."

____________________________________________________________________________

Он положил ручку. Лёг на кровать. С потолка сползали блики от фар. За окном лаяла собака. Мама звала ужинать — внизу, как всегда, жареная курица. Он не двигался. Он не хотел быть голодным. Но ещё сильнее — не хотел быть замеченным.