Terminalis

Утро пахло плесенью. Не дождём, не осенней свежестью, а именно плесенью — той, что живёт в сырых стенах подвала. В школьных коридорах кто-то говорил, что прорвало трубы. Брайан не уточнял. Его это не интересовало. Просто добавлялось к ощущению, что всё вокруг постепенно гниёт. Он шёл медленно, будто воздух стал вязким. Каждый шаг отдавался в груди тяжестью. Локти прижаты к бокам, рюкзак тянул спину вниз. В нём почти ничего не было — только старая тетрадь и ручка, но казалось, будто он несёт с собой груз собственных мыслей. На стенах висели унылые плакаты: "Улыбка — твоя суперсила", "Ты — особенный!". Они вызывали у Брайана острое отвращение. Особенно в те дни, когда ему хотелось исчезнуть так, чтобы никто и не вспомнил. Впрочем, он и не верил, что кто-то вспомнил бы. "Особенный", — почти усмехнулся он про себя. — "Особенный, потому что всегда один". В классе было слишком светло, и от этого мутило. Люди кричали, болтали, один парень хлопал ладонями по столу, как будто хотел взорвать тишину, но её не было. Всё и без него было слишком громким. Брайан сел у окна. Его пальцы сжали край парты. Пластик — холодный и немного липкий. Он смотрел, как по стеклу ползёт грязная капля воды, оставляя за собой след, как царапина. В этот момент в коридоре мелькнул силуэт. Чёрные волосы. Тёмная куртка. Джордж. Он просто прошёл мимо, даже не глянув в окно. Но Брайан уже не мог дышать. Воздух застрял где-то в горле, как острый край бумаги, которым порезался. Он резко опустил глаза в тетрадь и начал писать.

____________________________________________________________________________

"4 декабря, вторник.

Я не должен снова о нём писать. Это опасно. Но он был там. Я видел его. Он шёл медленно, как будто знал, что я смотрю. И на секунду — мне показалось — он остановился. Или мне показалось? Может, я уже не могу отличить.

Он как вырез на коже: не глубокий, но постоянно щиплет, когда двигаешься. Я не хочу, чтобы он был рядом. И хочу. Это пугает."

____________________________________________________________________________

Он стёр часть слов. Слишком честно. Затем долго смотрел на страницу. На свою руку — она казалась чужой. Костлявая, с синеватым налётом вен, дрожащая. Он ненавидел своё тело в такие моменты. Ненавидел эту кожу, эти глаза, своё имя. После школы он шёл домой, пока не онемели пальцы. Прохожие шли мимо — чужие, пустые. Он всматривался в их лица и пытался понять, чувствует ли кто-то то же, что и он. Хоть кто-то. Никто не смотрел в глаза. Дома мама встретила его слишком ласковым голосом. — Ты выглядишь бледным. Я купила тебе витамин D. И новые витамины для мозга. Нейро-вита какие-то там. Вдруг это поможет? Она говорила это, наклоняясь слишком близко, трогая его лицо холодными пальцами. Он весь сжался. Но не сказал ничего. — Хорошо, мам. Она не спрашивала, как прошёл день. Никогда. Только: “Ты поел?”, “Сколько ты спал?”, “Ты точно чистил зубы утром?”. Контроль вместо заботы. Паника вместо любви. Он пошёл в свою комнату. Дверь без замка. Но он всё равно попытался прижать её чем-то тяжёлым. Это не помогло. Он лёг на кровать, не включая свет, и уставился в потолок. Там тени — снова эти тени. Дерево за окном дрожало от ветра, и его ветки рисовали на потолке странные фигуры. Одна — как человек. Высокий. Длинные волосы. Он моргнул. Тень исчезла. Он сжал зубы так сильно, что заболела голова. “Ты не сошёл с ума”, — сказал он себе. — “Ты просто устал.”