Второй лишний

— Давай кастрируем Минхо, — сказал Сынмин за завтраком, кусок которого сначала встал у Чанбина в горле, а потом с хрипами выкашлялся наружу. — Может, он хоть так подобреет. — Если бы тебе обрезали твоё достоинство, насколько бы добрее ты стал? — отхлебнув воды, Чанбин прокряхтел, пока боролся за следующий вздох и жизнь. — Если достоинство, по-твоему, заключается в яйцах, то у меня для тебя плохие новости, — Сынмину не хватало только газеты в руки, чтобы строго поверх неё глядеть. Вместо этого он держал телефон, и пусть даже размеры современных моделей постоянно только увеличиваются, достигнуть аналогичного эффекта не получилось. — Да неужели? Что-то вчера ночью на моё достоинство ты не жаловался. Причём дважды, — усмехнулся Чанбин. На это Сынмин ничего не ответил, лишь хмыкнул, слегка порозовев за ушами. — И с чего ты это вдруг начал? На выходных Минхо так прилично себя вёл, так тихо. Совершенно не пакостил, а ты ему… — Чанбин собрался было для наглядности прочертить указательным пальцем по горлу, но тут же замер. На себе процесс никакого подрезания демонстрировать совсем не хотелось — даже образно. За эти пару дней Минхо и правда показал свой поганый характер лишь раз, когда сначала сам подставил Чанбину пузо для почёсывания, а потом сам же его и укусил за нагло протянутые пальцы. Но это был старый подлый трюк, вестись на который давно бы не следовало. — Вот именно, — ребро ладони Сынмина обрушилось на поверхность стола. Посуда и приборы в страхе звякнули, а кофе в обеих кружках чуть не плеснулся наружу. Происходящее внезапно стало напоминать тайное военное заседание, причём явно с конспирологическим уклоном. — Тебе не кажется, что он что-то замышляет? — Милый, ну ты чего, — Чанбин перехватил его руку и аккуратно переплёл их пальцы в кривоватый, как поделка младшеклассника, узор. — Он же просто кот и не способен планировать ничего специально. В сферу деятельности Чанбина, как хорошего бойфренда… хм, в общем, как просто бойфренда, входила обязанность быть голосом разума, оплотом здравомыслия и вербальным успокоительным, хотя в данную минуту все инстинкты в нём кричали об обратном. Конечно, чёртов кот что-то замышлял. Чанбин ничуть не сомневался. Это было в стиле Минхо — мстить за нанесённые оскорбления не сразу, а выжидая правильный момент, когда жертва расслаблялась и ничего не подозревала. Например, оставляла суши с лососем на столе без присмотра. — Разве не ты вечно отстаиваешь теорию, что животные совсем как люди? Что они думают и чувствуют прямо, как мы, а не действуют только на инстинктах? — прищурился Сынмин. Несмотря на старательно набираемую Чанбином в спортзале мышечную массу, он всё равно видел его насквозь. — Ну, в общем-то да... Вот Хёнджинни точно понравился свитер, который я ему купил, — стоило ему вспомнить о хорьке, Чанбин тут же утратил мысль, которой вообще-то намеревался успокаивать своего парня. — Он так счастливо заверещал, а потом пошёл смотреться в зеркало. Вчера Чанбин вернулся домой с крохотным свёртком, шнурок на котором даже не сразу смог развязать — его пальцы были слишком крупными и неловкими для такого деликатного занятия. Количество вещей, помимо просторного вольера, которыми он успел задарить хорька всего за несколько дней его здесь пребывания, поистине ужасало не только Сынмина, но и их семейный бюджет. Одежда хорёчьих размеров стоила чуть ли не дороже, чем человеческих. Проклятый капитализм. Сынмин уставился на него, как на дурака. То есть даже ещё сильнее, чем обычно. — Не смотрелся он ни в какое зеркало, это просто совпадение. — А я говорю, что смотрелся, — упёрся Чанбин. — Он ещё с разных сторон перед ним покрутился. — Чанбин, это животное всё время крутится, — Сынмин закатил глаза. — Он буквально никогда не сидит на месте, если не отрубился, обожравшись. Я бы предложил отдать его на кружок танцев или в спортзал, но ты ведь согласишься. На лице Чанбина засиял восторг, стоило ему представить своего малыша среди крохотных тренажёров, но он довольно быстро выкупил прикол и насупился. — В общем, какими бы разумными ни были животные, они точно не замышляют какую-то подставу заранее, — чтобы всё это не переросло в настоящий спор, в котором он бы проиграл, даже если бы выиграл, Чанбин решил вернуться к первоначальной роли хорошего… короче, какого уж есть бойфренда. — Так что не нервничай зря, милый… Это был хороший совет. Сынмин и так еле справлялся, нервничая не зря, чему совместная жизнь с Чанбином старательно способствовала. — …но после этого разговора всё же оборачивайся лишний раз через плечо. Минхо наверняка тебя слышал. Если бы они были в сериале, на этом моменте наверняка бы заиграла тревожная музыка, вызывающая по шее холодок. Сынмин тяжело сглотнул и действительно обернулся, хотя и сидел спиной к стене. Стоило бы завести разговор про кастрацию позже, в машине, откуда желтоглазое чудище точно бы их не услышало. Но было уже поздно. Когда входная дверь захлопнулась, Минхо выждал несколько минут, прежде чем обратиться. По понедельникам люди бывали особенно рассеянными и могли забыть дома ключи или телефон. Встречать их в своей человеческой форме, да ещё и по их глупым стандартам довольно раздетым, было бы совсем некстати. Совершенно не свойственно себе, Чанбин оказался прав. Разумеется, Минхо что-то замышлял, особенно после сегодняшнего утра. Кастрировать? Его привычно выгнуло, когти вонзились в ковёр, хвост дёрнулся и стал укорачиваться, собираясь как складная удочка. Мир вокруг стал менее чётким. Запахи, звуки, цвета — всё словно убавили по интенсивности вполовину. Впрочем, даже в таком виде его органы чувств работали намного лучше, чем у взаправдошних людей. Например, сейчас Минхо явно чуял насмерть перепуганное существо всего в паре шагов по коридору. Кастрировать?! Проклятое слово будто выжгли изнутри черепа. Оно стояло перед глазами, особенно теперь, когда всё время приходилось моргать. На Минхо больше не было его прекрасной лоснящейся шерсти, поэтому мурашки высыпали прямо на отвратительно голой коже. Он озябло повёл лопатками и поёжился. Кастрировать… Прежде речь про это ни разу не заходила, даже когда Минхо принимался шуршать пакетами в три часа ночи или с наслаждением драл диван, потому что ему было неохота идти на кухню до когтеточки. Но стоило в доме появиться чужаку, громкому, наглому, лишнему… От него требовалось избавиться, причём срочно. Все выходные они с хорьком никак не могли оказаться наедине, потому что двуногие, как назло, безвылазно торчали дома и не спускали с них глаз. Поэтому приходилось в ответ наблюдать, как противная подлиза вьётся вокруг Чанбина, который совершенно не понимал, что верёвка на самом деле — он. Теперь Минхо окончательно убедился, насколько ошибся, сделав на него ставку. Чанбин бы никогда не выкинул ни одно живое существо по той причине, что разозлился из-за надкусанных кроссовок или другой ерунды. Всем предыдущим питомцам, которым не посчастливилось с улицы попасть сюда и столкнуться с Минхо, он пытался подыскать другой, более подходящий дом. Пристроить к друзьям, знакомым, коллегам. Возможно, в их телефонных книгах его контакт давно значился как «не отвечать никогда». Другое дело — Сынмин. Облизнув губы, Минхо вальяжно направился в комнату, где Хёнджина держали в новом гигантском вольере, занимающим от неё чуть ли не половину. Чанбин прикупил туда какие-то лазелки, лабиринты и горки, чтобы ему не было скучно целый день взаперти. Напрасная трата денег. Минхо и так не дал бы паршивцу заскучать. У него к нему было простое деловое предложение — хорёк сваливал нахрен, а он продолжал жить свою лучшую жизнь. — Ну что, морда страхоёбская, вот мы и остались одни, — Минхо мягко опустился на колени и схватился рукой за решётку. Так он угрожающе нависал сверху, как и положено в цепи питания. — Мне из-за тебя в больничке три укола впаяли внутримышечно. А ведь мышь здесь из нас ты. Не хочешь извиниться? Или, скажем, исчезнуть навсегда? Запах страха приятно потёк вниз по горлу. Хорёк вжался в самый дальний угол вольера и сдавленно задышал. Казалось, его сердце сейчас начнёт колотиться так, что это будет заметно даже через приобретённый Чанбином свитер. Прямо как в мультиках, которые Минхо иногда смотрел, когда ему было лень переключать каналы. — Давай, перекидывайся в человека и поговорим, — Минхо сдвинул щеколду в сторону и подцепил ногтем дверцу, открывая. Хорёк что-то невнятно затараторил, явно отказываясь выходить и принимать другую форму. Это было крайне странно. Тот дурацкий хомяк, запасающий чипсы в собственных щеках, которого Чанбин с какой-то стати назвал Хани, перекинулся почти сразу же и радостно предложил стать друзьями. Было так приятно наблюдать, как эта самая радость медленно гаснет в его глазах. Про ту слюнявую псину, Чана, вспоминать не хотелось вовсе. Невероятно, но факт — в человеческом виде он оказался ещё более приставучим, чем в собачьем, и первое время вечно пытался то стиснуть его в объятиях, то лизнуть. Хорёк же не предпринимал никаких попыток, хотя он совершенно точно не был простым. Минхо чуял, насколько сильно к мускусному запаху примешивался человеческий. Насколько ему было известно, у некоторых перевёртышей возникали трудности с трансформацией, если они долгое время жили в виде только людей или только животных. Природа перевёртыша требовала вести две параллельные жизни, хотя само их существование и хранилось в строжайшем секрете от остального, обычного мира. Может, проблема заключалась в этом? Или тощий нахал не обращался намеренно? Минхо недовольно цокнул языком. Если хорёк не хотел разбираться с ситуацией по-плохому, придётся сделать всё ещё хуже. Добиться того, чтобы его выгнали — с позором и летящей клубками шерстью. Только теперь нужно было надавить на более нервное звено, то есть, на Сынмина, испоганив что-нибудь из его вещей. Пару дней назад Чанбин притащил домой здоровенный букет, пытаясь подмазаться к своему парню, как делал каждый раз после очередного проёба. По скромному мнению Минхо, какая-то паршивая тридцать одна роза не могла компенсировать масштаб травмы, нанесённой их семейному очагу посредством приобретения хорька с помойки. Но Сынмин повёлся. Как всегда. Как всегда сделал вид, что до цветов ему нет никакого дела, а сам чуть ли не полчаса возился с ними на кухне, подрезая стебли и расставляя покрасивее в вазе, которую ему подарила мама Чанбина на какой-то праздник. Эту вазу, крайне, кстати, уродливую, он доставал только по особым поводам. Что ж, возмездие как раз могло бы стать одним из таких. Минхо открыл створку вольера шире, чтобы это бросалось в глаза. Так, вернувшись с работы, люди смогут сразу понять, кто виноват в дополнительных проблемах, помимо тех, что у них уже и так были — вечно растущая квартплата, пробки, напряжённый график, тупые коллеги. Наглый чёрный кот. Хорёк в неверии прижал лапы ко рту и что-то заверещал, усилив громкость вдвое. Кажется, он начал догадываться, что его ожидает, но было слишком поздно. — Потом не говори, что я не дал тебе шанс, — Минхо усмехнулся и поднялся на ноги. — Ах да, ты ведь вообще ничего не сможешь никому сказать, когда тебя спустят по мусоропроводу. Под оглушающий писк он направился на кухню, где на столе стояло орудие мщения, то есть пресловутая ваза с цветами. До возвращения людей с работы у него было ещё полно времени, поэтому сначала Минхо открыл холодильник и осмотрелся в поисках чего-нибудь вкусного, которое Чанбин частенько ныкал от Сынмина. Не потому, что не хотел делиться, а потому как днём он был адептом здорового питания и образа жизни в целом. После полуночи же подобные заблуждения покидали его бренное тело. Тогда Чанбин на цыпочках пробирался на кухню и поглощал всякую дрянь в немыслимых количествах. Таким Минхо он даже немного нравился, хотя вслух об этом Минхо никогда бы не сказал — и даже не по причине того, что говорить при людях ему не полагалось. На дальней полке обнаружился карамельный пудинг, припрятанный за протеиновыми, как и всё полезное, кошмарными на вкус. Минхо снял с баночки плёнку из фольги и с наслаждением облизал. Почему-то именно с обратной стороны крышки пудинги и йогурты оказывались вкуснее всего. Брать ложку он не стал. Во-первых, её пришлось бы мыть, чтобы не вызывать лишних подозрений, помимо вечно пропадающей еды и странных подписок на онлайн-платформы, а, во-вторых, языком есть было как-то привычнее. Минхо выкинул пустую упаковку в неправильный отсек для сортировки мусора, чтобы Сынмин взбесился наверняка. Ваза стояла примерно посередине между центром стола и краем. Не самое удачное положение. Минхо прищурился, пытаясь рассчитать траекторию падения, угол наклона и прочие кошачьи формулы, благодаря которым он всегда приземлялся на четыре лапы и не промахивался при выборе самой комфортной полки для лежания — той самой, со свитерами. Ситуация складывалась сомнительная. Чтобы сбить вазу из такого положения, хорьку бы потребовалось сначала забраться на стол, а потом нестись по нему со всей дури. В том, что дури в хорьке было достаточно, Минхо не сомневался, но всё же… Ладно, не то чтобы у него имелся какой-то выбор. Сынмин погано ухаживал как за срезанными цветами, когда первые эмоции от их получения спадали, так и за растениями в горшках, поэтому те вечно дохли. Вряд ли этот букет простоит ещё хотя бы день. Минхо сдвинул вазу поближе к краю стола, потому что потом у него будут лапки, и начал обращаться. Сбрасывать предметы на пол человеком было, несомненно, проще, но удовольствия он больше испытывал, когда проделывал то же самое котом. По ощущениям это был ровно обратный процесс, когда всё делалось насыщеннее и ярче, похожий на приход от эйфоретиков. Запахи обретали текстуру, цвета — вкус, а сами вкусы воспринимались ещё и носом, и ушами. Пылинки заиграли на свету, немного отвлекая от цели — их захотелось поймать и прибить к полу, потом выпустить и проделать то же самое снова и снова, а потом увалиться где-нибудь спать. Это, что, за окном птица?! Он повёл усами, пытаясь сконцентрироваться. Сейчас перед ним стояла слишком важная задача — избавиться от прихлебателя. Линолеум захолодил подушечки лап, приятно поскрипывая под выпущенными когтями. Минхо завихлял вздёрнутыми кверху бёдрами и выгнул хвост, примеряясь к прыжку. Один взмах лапой — и ваза полетела на пол, с громким стуком расколовшись на куски. Вода натекла целой лужей, а цветы рассыпались довольно симпатичной композицией. Во всяком случае, в разы эстетичнее той, что пытался сделать Сынмин. Минхо довольно мяукнул. Теперь оставалась всего пара мелочей, чтобы место преступления выглядело убедительней. Он подъел остатки корма из миски, разбросав часть во все стороны, перевернул вторую миску, с водой, и оставил несколько царапин на обивке стула, как будто хорёк карабкался именно по ней. Прежде чем пойти в комнату, чтобы смотреть все свои любимые дневные передачи, Минхо напоследок обернулся. Кухня выглядела идеально. Идеально разрушенной.

***

Дверь запиликала, открываясь. Больше всего Минхо захотелось выбежать навстречу, чтобы поскорее увидеть реакцию Сынмина, вернувшегося с работы, но это было бы подозрительно. Он никогда никого из них не встречал, разве что в том случае, если люди приходили из продуктового — тогда Минхо сразу запихивался во все пакеты по очереди с ревизией. Уши напряжённо развернулись в сторону прихожей, откуда доносилось шуршание курток и перезвон ключей. Чёрт, а вдруг это Чанбин в кои-то веки пришёл пораньше? Тогда он наверняка решит всё быстренько прибрать, скрыв разруху от Сынмина, чтобы хорьку не досталось. Кстати, а где сам хорёк? Минхо не проверял его в течение дня — наверняка эта жертва нафталина, если в ней было хоть немного мозгов, пряталась где-то за диваном или в шкафу. Ничего страшного, его всё равно найдут. — … тогда я и сказал менеджеру Паку, что, если он ещё раз закроет окно раньше, чем в кабинете проветрится, я его самого в это окно выброшу и всё равно оставлю открытым, — процедил Сынмин. Чанбин нервно хихикнул. В своём парне он, к счастью или к сожалению, никогда не сомневался. Отчасти поэтому он предложил сегодня забрать его с работы. Отчасти — чтобы поддерживать Сынмина в благоприятном, насколько это вообще было для него возможно, расположении духа. Цветов, массажа ступней и минета, которыми Чанбин задабривал его на выходных, могло оказаться недостаточно. Приходилось задействовать все лучшие техники бойфрендства, чтобы Сынмин на него больше не злился, а Хёнджинни остался у них. — Пойду отнесу вино в холодильник, — произнёс Чанбин, направляясь к кухне. Минхо свернулся на диване самым невинным клубком, подрагивая только в ушах и кончике хвоста. Сердце застучало быстрее, лапы похолодели. Три. Два. Один. — Блять!! — раздался громкий вопль Чанбина. — Что такое? — разувшись, Сынмин торопливо устремился в нужном направлении. — Блять!! Минхо ухмыльнулся. Давно у его людей не было такого единогласия — и всё благодаря ему. Он потянулся и спрыгнул с дивана, чтобы наблюдать шоу собственными глазами. — Чёрт, ваза твоей матери… — прошептал Сынмин, застыв на пороге и осматривая масштабы бедствия. Пол был залит водой, рассыпанные по нему цветы кое-где переломились в стеблях и завяли, но самое главное — разбилась ваза. Причём, судя по некоторым совсем мелким неровным осколкам, без возможности восстановления. Не то чтобы это был какой-то ценный семейный фарфор… хотя, вдруг? Сынмин не имел ни малейшего представления. Судя только по гигантской люстре в родительском особняке Чанбина, как будто вынесенной из парижской Гранд Опера, уродская ваза действительно могла передаваться из поколения в поколение, минуя невзгоды веков — пока не столкнулась с чьей-то бестолковой лапой или башкой. Реакцию госпожи Со, от которой Чанбин, видимо унаследовал всё добродушие, потому что в ней самой его не осталось ни капли, и вообразить было страшно. Чанбин присел на корточки и принялся собирать крупные куски. — Ладно, ничего страшного, — тяжело вздохнув, произнёс он. — Мне она всё равно никогда не нравилась. Сынмин выдохнул. — Да уж, твоя мать — настоящий кошмар.  — О чём это ты? — Чанбин прищурился с подозрением. Закрутившиеся в его голове шестерёнки практически издали ржавый скрипучий звук. — Я, вообще-то, про вазу. — А, ой, — Сынмин расплылся в неискренней улыбке. Он почти начал чувствовать себя виноватым, поэтому в нём тут же разрослась потребность начать виноватить кого-нибудь другого, да и вообще переключить внимание с такой деликатной темы, как родственники Чанбина, на что-то ещё. — Пиздец, здесь всё в воде и осколках. Пусть твой дебильный хорёк сам и убирается. — Чёрт, Хёнджинни, — Чанбин мгновенно вскочил на ноги. — Надеюсь он не поранился. Как он вообще выбрался из вольера? Я несколько раз проверил щеколду. — Ты и в прошлый раз проверил, но он всё равно сожрал твои дорогущие кроссовки. Лицо Чанбина скорбно сморщилось из-за воспоминания о безвременно ушедших, в которых по-настоящему он ни разу даже не ходил. — Не знаю, как он тогда выбрался, а сейчас — так вообще не мог. Этот вольер специально разработан для хорьков, вернее, кхм, как бы против них. С учётом того, какие они могут делать подкопы, прогрызать прутья и даже, представляешь, выгибать их силой лап, чтобы пролезть наружу, — интонация Чанбина становилась всё более восторженной. Особенно, когда он представил последнюю сцену в духе хорёчьего боевика. — Ладно, надо найти его и проверить, всё ли с ним хорошо. Перепугался, наверное, малыш. Сынмину не требовалось искать эту ошибку природы, чтобы проверить, всё ли с ней хорошо. Неприглядная правда и так была ему известна. — Минхо, не ходи сюда, — сказал Чанбин, увидев, что кот медленно направляется ко входу на кухню. Не хватало ещё, чтобы он порезал себе подушечки лапы — его, конечно, было бы очень жалко, но ещё жальче Чанбину было себя. Он и так вернулся из ветеринарки с сединой у висков из-за того, что сначала пришлось запихивать сопротивляющегося, как последний из партизан, Минхо в переноску, потом ехать на машине под протяжные кошачьи вопли, в которых явно слышались бранные слова, а потом умолять врачей не писать на них заявление за нанесение телесных повреждений средней тяжести половине персонала. Они сами были виноваты — температуру Минхо следовало бы измерять через рот, а не... Минхо остановился, как будто понял, и сел, аккуратно обвив хвостом лапы. В желтизне его круглых глаз мелькнула насмешка, или Чанбин просто слишком замотался на работе, и теперь ему мерещилось всякое. Прикрыв дверь, он направился в комнату, где находился вольер. Стоило начать поиски оттуда, на случай, если Хёнджин спрятался именно там, где была его еда и игрушки. Где он мог почувствовать себя в безопасности от окружающего мир, а мир мог чувствовать себя в безопасности от него. — Какого… — Чанбин включил свет и оторопело уставился на вольер. Хёнджин и правда сидел внутри и даже не похрапывал, развалившись в гамаке. Буквально сидел, как прилежный ученик, которого в классе никто не любит, сложив лапы на колени, если они у хорьков вообще имелись, а сам вольер… был закрыт. На щеколду. Он никак не мог выбраться, напакостить на кухне, а потом вернуться и закрыться за собой, как ни в чём не бывало. Тогда кто мог? Бегущий, как конь по ипподрому, Минхо застыл на пороге комнаты. Его шерсть вдруг поднялась торчком, уши прижались к голове — страшный недобрый признак, увидев который, нужно было срочно эвакуироваться. — Милый, — заголосил Чанбин, сам не понимая, какую эмоцию испытывать. С одной стороны, он был рад, что Хёнджинни ни в чём не виноват, и ему не попадёт, с другой же. — Хёнджин заперт в клетке, так что, кажется… это Минхо сделал. Ты м-можешь… его наказать? Подошедший Сынмин тоже остановился у входа, на безопасном расстоянии от кота, которого выгибало агрессивной загогулиной всё сильнее. — Нет уж, давай сам. Я лучше стекло голыми руками уберу, — хмыкнул он. После долгого рабочего дня ничто бы не доставило ему большего удовольствия, чем отходить наглого кошака веником, который, несмотря на наличие в доме робота-пылесоса, он бы приобрёл исключительно ради этой цели, но Сынмин пока ещё был в своём уме. — Если выживешь, приходи на кухню. Так, блять, и знал, что надо было брать две бутылки… Чанбин сглотнул. Каким-то непостижимым образом любая попытка наругать Минхо заканчивалась не только искусанными ляжками, но и тем, что ключи от машины пропадали ровно на неделю, а потом обнаруживались в самых неожиданных местах. Например, в сахарнице или чемоданчике с инструментами, попасть куда ну просто никак не могли. Чанбин любил свои ляжки, и ездить аж до пятницы на автобусе ему совершенно не хотелось. — М-минхо, не делай так больше, пожалуйста, — промямлил он, потрясая в воздухе указательным пальцем для пущей угрозы, и поспешно ретировался на кухню, пока раздувающийся от гнева кот не отрезал ему путь к отступлению. И его достоинство впридачу. Минхо припал на передние лапы и начал красться к вольеру. Хвост ядовитой змеёй метался из стороны в сторону, из приоткрытой пасти показались клыки. Разумеется, тут же заверещавший хорёк прекрасно его видел — это и не была попытка напасть незаметно. Это была угроза, надвигающаяся медленно, но неумолимо. Сейчас Минхо не смог бы ничего с ним сделать, зато одно ему стало ясно. Если хорёк сумел сам запереть щеколду, значит, он превращался в человека. Нужно было только заставить его это сделать. А потом прогнать.