Второй лишний

— Чанбин, мне кажется, что хорёк уводит у меня парня, — произнёс Сынмин замогильным голосом, съезжая по подушке вниз. — Что? Почему? С чего ты это взял? — нахмурившись, Чанбин повернулся к нему. В спальне горел только ночник, но это не мешало ему разглядеть выражение лица Сынмина, которое случалось у него, ну, когда совсем всё, и напрячься. — Может, потому что я лежу рядом голый, а ты сюсюкаешься с ним, а не со мной. Сначала Чанбин перевёл взгляд с лица Сынмина на остальные его части — они действительно были обнажены до самых мизинцев и даже не прикрыты одеялом, — а потом на собственное туловище. Хёнджин распластался по нему шерстяной лужицей, уложив морду на одну из грудных мышц в качестве подушки. Он очаровательно сопел и иногда подёргивался. Наверное, ему что-то снилось. Чанбин с трудом сглотнул умиление и вновь повернулся к своему пока ещё парню. Наступление чего-то страшно неминуемого, по силе разрушения сопоставимое с цунами или торнадо, ощущалось печёнкой. Печёнка его никогда не подводила — ну, разве что после посиделок с друзьями, когда они собирались выпить только по одной, но каким-то непостижимым образом выносили в себе весь бар. Некоторые, правда, до ближайших кустов. — Любимый, ну ты чего, — залебезил Чанбин. — Я просто хотел немного повозиться с Джинни перед сном, а потом уже, как следует, кхм, заняться тобой. Его рука по-хозяйски легла Сынмину на бедро и сжала, но тот не выглядел хоть сколько-то впечатлённым. Возбуждённым тоже не выглядел. Даже его член казался несколько укоризненным. — Знаешь-ка что. Я терплю твоих бесконечных зверей в нашей квартире. Их слюни на нашей кухне. Их шерсть в своём контейнере для линз — и, блять, вообще везде, — но только не в нашей постели. Всё ясно? — Сынмин хлестанул его по ладони до того, как Чанбин успел её отдёрнуть, и накрылся одеялом по самый подбородок. Место удара чуть запекло, но это была мелочь в сравнении с тем, что действительно могло разгореться. — Но, милый, — осторожно возразил Чанбин, почёсывая встрепенувшегося хорька за ухом. Когда становилось слишком шумно, тот куда-то убегал и ныкался так, что его почти невозможно было отыскать. Приходилось пользоваться уже многократно проверенным методом — шуршать кормом. На звук еды в этой квартире, в принципе, велись многие её обитатели, включая самого Чанбина. — Минхо же нравится спать именно с нами. Ночами случались чуть ли не единственные моменты, когда Минхо давал себя погладить без какого-либо подвоха с внезапными подлыми нападениями. Правда, ложился он обычно на подушку Чанбина, ничуть не смущаясь, даже если при этом тот лежал на ней сам. — Ничего страшного. Сразу разонравится, когда я всеку ему тапком по жопе, — отрезал Сынмин. Несомненно, его смелость на словах поражала, хотя до действий там бы вряд ли дошло. Как-то раз Сынмин действительно поднял на него руку, вернее, тот самый пресловутый элемент домашней обуви, а Минхо потом перекусал все в доме провода, почему-то кроме сетевого кабеля для вай-фая. — И вообще, тебя Джинни тоже очень любит, — Чанбин решил свернуть с опасной темы, переключив внимание Сынмина на что-то другое, несмотря на то, что вызвать в нём чувство, хоть сколько-то напоминающее умиление, могла только годовая премия. — Вот, посмотри. Смотреть было особо не на что. Хёнджин уже снова отрубился, задрав скрюченные лапы под странными углами, словно на приёме у таксидермиста. — Да прям уж, — фыркнул Сынмин. — Он на меня вечно крысится, когда я подхожу к тебе слишком близко. Говорю же, он считает тебя своим. — Он ведь не крыса, зачем ты так, — мягко произнёс Чанбин, одной ладонью почёсывая Хёнджина по спинке, а вторую медленно и аккуратно укладывая Сынмину на плечо через плотный пуховый слой ткани в тщетной попытке подлизаться. Только одно из этих диких, притворно прирученных существ могло бы сейчас его укусить — какое именно, доподлинно было неизвестно. — Ну простите. Если бы я сказал «хорёчится», это бы не выразило всю глубину его токсичного со мной обращения, — сказал Сынмин, высунув руки из-под одеяла, но лишь для того, чтобы сложить их упёртой загогулиной на груди. — Ты просто не видишь выражение его лица, ну, чёрт, то есть морды. Чанбин осторожно повторил попытку с прикосновением — теперь уже поверх одеяла. — Просто со мной Хёнджини чувствует себя в большей безопасности, но он и к вам привыкает. Представляешь, у них и с Минхо понемногу налаживаются отношения, — он поводил пальцами по оголённому плечу Сынмина вверх-вниз. Ему никто не треснул, так что прогресс с примирением, какой-никакой, да был. — Вчера я видел, как Минхо нёс его в зубах за шкирку в туалет. Наверное, как мама-кошка хотел показать ему, где находится лоток. Так мило. Правда, потом я нашёл Джинни в унитазе, да ещё с прикрытой крышкой… Не представляю, как он мог туда попасть. Пришлось его отмывать, но зато теперь ему нравится купаться в ванне. Особенно с теми уточками, которые я купил… Сейчас покажу фотки, подожди. Печёнка Чанбина снова предупредила его об опасности, но слишком поздно — он уже получил в неё локтем от Сынмина, который одним резким, как бросок кобры, движением повернулся к нему спиной и погасил ночник. Ему даже не требовались слова, чтобы угрожать. Возмущение сгустилось в воздухе, потрескивало и гудело на манер старого телевизора. Чанбин замер, словно находился на краю обрыва в глухом непроглядном тумане. Любой следующий неосторожный шаг мог стать последним. Если бы он полез сейчас к Сынмину ласкаться, бормоча что-то нежное и глупое ему в гордо отвёрнутое ухо, то мог облажаться. С другой стороны, если бы он не полез сейчас к Сынмину ласкаться, бормоча что-то нежное и глупое, то мог тоже облажаться. Ситуация складывалась затруднительная. Чанбин вздохнул и от греха подальше понёс хорька в комнату, где находилась клетка. Он не был до конца уверен, в чём конкретно провинился. Как вообще рассказы о милых проказах питомцев могут быть кому-то неинтересны? Не говоря уже о совместном просмотре нескольких десятков фотографий, на которых они ну такие хорошенькие...

***

Минхо умел ждать. Не любил — поэтому истошно орал в пять утра над ухом Чанбина, когда ему приспичивало пожрать, а потом покусывал его за ляжки, если Чанбин, чертыхаясь, плёлся на кухню слишком медленно и совсем уж невыносимо медленно насыпал в миску свежий корм. Возмездия же, тщательно спланированного и подготовленного, Минхо ждал чуть ли не с нежностью. У него имелась парочка, пока что не реализованных — но они полагались другим людям и другим местам. Было что-то бодрящее, что-то интригующее в том, чтобы сидеть в ментальной засаде, и, дождавшись правильного момента, напасть. За время своего здесь затянувшегося пребывания хорёк стал выходить из клетки, когда Чанбин её открывал, давая ему возможность побегать под присмотром, даже если Минхо находился в той же комнате. Он стал валяться на диване рядом с Чанбином, даже если Минхо ложился рядом и пристально, не моргая, на него глядел. Он стал бесоёбиться с валяющимися повсюду кошачьими игрушками, которые Минхо нахрен не сдались, но принадлежали-то ему. Иными словами, хорёк охренел. Минхо продолжал устраивать мелкие неприятности тут и там, похожие на то, что мог сделать именно мелкий противный грызун. Надкусанные листья растений, украденные носки, исцарапанная обивка мебели — всё, что ему удалось нагуглить про содержание таких питомцев в домашних условиях и самостоятельно воплотить. Чанбин вздыхал и неправдоподобно сердился, Сынмин же, на удивление, помалкивал. Чанбин наивно воспринимал это как хороший знак, но Минхо знал. Недовольство копилось не так уж глубоко внутри Сынмина, коптило ему рёбра, кислило внутренности, из-за чего выражение его лица становилось соответствующим. Раздражал Сынмина даже не причинённый ремонту в квартире вред, а совершенно нелепая, дурацкая, старая добрая ревность. Минхо видел её отблески в прищуренных глазах Сынмина, которыми тот зыркал на своего бойфренда, в очередной раз променявшего вечер секса на обнимашки с хорьком. Уж лучше бы Чанбин рубился в видеоигры онлайн или спускал их немногочисленное совместно нажитое имущество на ставках. Соперничать с традиционными видами досуга среднестатистического мужика было бы не так позорно. Другое дело — соперничать с бывшим обитателем мусорных баков. И раз за разом проигрывать. Отчасти Минхо тоже чувствовал в себе нечто схожее, лениво, полузадушено трепыхающееся, как птичка под когтистой лапой. Раньше Чанбин тратил свободное время на то, чтобы поиграть с ним всякими самодельными шуршащими штуковинами, которые Минхо, разумеется, игнорировал. Или притаскивал покупные игрушки, лежанки, когтеточки. Тоже совершенно бессмысленные — самым интересным в них были коробки, в которые они были упакованы. Но теперь всё свободное время Чанбина, все игрушки и коробки в мире предназначались какому-то хорьку. Нет, самую красивую коробку Минхо всё же отвоевал и лежал в ней аж целый вечер вместо обычных пятнадцати минут, раздражённо дёргая хвостом. Самым бесячим было то, что хорёк до сих пор не предпринял попытку превратиться. Минхо стращал его. Минхо его игнорировал. Минхо делал вид, что смирился, лишь бы проклятая верещащая мочалка обратилась. Он и сам не понимал, зачем это ему. Если хорёк так уцепился за его людей в зверином виде, то вряд ли бы с ним удалось договориться в человеческом. В конце концов, после долгих внутренних монологов, во время которых Минхо валялся на своей любимой полке в шкафу, он признался сам себе. Ему было просто-напросто интересно. Ему хотелось понять. Почему хорёк не перекидывался, хотя, как выяснилось, мог? Как он выглядел в другом виде? Становясь людьми, все перевёртыши оказывались одетыми в какие-либо элементы привычного человеческого гардероба, на которые смахивал вид и окрас их шерсти. Доподлинно было неизвестно, всегда ли они обладали таким свойством, или оно развилось с ходом эволюции, чтобы приспособиться к набирающему мощь миру людей и не выдать себя. Возможно, волк, внезапно ставший человеком, вызывал больше желания взять факелы, вилы и его истребить, нежели волк, который внезапно становился человеком, одетым в джинсы. Повлиять как-либо на вид такой одежды, потерять её или изменить было невозможно. С самого детства Минхо так и ходил в белых боксерах и носках, благо хоть по мере взросления они увеличивались в размерах. Хорёк же представлялся ему длинным, тощим и нескладным, одетым в дурацкий вельветовый комбинезон. Рожа у него наверняка была хитрой и глуповатой, так и напрашивающейся на столкновение с кулаком. Это можно было устроить. Нужно было залить трепыхающийся в Сынмине огонёк недовольства бензином, а потом любоваться разгоревшимся пожаром, мысленно играя на лире. Нужно было дать Сынмину повод. Стоило людям уйти на работу, Минхо перекинулся в человека и взял на кухне прихватки в виде огромных рукавиц, с помощью которых Сынмин притворялся, что умеет готовить, а Чанбин — что это можно есть. Сам же Чанбин, когда занимался хозяйством, не пользовался никакими защитными средствами. Он бы и плитой не пользовался, с гораздо большим удовольствием разводя огонь прямо посреди кухни, как в туристическом походе, но ему почему-то не разрешали. Минхо направился в комнату, где стоял вольер. Тот пополнился ещё одним лабиринтом и горкой, с которой хорёк скатывался, восторженно попискивая. Впрочем, позже выяснилось, что этот самый звук издавал Чанбин, снимающий происходящее на телефон. Хорёк чуял его приближение, поэтому привычно забился в самый дальний угол и загнанно дышал. За последние дни Минхо больше не пытался открывать дверцу и извлекать его наружу, он лишь приходил, опускался на корточки перед вольером и аккуратно, понемногу, расшатывал прутья. Чанбин ничего не замечал — это не бросалось в глаза пока что. Хорёк что-то проклокотал и с досады пнул кусочек кукурузного наполнителя, которым было устлано дно вольера. Чанбин где-то вычитал, что именно такой вариант помогал от нежелательного мускусного феромона. У Минхо же было более разумное предложение — избавиться от этого запаха, который третировал его днями и ночами, забиваясь в лёгкие, можно было раз и навсегда, вышвырнув хорька. На столе в комнате лежала антистресс-раскраска, которую Чанбин как-то притащил домой и невзначай подложил Сынмину. Не в качестве подарка и — ни в коем случае — не в качестве намёка. Просто так. Честно. Не то чтобы у Сынмина были какие-то художественные таланты. В качестве хобби он иногда ходил с друзьями в караоке и действительно очень красиво пел, задевая нечто хранящееся в тайных уголках души. Но в его жизни имелось слишком много стресса, который Чанбину не всегда удавалось предвосхитить, ведь он-то его и вызывал. Нельзя было сказать, что Сынмин и взглядом её не удостоил — он удостоил, и каким! Одна из его бровей скептически поползла вверх и надломилась примерно посередине, веки дёрнулись, а оба глаза неторопливо, словно в замедленной съёмке, закатились так глубоко, что посмотрели на мозг. Чанбин всё понял без слов и теперь время от времени сидел над раскраской сам, чтобы доказать ему, что, мол, принёс её и для себя, в том числе, и что она работала. Вышло так, что он и правда начал находить в этом процессе нечто успокаивающее. Хаотичные чёрно-белые линии постепенно превращались в красивый лесной или деревенский пейзаж, куда ему хотелось уехать на выходные и остаться навсегда. Иногда, пока раскрашивал, Чанбин выпускал Хёнджина покрутиться на столе рядом. В конце концов, он ведь нашёл его возле набора с красками и чувствовал в нём творческую жилку. Например, всякие предметы и игрушки в вольере Хёнджин переставлял по своему вкусу и даже опилки раскладывал как-то художественно, как экспонат в музее современного искусства, возле которого замираешь, не будучи уверенным, часть ли это выставки или куча мусора, которую не успели выбросить. Хёнджин влезал лапками в краску и вертелся на листах бумаги, специально разложенные для него на столе. Чанбин мог бы поклясться, что тот пытался нарисовать цветы, вертясь по кругу так, чтобы отпечатки его лап были похожи на бутоны, а потом перепачканным кончиком хвоста изобразил нечто вроде стеблей. Хорёк был гениален. Им бы следовало завести блог в одной из соцсетей, продавать рисунки Хёнджина за бешеные деньги и больше ни дня в жизни не работать. Эта самая раскраска отлично годилась для воплощения очередного плана. Минхо сдвинул в сторону щеколду вольера и надел перчатки. Во-первых, в целях безопасности, если хорёк вдруг начнёт сопротивляться и укусит. А, во-вторых, иу, его не хотелось трогать — тем более, голыми руками, на которых не было никакой шерсти. Хорёк отбежал в самый дальний угол вольера и застыл, видимо, притворяясь мёртвым. Что за бестолковое создание? Минхо потянулся к нему, пытаясь схватить, но в последнюю секунду хорёк умудрился изогнуться и рвануть со всей дури. Он двигался молниеносно, как меховая река, прорвавшая плотину, но даже в таком виде у Минхо тоже были нечеловеческие реакции. Заблокировав выход из вольера плечом, Минхо схватил его второй рукой за шкирку и встряхнул. Это был шанс для глупого зверя наконец перекинуться, но хорёк лишь заверещал и попытался вывернуться. Безуспешно — Минхо держал его крепко. — Британские учёные доказали, такие раскраски действительно помогают нервной системе, — сказал он, поднося хорька к столу. Ещё там были разложены краски, кисти и стоял стаканчик с остатками мутной воды, которую Чанбин разумеется забыл вылить. — Представь, сколько нервов я потратил из-за тебя? Надо это исправлять, согласен? Хорёк издал протестующий писк. — Я так и думал, что согласен, — усмехнулся Минхо. На одной из самых больших кисточек было написано «соболь 7», но она ему сейчас не требовалась. У него имелся собственный инструмент. Вряд ли, конечно, качественный — хорёчий хвост выглядел каким-то жухлым, не то что хвост самого Минхо, когда он становился котом, красивый, длинный, блестящий. Удерживая выкручивающегося хорька, Минхо обмакнул его сначала в воду, а потом старательно повозил по палитре, чтобы смешать все цвета подряд. В некоторых местах шерсть стала жёлто-оранжевой, в некоторых — розовой, лапы как будто окунулись в зелёнку. Краска была безвредна для животных, иначе Чанбин никогда бы не подпустил к ней своего малыша, так что фактически ему ничего не угрожало. Кроме выставления из дома с вещами наперевес. Минхо обтёр хорьком поверхность стола, стараясь оставить как можно больше отпечатков лап, чтобы преступник был очевиден даже таким хозяевам как у него. Вышло неплохо, но масштаб неприятностей требовалось увеличить. Мысленно выстраивая возможный маршрут, Минхо оглядел комнату. Если бы всё это происходило естественным образом, наверняка драный воротник бежал бы бесцельно и бестолково, как жил. Минхо присел и стал оставлять на полу хаотичные отпечатки.  Хорёк обмяк, значительно облегчив процесс. Добравшись до выхода, Минхо задумался. Стоило ли пачкать ещё и обои? Если их придётся переклеивать, то Чанбин и Сынмин либо наймут для этого кого-нибудь постороннего, чьё присутствие в доме ему совершенно не упёрлось, либо примутся за ремонт сами, скандаля и переругиваясь, а потом примиряясь. Минхо передёрнуло. Нет уж. Нужно было нанести удар не по их имуществу, а по психике. Он отпечатал хорька по коридору тут и там, то петляя, то спотыкаясь, как если бы тот делал по своей воле и придури. Куда было бы убедительнее направиться дальше? Наверняка, выбравшись из клетки, это животное помчало бы на кухню, чтобы сожрать любой предмет, отдалённо напоминающий ему еду. Только баклажаны почему-то игнорировал. К тому моменту, когда пол и нижняя часть кухонного гарнитура была перепачкана, Минхо притомился. Он отпустил почему-то несопротивляющегося хорька и, сняв рукавицы, вернул их на место. Хорёк встрепенулся, огляделся по сторонам и как будто присвистнул, оценив масштабы бедствия. Всё кругом напоминало место преступления после поножовщины в стране радужных единорогов. — Посмотри-ка, у тебя и правда талант, — хмыкнул Минхо, любуясь. — Думаешь, Чанбин продолжит им восхищаться, когда вернётся домой? Хорёк начал пятиться, а потом со всех разноцветных лап пустился бежать и заныкался куда-то за батарею. Инстинкты заставили Минхо дрогнуть в попытке припасть на лапы, прижать брюхо к земле и догнать, но он их подавил. Нелепое существо могло прятаться, сколько влезет. Могло даже вернуться в клетку и снова притворяться, что её не покидало — это было бесполезно. Стараясь не наступить на подсыхающие разводы, Минхо вернулся в комнату и занялся вольером. Один из прутьев он отгибал в левую сторону, соседний — в правую, как если бы между ними протискивалась глуповатая, но упёртая голова некрупного зверька. Процесс был несложный, хоть и муторный. Нужно было действовать аккуратно, чтобы не перестараться и не вызвать ненужные подозрения. Закончив, Минхо отступил на шаг, чтобы оценить результат. Выгнутые прутья сразу бросались в глаза, а измазанная красками квартира — так уж тем более. Теперь осталось только дождаться возвращения людей с работы. Это уже входило в неприятную, вынужденную привычку. Но на что только не пойдёшь, чтобы, выйдя из зоны комфорта, поскорее в неё вернуться? С кухни раздался какой-то шум. Минхо прислушался. Его слух был не таким совершенным, как в кошачьем виде — и всё же ему удалось уловить нечто странное, похожее на шуршание. Всё внутри у него подобралось, мышцы напряглись, как перед прыжком. Что, если хорёк всё же решил перекинуться? Подавив в себе желание рвануть со всех конечностей, Минхо начал красться. Он по-прежнему старался не наступать на следы краски и, особенно, на те места, где пол поскрипывал и мог выдать его приближение. Сердце забилось гулко, отрывисто. Минхо втянул воздух, пытаясь почуять изменения. Ничего нового, человеческого, в нём не ощущалось. Он осторожно заглянул на кухню. Там никого не было. Ни в каком виде. Разве что в углу возле мисок находилось нечто, напоминающее просыпанный листовой чай. Откуда оно тут взялось? Минхо пошёл ближе и присел на корточки, принюхиваясь. Что-то было... Очень. Не. Так. По рецепторам ударил сильный, пробирающий холодком, свежий запах. Во рту выступила слюна, шерсть встала дыбом… или нет, у него не было шерсти — это по коже промчались мурашки, целым табуном. Перед глазами потемнело, а потом вдруг стало светло, слишком, до рези. — Вот же блять, — прохрипел Минхо и упал. Он понял, что именно было рассыпано по полу, что он так от души вдохнул. Кошачья мята. Наркотик для его вида гибридов, вдаривающий по всем органам чувств и сознанию. Мгновенный резкий приход. Его затрясло и выгнуло, а потом выбросило в кота. Запах стал ощутимее. В него хотелось ткнуться мордой, облизать, укусить, погрузиться с головой, крутиться и вертеться, пока каждая шерстинка им не пропахнет. Он потёрся об пол, перевернулся на спину, а потом на живот. И ещё. И ещё раз. Пьянящая щедрая свежесть заполнила лёгкие плотно, как ватой. Через всё его тело будто пропустили новый источник энергии, выкрученный на максимум. Ему нужно было куда-то бежать, срочно, сейчас. Минхо вскочил и рванул, сам не зная куда. Вперёд, назад, в стороны, вверх. Всё виделось ему одновременно и сверхчётко, и словно через какое-то марево. Уши встрепенулись, фиксируя звуки — топот лап об паркет, грохот, шум. Что-то со звоном упало и разбилось. Ещё одна мерзкая ваза? Стул? Шкаф? Ему не было никакого дела. Когти вонзились во что-то мягкое, требующее немедленного уничтожения. Минхо нёсся и нёсся, ощущая себя кометой, раздвигающей вечную темноту Вселенной. Время и пространство расширилось в бесконечность, а потом сжалось до крохотной точки. Всё вокруг замерло. Он перекувыркнулся в воздухе и снова стал человеком, совершенно не собираясь, и, кажется, снова котом. Где он сейчас вообще? Который сейчас год? Минхо свернулся клубком, обвив лапы хвостом — значит, всё же кот — и приоткрыл один глаз. Его замутило. Зрение расфокусировалось, не давая возможности ничего рассмотреть. Светлые стены в высоту до самого неба плавно покачивались и кружились. Кажется, это была спальня… Минхо услышал звук приближающихся шагов. Босые, явно мокрые ступни прилипали к полу, как если бы тот был свежевымыт. Чанбин? Сынмин? Когда они успели вернуться? Почему никто из них не орал? Где хорёк? Комната завертелась сильнее. — Минхо, мне жаль, — произнёс незнакомый мягкий голос без малейшей искренности, а потом на голову Минхо опустилась ладонь и аккуратно почесала за ухом. Так плавно, так приятно. — Но эта история с красками слишком уж подозрительная, а я… должен остаться. Мне здесь нравится. Прикосновение пропало. Минхо попытался приподняться, но у него не было сил. Хотелось лежать вот так, чтобы эта широкая рука продолжала его гладить, продолжала делать так хорошо, посылая крошечные импульсы от загривка до самого кончика хвоста. В груди у него завибрировало. Он… мурчал? Стоп. Нет. Нельзя. Ведь это был… кто это был? Минхо прищурился, пытаясь разглядеть. Последним, что он увидел, были две удаляющиеся, необычайно длинные ноги, переходящие в округлые голые ягодицы, по которым стекала вода.

***

— Какого блядского хрена? — завопил Сынмин, открыв входную дверь. — Чанбин! Повсюду валялись хаотично разбросанные, как в последние дни распродажи, вещи. Некоторые диванные подушки были вспороты, стулья опрокинуты, предметы, обычно стоящие на полках, с них сброшены. Чанбин озирался по сторонам, раззявив рот. К ним кто-то влез? Под домом произошёл разлом тектонических плит, и землетрясением сотрясло только их квартиру? Или же?… Он осторожно перевёл взгляд на Сынмина и застыл. Всё было нехорошо. Очень, очень нехорошо. Одна половина его лица побледнела от шока и злости, вторая же медленно наливалась краской бешенства. Повисла зловещая тишина. Сынмин принялся обходить комнаты. Поспешно разувшись, Чанбин последовал за ним. Повсюду была разруха, будто кто-то носился по коридорам, сломя голову и врезаясь во всё подряд, только вот… Чанбин прищурился. На прошлых выходных им было некогда прибираться, и он как раз хотел заняться этим сегодня, после работы, но весь пол, несмотря на разбросанные вещи, так и сиял чистотой. Словно кто-то буквально только что тщательно его вымыл. Может, днём Сынмин удалённо запускал с приложения робот-пылесос? — Чёртова наркоманская кошатина, — раздался с кухни его окрик. Чанбин напрягся. Обычно Сынмин или злился сразу же и почти сразу же остывал, либо, что было в разы проблематичнее, психовал периодами, по синусоиде, если Чанбин правильно помнил график этой функции со школьных уроков математики. — Нет, ну ты только посмотри, — продолжал возмущаться Сынмин. — Нанюхался кошачьей мяты и всё разнёс. Чанбин поспешил на кухню. Там действительна была рассыпана мелкая высушенная трава. Кажется, они когда-то покупали пакетик или два, чтобы добавлять в чай, но Минхо реагировал на неё слишком неадекватно, поэтому её убрали далеко и высоко в шкаф. Как он вообще туда забрался? И где Хёнджин? Быстрым шагом Чанбин направился в комнату и замер на пороге. В вольере никого не было. Прутья с одной стороны выглядели достаточно изогнутыми, чтобы через них удалось пролезть. — Чёрт, кажется, Хёнджинни выбрался из вольера и сбежал, — прокричал Чанбин. Если Минхо и Хёнджин оставались в квартире вместе, наедине, без каких-либо преград… неудивительно, что она теперь выглядела так. Попутно заглядывая по углам, Чанбин метнулся в спальню. Минхо валялся на полу кляксовым, засасывающим солнечный свет и радость, пятном в полном отрубе. Морда у него была перемазана в остатках зелёного порошка и почему-то краске, грудная клетка размеренно то приподнималась, то опускалась. Чанбин склонился над ним и осторожно прикоснулся в относительно безопасном месте за ушами. Иногда Минхо притворялся сдохшим, чтобы коварно напасть, хотя сейчас довольно натурально выглядел как жертва передоза. Из-под кровати раздалось взволнованное клокотание. Чанбин выдохнул. Во всяком случае, Хёнджин тоже был здесь — и жив. Выдохнул он рано. Тяжесть чужого взгляда Чанбин ощутил даже прежде, чем обернулся. Скрестив руки на груди, у входа в комнату стоял Сынмин. Его губы сжались в упёртую острую горизонталь. — Ну, знаешь ли, с меня хватит, — начал он. Его ладони и пальцы переплелись узлом, наверняка называемым у бойскаутов «тебе пиздец». — Мало того, что из-за них мы, блять, просто постоянно драим эту хату, которая даже не наша. Так ещё и всё оставшееся время, после того, как мы накормим, напоим и вычистим весь этот зверинец, ты всё равно посвящаешь им. Когда у нас в последний раз было свидание? Чанбин попытался было припомнить хоть один пример, но, как назло, на ум ничего не приходило. Мышление в кризисных ситуациях, за которое его высоко ценили на работе, в такие моменты откатывалось к уровню первобытного человека, умеющего только мычать и тыкать куда-нибудь палкой. — А секс, во время которого на нас никто бы не пялился, фыркая, будто сейчас сблюёт? Когда в нашей кровати были только мы, а не ещё кто-то... лишний? — Сынмин снова задал сложный вопрос. — Если бы я хотел тройничок, то точно, блять, не такой. Чанбин продолжал молчать — и очень зря. Видимо, Сынмин всё же ждал встречной реплики или действий, потому что, не получив ничего вразумительного, прищурился совсем уж по-плохому. — Я не собираюсь заставлять тебя выбирать: я или они, — отчеканил он. — Но тебе придётся выбрать кого-то из них. Один остаётся, а второму мы подыщем другой дом. Так что — кот или хорёк?