И вечность нам в наказание

Замок не изменился. Время обтекало его, как вода — камень, не оставляя следов. Башни, нависшие над утёсами, всё так же устремлялись к небу, серые и холодные. Факелы горели, но не грели. Люстры сверкали, но не дарили радости. Всё в этих стенах застыло, как воск, застывший в форме давно угасшего пламени. Еще сто лет проклятия. Еще сто лет боли. Еще сто лет... тишины. Леонард стоял на балконе, глядя вниз, на обмякшие сады, где давно не слышалось пения птиц. Его взгляд был твёрдым, но в нём не осталось былой ярости. Только усталость. Та, что проникает в кости и становится частью крови. — Ты стал молчаливым, как статуя, — проговорил за спиной знакомый голос. Голос, который он ненавидел. Который стал за это столетие невыносимо... родным. Он не обернулся. — Не все умеют красиво болтать вечность напролёт. — Ах, но это же не просто болтовня. Это искусство выживания. Разве тебе не интересно, как пронести разум сквозь бесконечность? — А тебе не интересно — когда я, наконец, тебя выброшу с башни? Эмилиан тихо усмехнулся. Он подошёл, прислонившись к каменной колонне. — Сто лет. И ты до сих пор угрожаешь мне. Это трогательно. — А ты до сих пор улыбаешься, будто не знаешь, что значит жажда крови. — Я знаю. Лучше, чем ты думаешь. Они замолчали. Снизу донёсся дикий крик Николы — повара, который вот уже десятилетие пытался воспроизвести вкус лимонного пирога, но каждый раз проваливался с трагедией античного героя. —Я сделал его СЛИШКОМ КИСЛЫМ! Или СЛИШКОМ НЕ КИСЛЫМ! — завывал он где-то в кухонных залах. — О, боги вкуса, за что?! Леонард дёрнул щекой. — Он всё ещё пытается? — Он всё ещё надеется, — ответил Эмилиан. — Бессмертие, мой дорогой волк, — это не жизнь. Это вечная иллюзия, что что-то можно изменить. Или... вернуть. Леонард, впервые за долгое время, повернул к нему лицо. В его глазах горело нечто большее, чем раздражение. — Ты говоришь, будто жалеешь. — А ты — будто нет. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде были годы молчания, ссоры, натянутых слов, прикосновений, которых не было — и которых, возможно, не должно было быть. И тут сверху донёсся голос: — Леонард! Господин просит тебя сопроводить невесту на прогулку! Он вздохнул. — Ещё одна? — Не "ещё". Та самая, — мягко проговорил Эмилиан. — Оливия. Милая, юная. Живая. — Очередная жертва? — Или... последняя надежда, — его голос стал на мгновение серьёзным. — Если она полюбит его — проклятие может быть снято. Мы все станем... свободными. — Свободными, — эхом повторил Леонард. Он посмотрел на Эмилиана и вдруг резко, будто выпаливая истину, сказал: — Ты бы ушёл? Если бы всё закончилось — исчез бы? Эмилиан долго молчал. Затем наклонил голову. — А ты — оставил бы все? Молчание между ними стало почти осязаемым. Но прежде, чем кто-либо успел ответить, раздался голос Оливии — чистый, нежный, будто свет среди пепла: — Леонард? Вы готовы? Оборотень бросил последний взгляд на вампира и отвернулся. — Всегда

***

Сады снова задышали. После столетия серой неподвижности здесь вновь пахло свежей землёй, яблоневыми лепестками и солнцем. Оно ещё не грело — но уже светило. Весна, как призрак прошлого, кралась по каменной кладке, пробираясь даже в сердце тех, кто давно перестал ждать перемен. Оливия шла по дорожке, проводя пальцами по лепесткам. На ней было простое платье из небесно-голубого батиста, а волосы, распущенные, словно сами струились за её спиной, ловя ветер. Её щеки рдели от прогулки, а в глазах — наивная, слепая вера: в красоту, в будущее, в замок, который казался ей романтическим, а не проклятым. — Вы, должно быть, леди Оливия, — раздался голос, мягкий и звучный, как тень на воде. Она вздрогнула — и обернулась. На скамье у аллеи сидел мужчина — высокий, худощавый, с лицом, будто высеченным из белого мрамора, и глазами, в которых пряталась полночь. Он держал книгу в одной руке, а другую небрежно опустил на подлокотник. Свет скользил по его чёрному костюму, по гладким волосам, словно играя с ним в древнюю игру. — Я… да, — сказала она. — Простите, я не заметила… — Вот и прекрасно, — он встал, плавно, почти неестественно. — Когда тебя не замечают — можно видеть всё самому. Я — Эмилиан. Один из тех, кто присматривает за замком, когда лорд Алистер занят. Он не кланялся. Он просто смотрел — и от этого взгляда у неё пересохло в горле. — Прогуливаетесь? — спросил он, предлагая руку. — Или убегаете? Оливия улыбнулась неловко. — Я… изучаю. Кажется, тут столько историй. — Историй, что спят в стенах, — согласился он. — Некоторые лучше не будить. Но вам, конечно, позволено всё. Ведь вы — его невеста. Он коснулся её руки. Лёгкий жест. Но холод от его пальцев пробежался до плеч. В этот миг в сад ввалился Леонард. Шёл он быстро, с видом человека, уже мысленно расправившегося с врагом, и сейчас ищущего повод повторить. — Вы одни? — его голос звучал резко, как шаг сапога по каменному полу. Оливия опустила руку — будто её поймали на чём-то запретном. — Только что встретила Эмилиана. Он… он очень вежлив. — Вежлив, — отозвался Леонард. — Как змея перед тем, как ужалить. Эмилиан чуть улыбнулся. — Ну, теперь ты преувеличиваешь. Я всего лишь предложил прогулку. Леонард, ты- Он хотел что-то сказать — что-то ядовитое, острое, — но не успел. С хлипким звуком хлопнула дверь из кухни, и в саду появился Никола. Весь в муке, с глазами на мокром месте, он шёл, пошатываясь, как потерпевший кораблекрушение. На подносе в руках тряслась миска с подозрительной оранжевой массой. — Я снова подвёл великий мир вкуса... — рыдал он. — Это должно было быть тыквенное суфле! А теперь это… это… гнусная обида кулинарии! — Никола, — начал Эмилиан, — может быть, не стоит— — НЕ ГОВОРИ СО МНОЙ! — прервал его повар с трагической аурой. — Ты не знаешь, каково это — готовить с проклятым нутром! Я чувствую, что пирог должен быть сладким… но я НЕ ЗНАЮ! Он опустился на скамью, громко шмыгнул носом и закрыл лицо фартуком. — Если бы смерть была солонкой… я бы уже растворился... Оливия, потрясённая, попыталась подойти. — Он в порядке? — Это… обычное состояние Николы, — сухо сказал Леонард. — Я слышал это! — завопил повар, продолжая утираться. Эмилиан же едва заметно усмехнулся. Его взгляд скользнул к Оливии — не открыто, не дерзко. Но слишком долго. Слишком пристально. И это снова задело Леонарда. Почему он так смотрит на неё? Почему её смех — когда он рядом — кажется таким другим? Почему… это его волнует? Когда Оливия ушла, пробормотав, что пойдёт к Алистеру, Леонард остался на скамье рядом с Николой, который теперь всхлипывал на его плече. — Ты влюблён, — внезапно сказал ему вампир, не глядя. Леонард замер. — Что ты сказал? — Я сказал, — мягко повторил он, — Ты влюблён. В неё. — Я не люблю леди Розалию. – удивился оборотень — Не в неё. А в ненависть ко мне. Леонард шагнул ближе. Его глаза потемнели. — Не играй со мной, Эмилиан. — О, но я играю не с тобой, Леонард, — он приподнял подбородок, а в голосе зазвенел металл. — Я играю с вечностью. А ты просто... фигура на доске. До поры. — А я... просто повар! — всхлипнул Никола, не поднимая головы.