И вечность нам в наказание

Кто останется рядом с волком? ... Дождь пришёл ночью — тихий, нежданный, как память о том, чего уже не вернуть. Он стучал по каменным балконам замка, просачивался сквозь старые щели окон и наполнял залы влажным запахом сырой земли. Замок дышал тем дождём — тяжело, как старик во сне. Леонард стоял у окна в своей комнате. Он не спал. Уже несколько ночей подряд не мог. На его широкие плечи был накинут тёмный плащ — но не от холода. Просто он не знал, что делать с руками. Он всегда чувствовал себя неуклюжим в этом теле, слишком сильном, слишком плотном для утончённого мира вампиров и смертных. Они были как танец — грациозные, вечные, парящие в своих интригах. А он — волк. Чужак. Грубая порода. Верный, но вечно лишний. За окном мелькнул свет — где-то в саду горела свеча. Наверное, Оливия. Она иногда бродила по галереям по ночам. Её светлое платье, как у призрака, отражалось в стекле, и Леонард невольно коснулся пальцами стекла. Словно хотел удержать отражение. Оливия была для Алистера. И он был счастлив с ней. Или, по крайней мере, так казалось. Граф смеялся иначе, когда был рядом с ней. Его голос стал мягче. Лоб — светлее. Алистер, переживший века и предательство, нашёл… тепло. Даже Надя, служанка, нашла кого-то. Тихого, сломленного Иона — библиотекаря, который годами желал смерти и тишины. Но теперь он всё чаще сидел с ней на кухне. Говорил. Слушал. Иногда — даже улыбался. Леонард однажды заметил, как он неловко коснулся её руки. И она не отдёрнула её. Он не мог осуждать их. Это было… трогательно. Как дыхание весны в комнате, где всегда пахло пылью. А он? Он остался верным. Остался сильным. Остался рядом. И остался один. В его груди жила тишина. Она не кричала. Не рыдала. Просто сидела — как старая собака у порога, ожидая, что кто-нибудь наконец позовёт её по имени. Он думал: если бы не проклятие, ушёл бы. Потерялся бы в горах, растворился бы в лесах. Но теперь — он не старел. Не умирал. Только жил. Всё дальше от того, кем был. Всё ближе к чему-то… звериному. Иногда, в полнолуние, он бегал по лесу, и сердце билось свободно. Но по возвращении — снова стены, камень, шёпоты. И глаза Эмилиана. Глаза, которые раздражали его больше, чем он мог объяснить. Иногда он думал, что ненавидит этого вампира за то, как он ходит, говорит, смотрит. За его язык. За его самодовольную мягкость. Но всё чаще — понимал: он не ненавидит. Он... не понимает. Он завидует. Тому, как тот двигается по миру. Как легко ему быть. Как он не просит — но получает взгляды, слова, доверие. Как он смеётся в лицо одиночеству. А Леонард... может только смотреть. И ждать. Он тяжело опустился в кресло. Костлявый огонь в камине потрескивал. Один из пепельных углей напоминал волчью голову. И тогда Леонард впервые за годы прошептал: — Я устал быть сильным. Никто не ответил. Только дождь.

***

Оливия, в мягком кресле библиотеки, с книгой на коленях, и Эмилиан — стоящий чуть в стороне, в полутени, с той вечной полуулыбкой, что всегда ставила его в проигрышную позицию. Он не слышал слов, только — её смех. Лёгкий, искренний. Такой, каким не смеются, когда боятся. Она доверяет ему. Не боится. Даже… ищет его. — Ты снова тут, — сказал Леонард громче, чем собирался, входя. — Не думал, что ты умеешь читать книги без зеркала рядом. Эмилиан повернул голову. В его лице — ни обиды, ни раздражения. Только интерес. Как у кошки, заметившей движение в траве. — А я-то считал, что библиотека — место для всех. Даже для оборотней с поэтическими наклонностями. Оливия сжала книгу. Леонард заметил — её глаза метнулись от одного к другому, как у того, кто чувствует надвигающуюся бурю, но не знает, куда укрыться. — Я… оставлю вас, — прошептала она, поднимаясь. — Нет, — быстро сказал Леонард, — Леди, вам не нужно— Но она уже ушла. Словно ветер сдул её через двери. Он остался с Эмилианом. Тишина между ними пульсировала. — Ты что-то задумал, — сказал Леонард. — Я думаю. Что-то чувствуешь, — отозвался тот. — Я защищаю её. — От кого? — От тебя. — Правда? Они смотрели друг на друга. Оба неподвижны. Оба — сдержаны. И всё же между ними была искра, дикая, электрическая, которую нельзя было назвать ни враждой, ни доверием. Что-то третье. Что-то... пугающее. — Ты завидуешь, — прошептал Эмилиан. — Не ей. Мне. — Глупости. — Конечно. Ты же честный, верный волк. У тебя — клыки, у меня — слова. И, кажется, ты боишься, что она предпочтёт язык. — Хватит, — голос Леонарда дрогнул. Не от ярости. От чего-то иного. — Боишься, — продолжал Эмилиан, подходя ближе. — Потому что ты не ревнуешь её. Ты просто не хочешь, чтобы я… смотрел не на тебя. — УЙДИТЕ С ДОРОГИ!! — раздался крик сбоку, и в библиотеку влетел Никола. Поднос в его руках накренился, за ним катилось нечто округлое и дымящееся. — О, великие духи кулинарии! Оно снова убежало! — всхлипнул он, срываясь на фальцет. — Что убежало? — хором спросили оба. — Моё детище! Моё сырное сердце! Я вложил в него душу, а оно… оно катится по полу! Он метнулся за округлым комком, подскользнулся, упал, приподнялся с трагическим лицом и резко уставился на Леонарда и Эмилиана. — Вы ссоритесь? Это всё из-за неё?! — Из-за кого? — раздражённо спросил Леонард. — Из-за любви, конечно!! Я чувствую напряжение! Аромат недосказанности! Боги чувств, дайте мне лук — я буду плакать с достоинством! Ион, появившийся бесшумно, как всегда, из тени между полками, остановился, не вмешиваясь в панику Николы. Его взгляд — выцветший, проницательный — на мгновение задержался на Леонарде. Он не говорил громко, не поднимал интонации. Но его голос, как шепот листьев, всё же прорезал шум. — Иногда ревность — это не зов сердца, а эхо одиночества, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо, будто обращаясь к самому замку, не к ним. Никола немедленно всхлипнул громче. — И это он говорит! Он, кто пьёт чай, как будто каждое чаепитие — последняя симфония забытого композитора! Ион посмотрел на него с едва заметной улыбкой. — Я просто умею быть один, Никола. А ты умеешь быть со всеми. — Потому что я — кухонный ангел! — вскинул руки повар, резко развернулся и ушёл, громко шмыгая носом и прижимая к груди своё обожжённое творение. Когда дверь закрылась, Леонард долго молчал. И только тогда, в пустоте, осознал — слова Иона не были случайны. Ревность как эхо одиночества. Он смотрел на закрытую дверь. Он думал, что ревнует к Оливии. Но чем дальше, тем яснее становилось: он ревнует к ней… Нет, это бред. И это пугало его сильнее любой луны.