Кутёнок

На языке горчит кофе, но он упрямо допивает вторую кружку. Эта привычка никогда не казалась ему необходимой, но так уж повелось. Как курение во втором классе средней школы. Пока старшаки выкуривают по три сигареты, ты давишься второй затяжкой. Одноклассники рядом преуспевают в этом куда лучше твоего, но ты не привык сдаваться. Тогда Сонджэ ещё следовал стадному чувству. Он любит чёрный или красный чай. Кимун, каркадэ — примитивно, но имеет понятный вкус. Можно добавить листья малины. Тогда к кисловатому вкусу прибавится сладкая нотка. Он любит чай. Но продолжает давиться этой горькой дрянью, от которой ни бодрости, ни удовлетворения. Привычка давиться этим безобразием, кажется, в людях вшита на генетическом уровне. Или на уровне усталости. Наверное, по количеству выпитых за день кружек кофе можно определить возраст человека. Будто то, что ты повзрослел должно по умолчанию в себя включать любовь к кофе. Или просто вынужденность его пить. Иначе он не может объяснить феномен всеобщей любви. Его, напротив, клонит в сон. Но позволить себе подремать он не может: негде. Да и вот-вот его должны встретить. Что и происходит. — Гым Сонджэ? — ему приветливо улыбается медсестра. Её близко посажанные глаза неотрывно пялятся на него. Отвернись. — Иду. Палата достаточно просторна и хорошо освещена — какое чудо творят важные папаши богатеньких сыновей, которые натворили делишек. Даже не скупились на отдельную палату с хорошим кондиционером. Его Сонджэ заценил первым. Взял пульт на панели у вазы со свежими фруктами и настроил попрохладнее. Снять бы пиджак, но ему лень. — Ты кто? О. Сонджэ совсем забыл. Хотя кого он обманывает. Выжидал момента. Интереса. А сам же бросил едва ли заинтересованный взгляд. — А? — и этому парню тоже хочется сказать: не пялься. Почему-то эта людская привычка в последнее время бесит его ещё сильнее. Одному лишь щенку позволительна эта вольность. И Сонджэ уже не задумывается об адекватности собственных мыслей. Наверное, в этом он уже усомнился давно. — Ах да. Сонджэ повернулся лицом к парню и обворожительно улыбнулся. Он знает, какую реакцию вызывает в других людях. По крайней мере тех, кто ещё не знают его. Что ж, побудь пока в неведении, мальчик. — Я друг Шиына — Сонджэ, — парень в белой больничной пижаме сонно моргает и не показывает каких-либо эмоций. Совсем как… он запнулся на этой мысли. Не сметь. Зло пыхтит про себя: они вовсе не похожи! — Сухо, — парень кивает и по его заторможенной реакции можно понять, что он всё ещё не слез с тяжёлого обезбола. Он не видел его ранее, но может предположить, что впалые щёки следствие долгой комы. Вряд ли хоть кого-то она красит. — Парень, кажется, убивался по тебе знатно, чувак. Реакция. Этого Сонджэ и добивался. Этот баран, моргая слишком медленно, вдруг как-то разом собрался и чуть тряхнул головой. Что у него на голове? Не причёска, а какой-то горшок, ей-богу. — Не надо, — и в его тихом, но твёрдом голосе так много печали. Не надо? Чего не надо? А ты ему об этом говорил? Хоть предполагаешь с какой силой натянул поводок, что щенок бесится лишь от обычного упоминания твоего имени? Как, очевидно, жрёт себя изнутри всё это время? Хоть что-нибудь предпринял, чтобы ослабить ошейник? Или только Сонджэ такой наблюдательный и, к сожалению, неравнодушный? Эта мысль и бесит и не. Что не — кто его знает. Он больше не желает анализировать ни свои мысли, ни действия. Доанализировался до стояка. А затем сам себя же и потопил в отчаянной злости, когда после очередной драки с пёсьим щенком зализывал раны, а затем смачно и очень горько наяривал в душе. Большего мазохиста не найти. И самое интересно, что ему всё это откровенно доставляет. — Ходить можешь? Сухо ответил: под вопросом. Сонджэ хмыкает. Да уж, неутешительный исход. В таком случае с щенком будет ещё сложнее — моногамию, может, и можно перенаправить в правильное русло, а вот что делать с его чувством вины, которое, должно быть, усилится во стократ от этого знания — неясно. Господи, от этого горшка одна мигрень. Ну почему тот дохляк настолько трус, что даже добить не в состоянии? Ей-богу, то было бы и то гуманнее. — Чё по мозговой активности? — он присел на кресло у окна и откинулся головой на спинку. Кайф. Вот бы уснуть и проснуться, а этого хмыря бы здесь уже не было. Желательно в радиусе целой Вселенной. Сухо пожал плечами. — А с Шиыном как часто видитесь? Горшок, кажется, стал что-то подозревать. — Как, говоришь, тебя зовут? Сонджэ жмёт плечами, мол, додумывай сам, я ничего объяснять не собираюсь. — Ну так? — он теряет терпение. На хмыря не смотрит, больше заинтересованный в разодранных прошлым вечером костяшках. Пальцы проходятся по корочке и особенно чувствительному месту. Больно. Сонджэ улыбается. И приятно. — Он заходил сюда пару раз со своими новыми друзьями и тебя среди них не было. Сонджэ хмыкает. Какой умный мальчик. — Тебя пугает перспектива соперничества? Хмырь вскинул бровь. — Чё? — горшок не догоняет. Сонджэ усмехается. А затем глубоко вздыхает и смотрит. Парень на койке ёрзает. — Я не собираюсь с тобой соперничать, — всё ещё не догоняет горшокообразное нечто. Сонджэ снисходителен к идиотам. Но не тогда, когда они мозолят глаза и портят жизнь одним своим существованием. — А я говорил не о себе. Конечно. Какой Сухо ему соперник? Так, небольшое легко поправимое препятствие и грязь под подошвами новых кед. На ней если поскользнуться, то легко восстановишь баланс. Разве что можно утянуть за собой рядом пристроившегося щенка. Эта мысль раздражает. Почему там, где щенок всегда поблизости этот надоедливый хмырь? И наоборот? Присосался к нему как пиявка, да высасывает все соки. Неужели никто из его новых друзей, — к которым Сухо, конечно же, его не ревнует, — не заметил ничего? Бред. Сонджэ как Баку звереет, стоит только появиться перспективе опасности его друзей. И он бы мог стать такой же головной болью, как и горшок, вот только между ними огромная разница. Баку не присваивал себе чужую пёсью преданность. — Если ты пытаешься воззвать меня к ревности, то не стоит. Я желаю Шиыну и большего, так что это меня только радует. Сонджэ зло стискивает челюсть. Какого такого большего? — Тебя совсем не пугает перспектива отойти на второй план? Сухо отвечает: — Тебя, видимо, пугает. Сонджэ меняется в лице. Вот же срань. — А ты, смотрю, истинный мозгоёб, — снова жмёт плечами. Реагировать иначе — себе дороже. Бесись и злись, что я такой непробиваемый, горшка ты кусок. Но бесится по итогу только он один. И пробиваемость оказалось не такой уж непробиваемой. Чёртов придурок! — Так в чём истинный мотив твоего визита? — а вот сейчас, когда Сухо сбросил маску больного и наивного парня, приобретя стойкость и жёсткость в низком голосе, Сонджэ увидел. То, что могло зацепить Шиына. И то, что делало этого уродца в лице такого наивного щенка опорой. Снял маску наконец. Показал истинную сущность. И наружу показалась сучность. И далеко не наивная гадкая ухмылочка. Сонджэ почти впечатлён. Если бы не одно но. — А что, боишься чего-то? Сухо жмёт плечами. — Тебя — нет. — А моих мотивов? — Твоих мотивов — да. И лучше бы тебе пока не знать истинных мотивов. А то весь план по «нормальной» коммуникации пойдёт насмарку раньше времени. А Сонджэ и правда старается. Сделать хоть что-то если не правильно, то так, как то нужно щенку. Каким бы не казался этот уродец простачком, тот далеко таким не являлся. Щенку стоит отдать должное — на всякий мусор кидаться не стал.

***

«18:00, сквер у памятника Пэкко.»

Иронично. Щенок оценит, когда встретится с ним у мемориала своего пёсьего сородича? Если так задуматься, его сообщение достаточно лаконично. И дойдёт ли оно адресату или левому типу, который сочтёт краткое послание вызовом на стрелу, переживать нет смысла. Сонджэ сразу убедился в честности щенка: номер его. Игнор ожидаем, он его встретил утром пасмурной пятницы, когда Сонджэ доедал пачку сушёных кальмаров, которых терпеть не мог. И запивал всё дело не менее ненавистным кофе. Чудесная концентрация мазохистских наклонностей и отвращения ко всему, что его окружает. Один лишь щенок противоречит его стилю жизни: от него не воротит, напротив, прёт хуже некуда и дальше видимого. Игнор провожал его вечером пятницы, когда он обрабатывал разбитые костяшки. Морда, из-за чьей они пострадали, оказалась жилистой. Мерзкая, несущая всякую ересь морда получила немало, но всё же костяшки поберечь не удалось. А склонность к мазохизму не распространялась на руки: их он всегда бережёт. Разве что пёсий щенок разукрашивает их лучше и приятнее всех. После него подсохшая корка трескалась от сжатых кулаков с приятной сладкой истомой, а не как обычно. Омерзительно горько. Руки он бережёт. Потому шипит как Шиын, когда того особо сильно прихватишь за холку: взрослым щенкам под весом собственной тушки перетягивает шею и перекрывает кислород. Понять можно, но пожалеть не получается. Потому что после этого они обязательно поскуливают. Соблазнительная перспектива. Шиын пока не скулит, но Сонджэ терпеливый. Или не совсем. Но ему он сделает скидку. Подождёт. А шипит он от порезанного пальца. Ведь игнор прервался. И он, удивлённый, конечно же был обескуражен.

«Не слишком ли людно для мордобоёв?»

Гляньте-ка, а у щенка то уже все клыки прорезались. И хвост уже не висит морковкой, а стоит как у гордого павлина. Сонджэ нравится.

«Тебе бояться нечего — по крайней мере у нас много свидетелей, захоти вдруг я тебя похитить»

От следующего сообщения он почти давится слюной.

«Желай ты этого по-настоящему — ничего бы не остановило»

Щенок! И ведь ни капли лжи в его словах! Ведь правда в том, что он хочет. Но раз решил по-нормальному, лишь бы не впасть в немилость раньше времени, то придётся по-нормальному. Да и сам Шиын таков… что с ним не хочется в эти кошки-мышки. По крайней мере не те, что несут за собой насилие и неволю. И если первое может стать приятным обоюдным дополнением к их прелюдии, то второе щенку придётся явно не по вкусу. Сонджэ однажды для себя решил, что пёсий детёныш должен быть к нему целиком и полностью взаимен.

***

Терпением он не обладал. Особенно ненавидел, когда кто-либо смел опаздывать. Сплюнув горечь выкуренной сигареты, он пообещал себе сдержаться и не прибить щенка при первых же секундах. Но удивительным оказался тот факт, что этот гадёныш умудряется найти приключения на свою непоседливую задницу на ровном месте. — Наши зажали ботана какого-то, — какие-то упыри в форме неизвестной ему школы гадко посмеивались, ускоряя шаг. Явно торопясь на представление. Их остановил свист. — Чё кого? — руки в карманах и расслабленные плечи — всё ещё внушительно, потому он не стал демонстрировать излишнюю силу. Таким сосункам хватает и одной небрежно кинутой фразы. Но то только со стороны. Они же прекрасно уловили сталь от приказного тона. Мол, начали за здравие, а закончить можем уже и за упокой, ежели вы не соизволите ответить. Сонджэ не рубит с плеча, пока это не выгодно. Он импульсивен и горяч, но в делах междоусобиц он предпочитает выжидающую позицию. Особенно сейчас, когда дурное предчувствие спазмом отдалось под правым ребром. Чёртово правое ребро! — Э, — многословное умозаключение упырей. Но всё же тот, что посмелее или отчаяннее, робко поделился событиями. И чёрт бы побрал этого щенка! С этой его дуростью и звериными повадками! Даже в такой вечер умудряется подцепить всякий сброд. Так и оказались втроём в подворотне. Он, накаляющаяся злость и Шиын, который в боевой позе отбивался. Остальных для него не существует, но в данной ситуации они преграда и, чего уж таить самому себе, угроза. А этот сопляк отбивался, да. Уже лёжа на земле! Но стоило четверым придуркам отвлечься на Сонджэ, пацан уловил момент. Молодец, щеночек, учишься у лучших! Подсечкой валит одного на ноги и окровавленной рукой тянется в карман. Сонджэ прекрасно знает это движение, потому в два шага оказывается рядом с ним и рычит: — Не смей. Потому что они не заслужили твоего излюбленного манёвра с ручкой. Не они. Не оскверняй этот символический жест между нами. Не нужно. Ладно? И Шиын, смотря исподлобья диким псом, слушается. Что, неужто дрессировка прежнего хозяина стирается под натиском чужих хотелок? Сонджэ не может не чувствовать удовлетворения. — Ты сейчас отойдёшь вон в тот угол, залижешь раны и не станешь ввязываться. На кой чёрт, Сонджэ бы мог у себя это спросить, но, опять же, для себя то он решил, что анализу пришёл конец. Финита ля комедия, друзья, наслаждайтесь шоу! Недовольные прерванным побоищем, бугаи не рассчитали наперёд выигрышное положение противника: Сонджэ оказался ненамного меньше их. Зато опытнее. Их беда, что не знают, кто он. Как там? Незнание не освобождает от ответственности? В их случае ответственность — это расквашенные морды. Сонджэ расправил сгорбленные плечи и усмехнулся. — Чужих щенят прессовать это как-то не по-пацански, — он говорил медленно, тягуче-приторно. Двое, что привели его, уже давно скрылись за углом и вполне могли привести с собой подмогу, но Сонджэ не спешил. Желал подпитать силу гневом, постепенно разрастающимся в нём. Хотелось каждый позвонок вырвать собственными зубами у каждого выродка. Но падаль — не его пища. Да и рот с клыками ценен. Вон щенку своему загривок прикусывать, когда в очередной раз посмеет ослушаться. Не если, а когда. Или прикусить за запястье, если ещё раз решит воспользоваться ручкой для кого-то другого. Сонджэ даже не заметил, как и самого себя стал отождествлять со псиной. Его ипостась явно опытнее и мудрее. Больше, сильнее, страшнее. Он превосходит силой не только всех четверых вместе взятых, но и, конечно же, самого Шиына. И если в первом случае он не чувствует ничего, кроме тонкого писка злорадства где-то на подкорке, то во втором… зверюга почти урчит в удовольствии. Одичал совсем, думает Сонджэ. И это дикость… да, нравится. Ему это нравится. — Чувак, мы не знали, что ты его уже забил. Бэнг! А вот это неверный ход. Впрочем, желания нет и дальше тянуть резину: бьёт. Первым, конечно, такие сильные псы, почти волки, в бой лезут заведомо продумав всё. С таким же контингентом ясно всё как белый день и без дополнительных умозаключений — слабаки. И дело не столько в физической силе, сколько в доминантной составляющей. Стоит хоть одной крысе заметить его подавляющую ауру шизанутого и отчаянного пса, та писком даёт команду к отступлению. Да, стало намного лучше жить, когда в голове появилась аналогия с животными. Так даже в каком-то смысле легче анализировать что-либо. И многое проясняет. Так и порешали. Двое убежали с вывихнутыми запястьями и заплывшими глазами, остальные отделались испугом и побоялись замарать свои уродливые рожи. Неудивительно, предсказуемо и до жути скучно. Валите, сосунки, и если уж посмеете ещё хоть раз обидеть чужого щенка, то ваши дела совсем плохи. А те и не посмеют. Сонджэ знает. Как будто в первый раз…

***

— Айщ! — щенок не кот, но почти шипит. Забавный побитый пёсик. Злость даже почти утихла. — Терпи, раз уж драться не научился. Щенок почти дуется. Почти. Потому что лицо его всё такое же бесстрастное, разве что корчится от очередного прижатого ватного диска к переносице. Ну дурнина, позволил такое милое личико расквасить! Хоть глаза остались нетронутыми. Эта падаль хоть и тупая, раз следы оставила на видных местах, но не совсем отбитая — била не по жизненно важным органам. — Бывало и сильнее. Сонджэ знает. Ведь сам приложил к этому руку. — Твои махи руками просто позорище. Шиын, сидя перед ним на стуле, пожимает плечами и закрывает глаза. Потому что Сонджэ чуть наклонился и приблизился к его лицу, дуя на покоцанную скулу. — Посмешище. Шиын и на это пожимает плечами. — Убожество. Кивает. — Самое отвратительное, — с каждым словом его лицо становилось всё ближе. Медленно, боясь спугнуть, чутко, но бросая в капкан. Мол, я даю тебе возможность сбежать, но очень бы этого не хотел, ведь иначе придётся тебя побить, — что я видел. И на последнем слоге слова притупляются, когда его горячие губы соприкасаются с раскалённой кожей на щеке. Щенок под ним почти не дрожит. Лишь ошалело делает вздох и слегка дёргается. Не от него, нет, а лишь чуть ближе. Будто желая прижаться к этому мимолётному прикосновению. Зверь внутри ликовал. А губы двинулись дальше. Обходили царапины и слегка порозовевшие ссадины, купали чужое пылающее лицо в мягкости и влаге. Сонджэ слегка отстранился, облизнув пересохшие губы, и мигом прижался обратно. На этот раз к каждому закрытому веку по очереди. На этот жест щенок, удивлённый, отозвался ответной лаской. Положил такую же горячую ладонь ему на плечо и повёл ей чуть дальше, к самому затылку, пока не остановился на холке. Да, щеночек, ты на правильном пути. Когда под губами взрогнули ресницы, он мазнул по лбу и горячо прижался к губам. Практически присосался, разве что не выпуская на волю язык. Сдерживая страстный порыв, пока есть возможность. Хотелось размеренной и тягучей ласки. Шиын его поддерживал и крепко держал за холку. Глаза всё также не открывал. Но губами чуть шевельнул, явно стесняясь неопытности. Или это только так кажется, думает Сонджэ, когда чувствует вибрацию и увлажнённый горячий язык на нижней губе. Матерь божья, да он вообще весь раскалённый. Истинный породистый щенок. Таких только красть и присваивать себе. Он практически сожалел Сухо. Сонджэ прикрыл глаза и опустился на колени. Чужие разъехались под его руками чуть в сторону. Потому он и пристроился между ними, ближе. Хотелось прочувствовать жар и мягкость чужой податливости. Какой щенок ласковый. А руки у Сонджэ живут своей жизнью. Следуют хотелкам, потому уже во всю наглаживают колени. Но выше, глубже и слаще… не позволительно. Он не спешит и не торопит. Да и не хочет. Оттягивание момента столь интимнее страстной спешки, вот он и старается насладиться сполна. Хотелось ближе. Безусловно. Необратимо. Так, чтобы образовать симбиоз и поработить мир хаосом их яростной пылкости. Чтобы все узрели мощь и одновременно с этим ослепли. Чтобы стать девятым чудо света — неприкосновенным, невообразимым и далеким. Чтобы никому не было вольно приближаться к ним. Ведь чудо это несёт разрушения в мирской быт, если позволить откровениям просочиться. Таким ему хочется быть со щенком. Стеной, за которой никому ничего не видно. Восхищение соразмерно с жадностью. Можно сказать это своеобразный коктейль из взрывоопасных элементов — и перчинки добавляет сам Шиын своим существованием. Откуда ты такой взялся? Истыкал ручкой, стесал все костяшки и глянул зорким побитым щенком, а я и поплыл. Дурниной был готов выть, лишь бы на меня всю ярость обратил. Сначала трудно было осознать, что за желанием ударить больнее, выводя на эмоции, крылось ничто иное, как банальное желание внимания. Твоего добиться тяжело. Особенно, когда оно всецело принадлежало не мне. Но то было раньше. До Сонджэ и знаков Вселенных. До полного сдвига по фазе. До того как щенок перестал скалить пасть в защите. Щенок смышлёный, каким бы дурным ни был. Жертвенный и справедливый. Но смышлёный. Это чувствуется на химическом уровне. На гормональных выбросах, на теплоте чужой кожи. Он углубляет поцелуй. Губы жжёт от давления и приторности. Дорвался. Вкусил. А остановиться как? Он попытался. — Нет! Что?.. Какой отчаянный стон! Не желаешь, чтобы прерывалась эта нега? Я сам не хочу. Потому и продолжает. А руки у щенка загребущие. Всё также пылают огнём, и держат за плечи крепко-накрепко. Возжелай — не оттянешь. Каков хороший мальчик. И мальчик этот в очередной раз напоминает, что он из семейства щенячьих: клыками задевает нижнюю губу. Сонджэ стонет ему прямо в приоткрытый рот. Влажно. Горячо и влажно. Сладко, губительно тянуще. До безобразия приятно. Почти что как разбивать ему челюсть. Не хватает для полноты картины привкуса железа на языке. На языках. И как по заказу слюна смешивается с кровью, которая всё же просочилась из его нижней губы. И два языка в кровавом танце соединяются. Но удовлетворения нет, пока он не прикусывает верхнюю губу Шиына в ответ. И к сладкому коктейлю прибавляется вкус щенка. Чувствуешь? Это куда глубже любой человеческой связи. Мы теперь связаны на крови. Это почти приговор. До самого посмертия и после — бессрочно и навсегда. Во всех смыслах и масштабах Вселенной. Так что повязан со мной ты во веки веков. И попробуй хотя бы заикнуться о прежней верности и моногамии. Чушь и брехня. Если направлено это не на меня. А он, так уж и быть, готов понести это бремя. Можно сказать, он даже делает благое дело. Вот какой из Сухо хозяин? Разве что декоративной крысы на поводке, но никак не редкого породистого щенка. Этот щенок очень чуток, когда дело касается людей, что ему дороги. Но его жертвенность не даёт ему свободы. А Сонджэ её ему подарит. Как бы не хотелось его запереть ото всех. Но он обещал себе и мысленно ему, что переходить эту грань не станет. Не той он породы щенок. Верный и преданный, но свободолюбивый. Идеально ему, Сонджэ, подходящий. За всеми этими мыслями его почти закинуло в астрал, по крайней мере в физическом теле он ощущал только те места, которые соприкасались с Шиыном. Он почти рычит. Как же умопомрачительно. Он лижет его верхнюю губу и ловит чужой тихий стон. Сонджэ готов его разорвать на части. Но приходится ограничиться руками, которые всё же вцепились в мягкость бёдер. Сам щенок отозвался на ласку странно: вроде и потянулся, но в последний момент чуть сжал ноги. Тем самым лишь сильнее зажав его между ними. Ох, что это ты? Застеснялся? Или уже чувствуешь горячую тяжесть в районе брюк? Как очаровательно. Сонджэ, опять же, хочет его сожрать. Но сегодня — поцелуй. Дрессирует не только пёсьего детёныша, но и свою выдержку. Ласки должны быть дозированы. По крайней мере первое время. Как бы сильно не хотелось плюнуть на всё и всецело забрать его себе.