Кутёнок

Мы все рабы беспечной страсти, ты рождён напоминать, что люди упивались лаской; что им хотелось целовать.

Дефектность мыслей кроется за смазливой личиной — воистину: красивые мордашки правят миром. Я бы им и повелевал. И никто бы не узнал, что единственно желанное — ты. Но ты ни ископаемое, ни материк, чтобы тебя можно было завоевать. Ты феномен, открывающийся людям раз в столетие. А по ощущениям и вовсе единожды. Болен ли я, боготворя тебя? Вовсе нет. Ведь я и не боготворю. Тебя нельзя боготворить. Ведь человек, поднимаясь наверх, остаётся человеком; а человек, опускаясь вниз, остаётся человеком. Ты ни там и не здесь. Да и не хочется вешать ярлыки. Уходить в дебри и соотносить свою одержимость с чем-то существующим. Ты и приблизительно не знаешь, как зависим я от твоего внимания. Как быстро слетели тормоза и стали разноцветными мысли. Розовый смешался с более спокойным зелёным, затем глаза затмил ярко-оранжевый, словно закат. Так ощущается твой взгляд исподлобья. И ярко-жёлтый, когда стираешь нашу смешанную со слюной кровь со своих губ. А когда облизываешь, вместо того чтобы стереть — красный. Алый, насыщенный, почти вырви глаз. Нельзя переносить свою болезненную тягу на тебя, щенок. Как бы сильно ни хотелось обвинить тебя во всех смертных грехах, лишь бы стало легче. Легко желать того, кто подобен мне. Но ведь это неправда. Ты не подобен мне. Ни разу. Мы с тобой диаметрально противоположны, но по законам Вселенной такова правильность нашей динамики. И то, что кто-то назовёт одержимостью, обоготворением и дикой страстью, Вселенная величает тем, чем ещё не величал никто на земле. У этих понятий просто нет каких-то конкретных характеристик и названий. Напоминаю, ярлыки не люблю ни я, ни Вселенная. А я совсем дурак, верю ей. Ведь если не ей, то кому? Себе? Давно перестал. Тебе? Попробуй не поведись на эти щенячьи глаза цвета древа. Интересно, что ответишь ты, спроси я тебя о взаимности? Есть ли в тебе ко мне хоть доля той тяги, от которой кроет меня самого на постоянной основе? Ведь не по доброте душевной ты решил свернуть с протоптанной кем-то другим дорожки? Не зря разглядел за дикостью вожделение. Поверил Вселенной, моим мысленным сигналам и собственному желанию. А в том, что оно есть, сомнений нет никаких. Но то плотское желание. Но главный вопрос: последовало оно до или после желания душевного? Или только я парюсь по этому поводу? Но. Как мало между нами слов. Так много тишины и понимания. Потому, наверное, я так спокоен. Щенок, несмотря на молчаливость, и правда понимает меня без слов. Это ли не ответ на мой вопрос? Это ли не высшее проявление тяги? Ощущать, касаться без физического соприкосновения и просто-напросто дышать? Когда-нибудь я скончаюсь от сердечного спазма. Кажется, эта мысль посещает меня уже не первый раз. Какой я до чёртиков глупый. Таю, теку как натуральный щенок, хотя сам же отнёс себя к классу волчьему. Дурак и всё. Ведь хотелось сжать посильнее ради близости, а не желания причинить боль. И стало это понятно только после того, как за нами закрепился ритуал мутузить друг другу морды. Пожалел бы щенка, да только уже и не остановиться. Ни мне, ни Шиыну. И с каждым разом боли меньше, удовольствия — больше. И если раньше из первого можно было извлечь второе, то сейчас же хочется довольствоваться исключительно лаской. Когда кожа к коже, но не оголённой. Через слой одежды. Но всё равно горячо. Близко. Раскалённо. Уверенно и крепко. Каждый контакт — радикальная мера при посмертном вдохе. Однако он не наступает. Оживляет. Возбуждает. Особенно, когда инициатором выступаешь ты. Сначала робко, но оттого пылко и резко. Я утихомиривал порыв, но не останавливал. Лишь вёл, показывал: без колкостей и слов. Близко. Горячо. Так, как надо. И как можно. Показал, что торопиться ни к чему. Я вижу: Боишься. Боюсь и я. Но во мне больше знаний. Больше уверенности и силы. По крайней мере в том, в чём ты ещё сам не окреп. Жажда и одержимость перетекли в истому. Испепеляющие прикосновения сделались плавнее. Руки гуляли по телу медленно, изучающе мягко. Наслаждались и впитывали в себя всё несказанное и говоря прикосновениями в ответ. Я таял. Натурально, без излишеств. Потекли и бак, и крыша. Выл. Про себя или нет. Не помню. Лишь стянул с себя толстовку и выгнул спину: трогай. Двигайся неспеша, как тебе хочется. А если тебе всё же хочется спешить, то спеши. Чёрт с ним. Делай, как того желаешь. Только продолжай. Трогай. Гладь. Дари себя и меня же забирай. Твой. Я? Я. А чей же? Присвоил словно дворнягу, а я думал, что был волком. Как там? Влюблённый волк уже не хищник, влюблённый волк теперь защитник. Влюблённый? Корчусь, но не от этой мысли, а о том, что всё же под среднестатистические рамки мы попадаем. Да и плевать. Кто там, за дверью? Слышишь, Шиын? Я тоже нет. Для меня их нет. А для тебя? И для тебя, оказывается, тоже. Тебя несёт. Твои губы сладки и в то же время горчат. Ни кровью, ни сигаретами — ты не куришь. Горько понимание того, что рвёт башку мне от тебя окончательно. Дурнею. И не знаю, что смогу сделать в таком состоянии. Лепи, чего душе угодно. Хочешь, кусай. А ты и кусаешь. Хорошо! Мне так хорошо! Когда кожа к коже, но уже оголённой, когда глаза встречаются с твоими и ты, краснея щеками, целуешь. Стоишь коленями на матрасе между моих разведённых ног, целуешь. Трёшься носом, неумело, но уже уверенно. Я показал: не стоит дёргаться, бояться. Я сам такой. Боюсь не хуже щенка. Не хуже тебя. Если сильнее. Потому что я всё. Окончательно. Бесповоротно. Делай. Что. Хочешь. Ага? Ага. Мои губы в плену у твоих. А руки чувствуются приятной тяжестью на твоих оголённых лопатках. Острые, совсем похудел. Веду чуть выше. Ты знал, что лопатки — всё, что осталось от наших крыльев? У меня их не было, я чертила неопределённого вида. Рождённого, видимо, подчиняться этой неведомой силе и хотеть тебя. В любых проявлениях. А ты чудище крылатое. Вознёс меня куда-то в поднебесье и паришь над царством живых, всё туда не смея отпустить. А мне туда и не надо. Хорошо пока и так, в астрале. Ощущать лишь душевную оболочку и твои горячие прикосновения. Смотреть в глаза и не произносить ни слова. Тихо. Громко. Так стучит твоё сердце. Ощупываю его ладонью и обхватываю шею. Не душу. Зачем? Удавиться после? Романтично ли? Глупо. В посмертии вряд ли можно будет прочувствовать сладость твоих губ. А без этого, знаешь ли, душевного покоя нет. Уже какой день. Неделю. Месяц. Год? Когда ты появился в моей жизни? И не узнать. Так давно, по ощущениям, ты у меня под кожей. И на коже. А я на твоей. Не сдержался. Лизнул чуть ниже уха и меня бы сбил с ног твой стон, если бы я не сидел. Какой ты… убийственно горячий. Буквально. Испепелишь, без шуток. А я и рад. Мы оба дорвались. Насладились. Измотали друг друга обычными прикосновениями и поцелуями. Давление в районе паха не уменьшилось, но нас устраивает. Ложишься рядом и дышишь в висок. А я гляжу в потолок. И жду. До закрытия твоих глаз осталось восемь секунд. Оборачиваюсь и смотрю. Раз — взмах ресниц. Как ты только таким щенком уродился? Два. Забвение не проходит. Три. Ловлю себя на мысли, что не хочу больше видеть твои раны. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Спи. И я, наверное, тоже. Сегодня мы оголились сполна. И речь далеко не о физическом контакте. Это всегда тяжело. А вернее, никогда и не ощущалось каково этого. Со мной такое впервые. Оттого так измотало. Ты достаточно близко подобрался. Узнал, вкусил. Что дальше, знаешь? Я тоже нет. Но сегодня, несмотря ни на что, впервые за многие годы мне было легко. Наконец открыться и понять себя. Грёбаная сопливая ересь, но, чёрт возьми, так оно и есть! И будь я трижды волком — всё равно бы поплыл от твоей, щенок, ласки. Такие вот мы, выбившиеся из системы дураки. И меня всё более, чем устраивает.