Тринадцатый час

Страшно Как люблю тебя Страшно Уберегу ли тебя я Страшно Стереть в песок твою судьбу И свою

Не играй словами Не учи меня Я с тобой Чужой, но родной

Елка — Уберегу ли тебя

Шум воды, несущейся вниз с упорной стремительностью, создает странный и тревожный фон в предрассветных сумерках, что скоро будут съедены рассветом. Поток водопада, который не замерзает даже в самые сильные морозы, ровный и гладкий, только внизу собирается ледяная бахрома, пенясь и сворачиваясь в тугие кружевные языки. Выше по склону начинается поле — плотный, серый наст, усыпанный валунами, меж которыми вычищено место под круг. Снег утыкан светящейся змейкой высоких зеркал, ловящих отражение разожженных по кругу костров. Ветер цепляется за зеркальные грани и окружает их мелким пеплом, уносящимся вдаль рваными хлопьями. Отсюда видно, как изгибается дамба, под которой тянется длинный бетонный мост. Граница проходит чуть дальше, над водой, там, где воздух плотнее и не гаснут свечи. Все уже здесь. Осталось только открыть. Оля лавирует между выстроенных по спирали зеркал. Снежная бесконечность отражается сама в себе, кружит голову, растягивая пространство и время. Она касается каждого, заглядывает, проверяет ракурсы отражений. Все, как надо. Артем молчаливо стоит рядом, не мешает, только переминается с ноги на ногу, поскрипывая ботинками. Ангелина плотнее кутается в пуховый платок, обходя круг. Мороз жжет щеки, пробирается в глаза, щиплет под ресницами, но дышится легко — воздух в Полях чистый, звенящий. Мутная ледяная корка проседает и с хрустом расходится тонкими трещинками под ее шагами. Ноздри щекочет приятный аромат дыма и обережных трав, вызывая легкую улыбку. Макс. Он в любом деле на шаг впереди. Если ритуал — нужна защита. Если кофе в постель — три кусочка льда в хрустальной вазочке. Без вопросов и лишних слов, с четким ощущением, где тонко. Еще до того, как порвется. Оценивающий взгляд скользит по Полю, и она мысленно ставит себе маленькие галочки — костры горят, зеркала на месте, Клан в сборе. Здесь, рядом с Гранью, все кажется яснее. Не нужно слов. Только стоять на земле, знать свое место и знать, ради чего пришел. Макс тихо переговаривается с Сашей неподалеку, его лицо серьезно, брови сведены на переносице, рука то и дело взъерошивает волосы. Саша слушает внимательно, иногда кивает, сжимает зубы, теребит серебряный браслет на руке. Ветер треплет его седую шевелюру, сливающуюся с окружающим их зимним пейзажем. Ангелина подходит ближе и прислушивается, наблюдая за нахмуренным Максом. Роль каждого в ритуале важна и по-своему опасна. Но если остальные рискуют энергетическим истощением — тем, что лечится парой дней в постели и укрепляющим зельем, то Макс, как страж и как фильтр, рискует своей душой. Он должен вычислить то, что попытается прорваться с той стороны. Не просто не впустить, но и отправить обратно, не позволив зацепиться за себя. Одна ошибка — и изгнать подселенца будет практически невозможно. Он присосется и будет вампирить живого, пока тот не испустит дух. Ангелина это знает. Макс ее и учил. — Не тащи, — Макс сплевывает сквозь зубы. — Если дернет — сбрасывай. — Не дернет, — любимый мундштук привычно ложится меж пальцев и Саша с наслаждением выпускает струйку дыма. — Половина души на такое не способна. А остальное — твоя забота. — Моя, — Макс кивает, признавая очевидное, но напряжение не сходит с лица, и Ангелина рвано выдыхает, чувствуя, как колотится ее сердце. Сомнения налетают разом со всех сторон, мерзким шепотком скребутся в затылке. Ведьминская чуйка никогда не ошибается, и сейчас она ведет ее к Максиму, а с губ почти срывается “я тебя не пущу”. Он замечает ее напряженный прищур и вопросительно поднимает бровь. Глаза его горят такой же твердой уверенностью, как вчера, когда он говорил, что выбрал ее. Она поджимает дрожащие губы и смаргивает накатившую слезу, что жжет веки ледяной солью. — Третий лишний, — Саша стряхивает пепел, улыбаясь им двоим, и отходит в сторону, выискивая брата среди зеркал. Макс широким шагом приближается к ней, сжимает в объятиях и зарывается носом в серый пух платка, пытаясь добраться до волос. Она стягивает платок, чувствует его горячее дыхание на шее и вжимается в него всем телом в безмолвном стремлении высказать свои беспокойства и переживания. — Ангел, все будет хорошо, — шепчет он, пока его руки беспорядочно гуляют по ее спине, то поглаживая, то сжимая. — Я справлюсь. Мы справимся. — Не могу, — она обвивает его шею, тяжело дыша. — Не пущу. Что-то не так, я чую, Макс. Давай поменяемся, я смогу, я же знаю, как, ты меня учил, — стойкость ее испаряется, а отчаяние заполняет грудь тяжелым, физически ощутимым камнем, что тянет ее вниз. — Тише, — он держит ее в кольце своих рук и немного покачивает, как беспокойного младенца. — На тебя все смотрят, надо держаться. Не можешь сама — держись за меня. Она сглатывает слезы, старается унять дрожь, но упрямо не отпускает — ей кажется, стоит отпустить и он исчезнет. Макс, без всяких сомнений, прав, и она должна собраться, но ей что-то мешает. Внутренний стержень словно рассыпается с каждой секундой внутреннего осознания того, что ритуал может пойти не так, как они ожидают. Он отстраняется, берет ее за плечи и легонько встряхивает, возвращая в реальность. Испуг уходит, но не до конца, и он сжимает ее крепче — так, чтобы она почувствовала. Макс понимает, что если не успокоит ее сейчас — она обязательно ему это припомнит. Максим знает, что она не терпит нежностей перед другими. За двадцать лет он выторговал у ее строгости лишь сплетенные руки и редкие объятия. Все остальное — за закрытыми дверями, без свидетелей. Тем страннее для него ее поведение сейчас, в момент, когда она должна быть собрана и сосредоточена не только за себя, но и за остальных. Он решается и обхватывает ее лицо горячими ладонями, смотрит прямо в глаза, вглубь — туда, где прячется боль, где свернулась кольцом тревога. Щеки, поцелованные морозом, ледяные и горят вишневым. Желание согреть ее не покидает его все те годы, что он рядом с ней. Согреть раз и навсегда, даже если он знает, что это невозможно. Дочерей Севера куют изо льда. Большой палец касается подбородка, чуть приподнимая, заставляя смотреть прямо. Макс смотрит на нее, не моргая, хмурится и говорит со всей серьезностью, на которую только способен: — Прекрати меня спасать. На тебе держится все. Даже больше, чем все. Минимум, который я могу сделать — удержать то, что ты удерживаешь каждый день. Хотя бы раз — я. Поцелуй выходит смазанным — соль ее слез, огонь его губ, лед ее кожи, — но он приводит ее в чувство, и этого достаточно. — Ты же знаешь, что я тебя люблю? — выпаливает она резко и тихо, так, чтобы услышал только он. Ее признания редки, как солнце в феврале, и тем ценны для него. Хотя он мог бы прожить и без них. Ему достаточно ее всегда холодной руки, что так удобно лежит в его широкой, горячей ладони, словно была создана именно для него. — Стоило бы говорить это почаще… — Я тоже тебя люблю, — говорит он вполголоса и приглаживает ее волосы, заботливо возвращая платок на место. Часы на его руке неприятно пищат, привлекая внимание. — Пятнадцать минут, Ангел. Встаем. Она сжимает его руку в последний раз, слегка царапает запястье длинным ногтем, оставляя красный след, и отдаляется, подспудно надеясь, что Клану хватило тактичности не пялиться на них все это время. Олег деловито подходит к Лене и Владу, сидящим на санях рядом со спящим Левой, укутанным в плотное шерстяное одеяло, край которого покрывается тонкой корочкой инея от контраста теплого дыхания с морозным воздухом. В его руках зажаты три кожаных шнура, которые он по привычке переплетает между собой, не умея останавливаться. Юлик с карандашом сидит на другом краю и что-то пишет в свою тетрадку мелким, бисерным почерком. — Лапу давай, — Олег берет Лену за руку и завязывает шнурок плотным узелком, пересекающим извилистую карту вен на тонком запястье. Она цепляет его ногтем, мнет плотную кожу подушечками пальцев. — Чья это кожа? — Ты завтракала? — Олег осторожно отгибает край одеяла и высвобождает руку Левы из тугого кокона. — Да, — на смену удивлению приходит недоумение и она задерживает дыхание, словно ждет ответа и в то же время боится его услышать. — Тогда не скажу, — Олег повторяет узел на руке ребенка и старательно укрывает его, подтыкая уголок. — Тебе нельзя внутрь круга, там слишком много Силы, тебя согнет в три погибели. Шнур поможет вашей связке, передаст энергию от тебя к Леве, когда понадобится. Она испуганно кивает, отдергивая руку от шнурка, как от змеи. Изнутри рвутся слова о том, как ей осточертели все эти магические приблуды, как ей хочется быть нормальной матерью обычного ребенка, но она не смеет — слишком поздно. Сейчас можно только быть благодарной и тихо надеяться, что все пройдет хорошо и что ритуал поможет. Влад склоняется над Левой, бережно касаясь рукой теплого лба. Тот же лоб, на который он когда-то клал мокрое полотенце от жара, тот же, что Лена целовала, когда Лева плакал во сне. Олег смотрит на Влада молча, прикидывает про себя, сколько в этом человеке силы и сколько боли, и тихо, по-своему сочувствует. — Тебя тоже надо привязать, — наконец подает голос узельник. — Если Лене не хватит своих сил, ты дашь ей подпитку. Только аккуратно. Потоком умеешь управлять? Если переборщишь — затопишь их обоих. Через тебя — к Лене. А дальше он сам возьмет у нее, сколько нужно. Влад кивает, не говоря ни слова, и продолжает гладить мальчика по голове — привычка, которая успокаивает его больше, чем Леву. Олег молча завязывает шнурок на его запястье и уходит к Вике, вытаскивая из кармана светящийся клубок. — Привет, бабуль, — кидает он с привычной усмешкой. — Я с подстраховкой. Ее взгляд умеет убивать, но у Олега пожизненный иммунитет — он вырос рядом с ней, его таким не напугать. Тонкая нить трижды обвивается вокруг ее талии, исчезая в густом мехе соболиной шубы. — Я протяну ее от тебя ко всем остальным, — поясняет он, подкидывая клубок, как мячик. — Тебе будет проще чувствовать, кому нужна поддержка, и куда направлять поток. Если увидишь, что провисает — натягивай и втапливай туда силу. Дойдет прям до адресата. — Тебе обязательно быть таким придурком? — не выдерживает вечно правильная Виктория. — Нет, — улыбается Олег. — Но без этого было бы скучно. Бывай, — он машет рукой и движется к Саше, следя, чтобы ничего не запуталось. — А спицы где? — брат встречает его широкой улыбкой. — Рукодельный кружок решил устроить? — Могу тебе свитер связать, — отзывается Олег, обвязывая его поверх пальто. — Твои силы ко мне перейдут, а ты высохнешь, как июльская трава в Полях. Устроит? Саша фыркает, поднимая руки, и терпеливо ждет, пока Олег закончит работу. Шутки шутками, а в связях и узлах Олегу равных нет, и он это понимает так же хорошо, как то, что солнце встает на Востоке и садится на Западе. — Все, бро, — узельник хлопает его по плечу. — Если че понадобится, ты свисти, я рядом. — Ага, прям из-за Грани и свистну, — Саша вздыхает, ловит брата за локоть и задерживает его рядом с собой на короткий миг, которого достаточно, чтобы притянуть к себе и коротко обнять, похлопывая по спине. — Ты давай не выпендривайся, щенок. Силы в тебе, может, и дохера, а все равно ты пупс неразумный. Еще раз услышу, что ты Вику бабулей зовешь — по губам получишь. Как в детстве. — Мне, может, в жизни бабушки не хватает, — кривится Олег в смешливой гримасе, но слова брата запоминает — у него они с делом не расходятся. Как в тот день, когда он впервые увидел брата седым и ляпнул что-то про пенсионный возраст. Саша тогда посмотрел на него — или сквозь — и тихо сказал: “Еще одно слово — башка отлетит”. Олег, будучи взрывным юнцом, только захихикал и выдал: “Ну давай, старичок, попробуй”. Детей бить нельзя, но Саша снял с руки тяжелую кожаную перчатку и влепил пощечину — аж искры из глаз посыпались. С тех пор младший усвоил: его предупреждения — всегда последние. Нитка тянется по снегу с тихим шелестом, впитывая влагу Полей. Олег подходит к Ангелине, но та мотает головой и указывает подбородком в сторону Максима — ему нужнее. С ней он никогда не спорит и меняет направление, не обращая внимания на суровое выражение Макса. — Да нахер надо, — тот наблюдает за работой парня практически с презрением. — Еще я на подсосе у ведьмы не стоял. — Приказ начальства, — рапортует Олег, хитро поглядывая на недовольного товарища. — Да и про ведьму я бы поспорил… — Слышь, — Макс вспыхивает в одно мгновение. — Базар фильтруй. — Да не пухни, старик, — Олег накидывает нить в третий раз и проверяет натяжение. — В матриархате мы все на одной ступеньке. Шучу я. — Пойди лучше Соньку подвяжи, — цедит Макс, скрывая клокочущий внутри рык. — Девчонке поддержка нужнее всех. — Подвяжу, — соглашается Олег, делая пару шагов назад. — Только если тебя стороной обойду, меня потом сожрут с рогами и со всеми потрохами, — он мельком смотрит в сторону Ангелины и уходит, скрипя ботинками по хрусткому насту. Соня, как обычно, копошится в костре голыми руками, не замечая никого вокруг. — Эй, ты как? — Олег толкает в плечо сидящую у костра Соню. — Не мешай, — отмахивается та, вытаскивает из пламени уголек и крошит его пальцами, как печенье, не чувствуя жара. — Десять минут осталось. Мне надо согреться. — Да я-то не против, — тот привычно пожимает плечами. — Грейся на здоровье, феникс ты наш доморощенный. Но если я тебя на Вику не замкну, мне голову откусят. Соня тяжело вздыхает, демонстративно закатывает глаза, но все же встает, позволяя Олегу окутать ее тройным витком блестящей пряжи. — И нафиг оно надо? — тянет она лениво, накручивая нитку на палец. — А вот когда в костер по пояс закопаешься, пытаясь энергию дотянуть — поймешь, — обещает Олег. Он отходит в сторону, осматривая всех, кто в связке. Оле с Артемом помощь не нужна, эти двое питают друг друга просто нахождением рядом. Ангелина отказалась, но ее он завяжет на себя — на прошедший Новый Год Олег подарил ей браслет, который она теперь носит, не снимая, и даже не подозревает, из чего он сделан, и зачем нужен. На его руке точно такой же. Он тихонько хмыкает про себя — такая сильная, но иногда ужасно глупая. Дурацкая привычка недооценивать молодых. Нить для браслета он сплел из своих волос, переплетенных с шелком, а бусины из обсидиана и черного турмалина месяц выдерживал в своей крови. Теперь, если ей будет не хватать собственных сил, он будет отдавать свои. В том ночном ритуале он потому и упал, что отдал ей большую часть — на призыв энергии нужно сильно больше, чем на узел, а она об этом даже не подумала. — Выстраиваемся, — голос Ангелины звучит призывно, перекрывая все остальные звуки. — Пять минут. Прозрачное, с уходящей в сталь синевой небо натянуто туго и ровно, как пергамент. Полная луна висит высоко, безупречно круглая, будто вырезанная из холодного серебра. На горизонте уже розовеет — тонкая, почти акварельная полоса разгорается медленно, обещая рассвет, но еще не грея. Влад бережно поднимает Леву и несет его в самый центр зеркальной спирали. Осторожно кладет дышащий сверток на снег, отгибает край одеяла, высвобождает руки и открывает лицо. Смотрит на него в последний раз с нескрываемой тревогой, гладит по щеке и уходит за пределы круга, к Лене. Она тянется к нему и падает в его объятия, зажмурившись от страха, что не покидает ее так много лет. Она почти научилась с ним справляться. Почти. — Ставим Внутренний круг. Соня и Олег — по бокам, — командует Ангелина, указывая их места. — Саша, к изголовью, лицом к зеркалу. Макс… — она делает короткий вдох, незаметный для всех, кроме него. — У ног, за плечом у Саши. Соня и Олег подходят и опускаются на свои места почти синхронно, в руках Сони — кованый стеклянный фонарик с тлеющими угольками из костра, рукава дубленки закатаны до локтей. Олег крутит в пальцах тяжелый вощеный шнур. Саша и Макс занимают свои позиции, не переглядываясь. Каждый уже мысленно ушел вглубь ритуала: Саша садится у изголовья, лицом к зеркалам, складывает ноги и выпрямляет спину, ловя в отблеске стекла свое отражение. Макс встает у ног, на шаг позади, руки в карманах, взгляд упрямо устремлен вперед. Туда, где начинается Грань. — Вика, — Ангелина тянет руку к сестре, но та останавливает ее коротким кивком и встает ровно туда, куда необходимо — во втором витке зеркальной спирали, проверяя натяжение нити, что тянется от ее талии к остальным клановцам. Артем и Оля выходят на третий виток, держась за руки. — Улыбнись, — говорит она. — Мы же просто открываем дверь. — Дверь в ад, — ворчит Артем, переплетая ее пальцы со своими, но все же улыбается уголком губ — только для нее. Ангелина остается последней. Она не спешит. Медленно обводит взглядом круг. Каждый из них — ее. Ответственность сводит лопатки, но она лишь сильнее затягивает платок на плечах, поднимает подбородок и входит внутрь спирали, обращаясь лицом на Восток в ожидании солнца. Сизый горизонт понемногу сдается рассвету и рождает полукруглый красноватый отпечаток, теплым светом расплывающийся по Полю. Оля на миг замирает, глядя в свое отражение — их бесконечный строй кажется ей живым. Она знает, что сейчас скажет Ангелина. Она готова. — Оля, Артем, — ее зов нужен не им, главное — чтобы услышали остальные. — Время. — Specula vertantur. Vortex aperiatur, — Оля без промедлений кладет ладонь на зеркало, не отпуская руку Артема. Потусторонний холод пронзает ее насквозь так резко, что она вздрагивает. — Lux reflectatur. По спирали волной проносится дрожь. — Clavis descendat. Porta pateat. Finis transeat, — вторит ей Артем едва слышно. Ключ, дверь, переход. Хрустящий, вязкий звук открывающейся Границы проходит сквозь кости. Напряжение копится в плечах и тугим потоком стекает по позвоночнику, заставляя Ангелину выпрямиться до боли в мышцах. Она вытягивает руку, тень от пальцев касается лица ребенка, и личико хмурится во сне — но зелье сестер держит крепко, не отпуская в сознание. Соберись, ведьма. Твой ход. — In nomine animae, in nomine sanguinis — redeat qui vocatus est, — ее низкий голос пронзает морозную скрипящую тишину. Она произносит свою формулу и отходит на второй виток, уступая место Призрачному Воину. Теперь центр держит он. Она остается в круге, но не приближается. Ее задача — удержать душу, когда та придет, и не нарушить равновесие. По амальгаме бежит вторая дрожащая волна, вдавливая внутрь все, что попадает на отражающую поверхность. Саша закрывает глаза. — Iter aperiatur, et ego transibo, — шепчет он, и его отражения в спирали тают друг за другом, оставляя лишь эхо, которое ветер играючи уносит в Поля. Он бывал здесь раньше. Тогда все ощущалось тише и плотнее. Ближе к вечному. Там не нужно было звать и никто не ждал возвращения. Сейчас все иначе. Путь кажется знакомым, но шаг — чужим. Грань не забывает. Бесплотным призраком он скользит по запутанному лабиринту из неупокоенных душ, отыскивая среди них ту единственную, что нужна ему. — Veni ad me, Luxar, — в мире живых его призыв был бы шепотом, но по эту сторону Грани голос множится в сто крат, расслаивается, разносится на километры вперед. Если это пространство вообще возможно измерить километрами. Он знает, как зовется тот, кто не дошел. Имя отозвалось. Еле слышно, но отозвалось. Размытые пятна разных форм скачут перед глазами и Саша отталкивает их, пробираясь вперед — призванная душа должна светиться, а эти — серые и липкие — только и хотят, что зацепиться за него и выйти наружу. Меж пятнами брезжит слабое свечение и он рвется к нему с тем отчаянием, что испытывает путник в пустыне, увидевший вдалеке мираж. Времени мало, у него один шанс, и его нельзя упустить. Снаружи Вика тянет провисшую нить, что завязана на поясе Саши, и пускает короткий импульс силы — руку жжет, плечо ноет, но она не останавливает поток. “Вот ты где!” — он подскакивает, цепляя маленькое солнце среди тусклого мрака, кутающего Грань, и крепко сжимает его в ладонях. Оно пульсирует — тепло, быстро, как сердце младенца — и на миг Саша улыбается, впервые с начала ритуала. Свет вырывается сквозь пальцы, пытается выскользнуть, но он держит, зажимает сильнее. Чувствует, как жжет кожу, но не отпускает. — Teneo te. Redimus, — говорит он, и делает шаг назад — туда, где тонкая нить, тянущаяся от талии, вспыхивает от отклика. Вика перехватывает импульс и с глухим стоном отдает еще одну порцию силы — прямо в связку, туда, где Макс уже ощутил приближение и поднял глаза. Зеркала едва слышно поют, в голосе их стеклянный страх. Душа идет обратно. — Готова? — Олег ведет плечами, чувствуя метания брата по ту сторону, и смотрит на Соню, сжимающую в руке тлеющий уголек. — Всегда, — она подмигивает и сгребает еще горящих веточек из фонарика, наслаждаясь теплом и светом. Ангелина прикусывает губу, всем нутром ощущая приближение душ из-за Грани. Она мысленно мечется от Вики к Соне, от Сони к Саше, и к Максу, что замер истуканом напротив зеркала. — Сейчас! — крик раненой птицы разносится над Полями, пронзая тишину на сломе света — так кричит Оля, вжимаясь обеими руками в зеркало. Крепкий хват под локти — Артем ловит ее, прижимается грудью к спине, не давая сорваться, удерживая — и зеркало, и ее саму, пока Грань, дрогнув, раскрывается сильнее. — Porta teneatur, — выдыхает Артем, прячет лицо в капюшоне плаща и крепче обнимает Олю, обхватывая ее обеими руками. Сил — физических и ментальных — хватает ровно настолько, чтобы удержать ее от падения и Грань от закрытия. Луна начинает медленно таять в солнечном свете, отбрасывающем золотистые блики на зеркальной спирали. Грань колышется, раздувается, как тонкий тюль, пытается удержать все зыбкое и хрупкое, что рвется с другой стороны. Макс легко касается серебряной нити на поясе, вглядываясь в глубину отражения, где нечеткими силуэтами маячат две души, переплетенные между мирами. — Agnosco te, Luxor… — он говорит громко, встречает, протягивая обе руки к зеркалу. — Transi, — зеркала вспыхивают серебром и резкий выброс энергии выбивает почву из-под ног. Макса отбрасывает назад и с силой впечатывает в стоящее за ним зеркало. Стекло напряженно звенит и откидывает тело на мерзлый наст, как сломанную куклу. Из носа начинает течь кровь, и Макс падает ничком, разбрызгивая вокруг мелкие алые капли. Ветер взвывает между зеркал, поющих от напряжения. Отклик нарушен. Слово — сбито. — Ты вызвал меня, но не готов принять, — голос, холодный и нездешний, звучит внутри его головы. — Готов, — хрипит Макс, поднимает голову и вытирает кровь рукавом, не отрывая глаз от приближающихся теней в зеркале. Вика поспешно направляет поток к Максиму, наматывая пряжу на ладонь. Нить на поясе тянется и вибрирует, впитывая бегущую по ней силу. Тень бесшумно выходит из зеркала, как дым, обретая почти человеческое очертание с яркой и болезненной пульсацией внутри. Макс обеими руками впивается в мерзлый снег, кончиками пальцев доставая до самой земли. — Иди. Тебя ждут, — выговаривает он, едва дыша, и блестящая нить на поясе лопается, рассыпая вокруг колкие искорки. Душа проходит через него, как сквозь ткань, принося жгучее, но странно очищающее ощущение, будто его разрывают и сшивают заново. Он судорожно вдыхает, глаза расширяются, спина выгибается и он падает лицом в снег, глухо, как мешок. Падает и больше не встает. — Нет! — Ангелина вскрикивает, взгляд скачет по Полю, а в голове отпечатывается горькое осознание того, что ей нельзя двигаться с места, пока не закончен ритуал. Нельзя двигаться. Нельзя кричать. Сердце бьется, как загнанное, отдаваясь болью в ребрах. Он не двигается. Я все равно тебя спасу. Подбородок подрагивает. Она крепко жмурится и прикусывает щеку изнутри, чувствуя солоноватый металлический привкус на языке. Он сделал, что должен. Сделал, что хотел. Дальше дело за остальными. Нечеткая серая тень с яркой солнечной пульсацией в самом центре зависает над телом Левы, чуть покачиваясь из стороны в сторону в ожидании — то ли войти, то ли улететь обратно. Ангелина чувствует, как сила покалывает руки, перекатываясь между пальцами, возвращая ее в реальность. Она собирается в секунду, одним рывком, и направляет поток к душе, помогая ей удержаться на поверхности. Еще немного. — Ex me lumen, — напевает Соня и пламя на ее ладони взмывает ввысь тонкими язычками. — In te sanguis, — сердце ребенка трепыхается в груди, как неловкий огонек на коротком фитиле свечи. — Fiat iterum. Голос переходит на шепот, почти теряяясь в гуще утреннего тумана, спустившегося на Поля, но энергия идет — медленно, густо, как варево по венам. Из нее — в него. Она вся светится — сама, как маленький костерок — и упорно вдавливает ладошку в тело спящего мальчика, а губы продолжают двигаться, беззвучно проговаривая заклятие. Кожаные шнурки на запястьях Лены и Влада теплеют, за несколько секунд раскаляясь до невозможности, и Влад резко тянет жену вниз, погружая руки обоих под снежный покров Поля. — Терпи, — шипит он, обхватывая ее свободной рукой, чтобы не дернулась. Не сорвалась. Чтобы выдержали вместе. Снег мгновенно тает, превращаясь в грязную жижу и оседая на коже, но жар не уходит, пульсирует по венам, пропуская через себя что-то чужое. Что-то древнее. Лена стонет, утыкаясь лбом в грудь Влада. Румянец стекает с щек, голова кружится, руки немеют — то ли от холода, то ли от утечки сил. Влад сжимает руку со шнурком в кулак и мягко направляет поток силы к ней, стараясь удержать равновесие за двоих. — Он здесь, — Влад зажмуривается и крепче прижимает к себе Лену, зарываясь носом в ее макушку. — Держись. Только держись. Ответить она не может — чужая сила накрывает с головой, и слова перестают существовать, остается только смысл — не отпустить и не сгореть. Вика растерянно тянет лопнувшую нить Макса, смотрит на него самого, распластанного на снегу, и на застывшего над свертком Олега со шнуром в руках. У них осталось всего несколько секунд. Веревка скользит по пальцам послушным, непрерывным потоком, ныряя в петли и замыкаясь узлами. Волокна шуршат, как дыхание, не прерываясь ни на секунду. Тень вздрагивает и опускается вниз, соприкасаясь с телом ребенка. Край ее закручивается тонким штопором, втягиваясь внутрь, оставляя напоследок яркую вспышку крохотного солнца, что входит последним, освещая нахмуренное сонное лицо. — Corpus recipit. Animus ligatur. Nodus fixus, — Олег волнуется, но затягивает идеальный булинь. Воздух сгущается, тяжелеет, и что-то щелкает, как выбившаяся шестеренка, внезапно вставшая на место. Браслет на руке Олега тяжелеет и тянет его к земле. Началось. Соня тонко взвизгивает — ладонь словно прилипла к груди ребенка, а по кисти вверх ползет огонь, разъедая белоснежную кожу беспощадным жаром. Горстка угольков во второй руке занимается высоким белым пламенем, разливающимся по предплечью, и она стискивает зубы, зная, что выбросить их нельзя. Лева все еще тянет, пьет ее жадно и никак не может насытиться. — Малая, ты че? Отпускай! — Олег рвется к ней, пытаясь прикоснуться, но она бешено мотает головой. — Не трогай! — сипит она. Голосовые связки словно перегорели. — Я — фитиль! Сгоришь! Вика тянет нить, идущую к Соне, и колеблется — нужна ли помощь? Девчонка полыхает адским пламенем, и Вика впервые в своей жизни не уверена. Выдержит или вспыхнет ярче чем надо? Собственная сила обращается против Слуги Пламени, как безумный вирус, выжигая все изнутри. Пальцы сводит судорогой, кожа вздувается огромными волдырями, предплечья пульсируют. Боль рвет горло, вырывается наружу криком. Искра от угольков попадает на серебристую нить, сжигая последнюю возможность помощи от Вики. — Закрывай! Закрывай! — Ангелина машет рукой Оле и Артему, все еще переплетенным, прижатым к зеркалам. Соня пылает, как факел, на который плеснули бензином. — Specula claudantur!— Оля ударяет ладонью по зеркалу, но оно лишь тихо звенит, не слушается. — Terminus firmetur! — торопливо добавляет Артем, но поток силы уходит в никуда, рассеивается, как дым. — Vortex... — Оля запинается, в голосе трещит паника. — Vortex... — Conclusus est! — выкрикивают оба, но Грань не закрывается. Зеркало начинает затягивать воздух внутрь и незримая, тонкая Грань распахивается сильнее. — Ангелина! — Оля срывается на крик. — Помоги! Плевать на правила. Душа уже тут, мне надо их спасти. Ангелина срывается с места, подбегает к ближайшему зеркалу и обеими руками упирается в холодную поверхность. Зеркало трясется, ходит ходуном, и она прижимается к нему лбом, вгоняя вглубь остатки своей силы. — Specula claudantur. Terminus firmetur. Vortex conclusus est, — шепчет она, неотрывно глядя в расплывающееся отражение. В центре спирали Олег сгибается пополам, цепляясь руками за грудь. Воздуха не хватает. Браслет на запястье врастает в кожу, жжет до кости. Он пытается снять его, но сила утекает стремительно, выжимая его до последней капли. — Черт… — хрипит он. — Ты что творишь, мать… Зеркало гудит под пальцами, пульсирует, как живое. Тени клубятся внутри густым туманом, грозя прорвать проход. — Давай... давай... — Ангелина вжимается сильнее, будто можно закрыть переход собственным телом. — Vortex conclusus est! Спираль вспыхивает изнутри глухим, прибитым свечением, и через секунду гаснет, унося неупокоенные души обратно. Олег резко оседает в снег, как подкошенный, последним движением нащупывая злополучный браслет и снимая его с запястья. Бусины потрескались, нить потемнела. Свое отработал. Глаза закатываются и он безвольно падает навзничь, распластавшись в сугробе. Соня с отчаянным рычанием отрывает руку от Левы, выбрасывает угли и торопливо разрывает снег, погружая руки в спасительный холод. Выдержала. Из-за круга, спотыкаясь, к телу Левы бросаются Лена и Влад. Лена падает рядом, прижимая его к себе, целуя в висок, и шепчет что-то слишком тихо, чтобы разобрать. Влад замирает за ее спиной, положив руки на ее плечи и дыша так, будто только что сам вернулся с того света. Его пальцы дрожат. Он не отрывает взгляда от лица сына. — Дышит, — глухо говорит Влад, не оборачиваясь. — И душа… — он проводит рукой над телом, касается лба, — …целая. Лена едва слышно всхлипывает и прижимает Леву к себе крепче, будто боится, что он снова ускользнет. Влад опускает голову, и на секунду застывает так, рядом с ними, в этом сжатом, хрупком тепле, которое им удалось вернуть. — Саша! — Ангелина разворачивается на крик сестры. Та уже бежит в центр круга, срывая с себя мешающую нить Олега. Зеркала неохотно, по очереди, возвращают отражение Саши в реальный мир. Он открывает глаза, тяжело дышит, словно продираясь сквозь толщу воды, и с трудом поднимает голову, глядя на сгустившийся над ним серый рассвет. — Живой, — выдыхает Вика, падая рядом на колени. — Почти, — ухмыляется тот, морщась и с трудом выговаривая слова. — Убедительно прошу не делать из этого традицию. А где Олег? Он приподнимается, оттолкнувшись ладонью от земли, замирает на секунду, давая дыханию выровняться, и медленно поднимает голову, вглядываясь в исковерканный круг. Воздух дрожит, зеркала больше не светятся, но еще сохраняют следы напряжения. Саша ищет глазами знакомую фигуру — он должен быть здесь, рядом с Левой, в центре. Картинка перед глазами плывет, взгляд не фокусируется. Саша трет глаза, встряхивает головой, смотрит снова. Находит. Неподвижный силуэт чуть в стороне, вытянутый, с раскинутыми в стороны руками и провалившимся в сугроб плечом. — Да ну нахер, — бормочет он, пытаясь подняться на ноги. Тело не слушается, он встает на четвереньки и упорно ползет к брату, не обращая внимания на заледеневший снег под ладонями и дрожь в теле. Легкий пар вырывается изо рта при каждом вдохе, дыхание сбивается, но он уже почти рядом. Олег лежит на спине, рядом — потемневший браслет. Он кажется таким крошечным, будто от детской руки. Саша с трудом вытягивает руку, дотрагивается до груди и задерживает пальцы — ладонь приподнимается в такт дыханию. Жив. Ангелина стискивает зубы, смотря на братьев, и широким шагом идет к центру круга, где Макс все еще лежит лицом в окровавленном снегу, а Соня обсыпает обожженные предплечья снегом. Останавливает первый порыв броситься к Максу — вдруг он?... нет, даже думать не смей. Сначала Соня. Потом к нему. Если подойду сейчас, то уже не уйду. Если он не дышит, я не выдержу. — Как ты, искорка моя? — она опускается рядом с ней и нагребает побольше снега, помогая охладить пылающую кожу. — Нормально вроде… Не пойму, что это было, я же никогда не обжигаюсь. Хоть на костре меня жги, ни следа не останется, а тут… — Он слишком сильно тянул, — коротко говорит Ангелина, бросая на Леву быстрый взгляд. — Ты держала поток, а он хапал без меры. Сила пошла через тебя, как через трубу под напором, и начала жечь изнутри. Ты не виновата. — А это… — Соня заикается, смотря на обожженную ладонь с почерневшими, потрескавшимися ногтями и волдырями, — …пройдет? — Вылечим, — Ангелина ободряюще улыбается ей и обнимает, поглаживая по спине. — Ты умница. Горжусь. Лицо Сони сияет, как начищенный пятак. Похвала Ангелины для нее — как признание богини: редкое, драгоценное, невозможное. Она замирает в этом ощущении, стараясь сохранить его внутри. Ангелина поднимается, разворачивается и наконец подходит к Максу. Он все еще лежит ничком, уткнувшись лицом в алую кромку снега, и не шевелится. Она с усилием переворачивает его на спину, осторожно вытирает кровь с покрасневшего от холода лица, проверяет пульс. Слабо, но сердце бьется. — Прости, — тихо произносит она. — Я не сразу… Я боялась. Пальцы дрожат, когда она поправляет прядь его волос, прилипшую ко лбу. Снег тает на его ресницах, оставляя крошечные капли. Она гладит его по щеке и легко целует в уголок губ, забыв о стеснении и собственных правилах. — Мы справились. Ты справился. Оля с Артемом, держась за руки, подходят к собравшимся в центре. Бледные, почти обескровленные лица и дрожащие, переплетенные пальцы. Они не умеют быть по отдельности, только вместе, и Ангелина понимает их, как никто другой, даже несмотря на то, что их связь с Максом иного рода. Они не пара, но напарники, которые дышат в одном ритме, двигаются слаженно, знают, где чья рука, когда нужно поддержать. — Помоги, — Ангелина подзывает Артема ближе и они вдвоем подхватывают Макса подмышками, направляясь к саням за пределами круга. Саша тащит на себе полу-живого Олега, закинув его руку себе на плечо и придерживая за талию. Тот едва держится, ноги подгибаются, глаза закатываются, но Саша, стиснув зубы, не дает ему упасть. Тянет, как с поля боя, молча, шаг за шагом. Вика помогает Соне подняться, отряхивает налипший снег с дубленки, поправляет выбившиеся из-под шапки локоны. — Я побоялась тебя подпитывать, — внезапно признается Хранительница Равновесия. — Ты так горела, что моя сила тебя сожгла бы к чертовой матери. — Все нормально, — слабо улыбается Соня, аккуратно спуская рукава, прикрывая ожоги. — Мне важно было справиться самой. Я даже хотела попросить Олега меня не привязывать, но как-то побоялась. Вика смотрит на нее с суровым, но неожиданно теплым выражением лица, легко касается плеча. — В тебе очень много силы. Ее не надо ни сдерживать, ни прятать. Ее надо выдержать. Соня кивает, пряча глаза. Слишком много комплиментов для сегодняшнего дня. Холод внутри впервые за много лет уступает место огню, но сейчас он больше греет, чем сжигает. Обожженные руки того стоили. Ангелина с Артемом, отдуваясь, волоком подтаскивают Макса к саням и укладывают его на сбившееся покрывало. Кожа у него бледная, губы потрескались, под носом запеклась кровь. Он дышит — неглубоко, с хрипами, но дышит. Юлик поднимает голову от тетрадки, в которую все это время строчил протокол, и выдает: — Пункт тринадцатый. Принятие потока вне допустимой нормы. Побочные эффекты: носовое кровотечение, потеря сознания, эмоциональная нестабильность, временная недееспособность фильтра. Он оглядывает Макса сверху вниз, не отрывая карандаша от бумаги и вдруг выдает: — Ну и рожа. Артем тихо прыскает. Ангелина вздыхает, но уголки ее губ чуть дрогнули — признак, что все-таки живы. Саша наконец доводит до саней Олега, который понемногу приходит в себя, и бережно усаживает на сидение. В руке Саши зажат тот самый браслет, который он протягивает Ангелине, не говоря ни слова. — Это что? — хмурится она, вертя в пальцах потрескавшиеся бусины. — У меня такой же. — Этот придурок, — кивает Саша на Олега, — привязал тебя к своей силе. Ты его высосала, когда проход закрывала, вот он и посыпался. — Ты шутишь, — недоверчиво косится Ангелина. — Да если бы, — Саша фыркает, смотря на младшенького. — Я свою кровь везде узнаю. Браслет ею пропитан. Олег приоткрывает один глаз и усмехается. — А как вовремя пригодился, а? И хоть бы кто спасибо сказал... Ангелина качает головой, сжимая браслет в кулаке. Поди уследи за этой молодежью — одна чуть не сгорела, второй выжат, как маринованная помидорка. Вика помогает Соне усесться в сани, Влад держит Леву, пока Лена перчаткой сметает снег с покрывала и перехватывает ребенка, устраиваясь поудобнее. Артем залезает во вторые сани и подает руку Оле. Саша с Викой садятся рядом, тихо перешептываясь — днем нужно отправить слуг на Поле, убрать следы от костров и увезти зеркала. — Все в сборе? — Ангелина садится рядом с лежащим Максом, поправляя подол шубы. — Еремей, трогай! Лошади фыркают. Полозья скрипят по насту. Кровь остается в круге. Дом — впереди.

***

Хроники Клана Третьих Северных Полей 26 февраля, 7703 г. от начала Летосчета Архивариус: Юлий Непомнящий Событие: ритуал призыва души из-за Границы Тринадцатого часа. Ритуал проведен в соответствии с озвученными Хранителем Переходом требованиями ко времени — Лунный рассвет в 7:28 утра. Действие осуществлено в полном составе Клана в предграничной зоне на внешнем кольце Грани. Температура: ниже -20 градусов по Цельсию. Состояние Грани: нестабильная. Ключевые компоненты: см. Хроники от 22 февраля 7703 г. от начала Летосчета. Фиксация последствий: Лев: Душа закреплена. Сознание восстановлено. Требуется длительная реабилитация. Максим: Потеря сознания. Состояние критическое. Не реагирует на внешние стимулы. Софья: Термотравма ладони и предплечий. Энергетическое выгорание средней степени. Олег: Полное истощение. Реактивная активация браслета. Ангелина: Нарушение равновесия силы. Принудительное завершение ритуала. Ольга и Артем: признаки энергетического отката. Требуется временное восстановление канала. Оценка: Ритуал признан успешным по итоговому результату: душа удержана, структура тела восстановлена, связь зафиксирована узлом. Особое примечание: пробой Грани в финальной фазе, нестабильность зеркального круга, выход за рамки допустимой мощности. Рекомендации: — Провести очистку зеркал в течение трех дней. — Усилить защиту резерва Слуги Пламени. — Зафиксировать состояние Максима в хранилище Внутренней Памяти. — Ограничить повторные переходы в течение 60 дней. — Обсудить последствия на ближайшем Совете. Итоговая фиксация: Жизнь Льва сохранена. Грань нестабильна, но восстановлена. Структура Клана требует ребалансировки. Временная зона Лунного рассвета признана допустимой для ритуалов с риском утраты. Рекомендовано не использовать ее повторно без стабилизирующего круга. Конец записи.