Тринадцатый час

Вечность

Обвивать твои плечи

Заманчиво, но невозможно

До нескорой встречи

Мой хороший

Ты, наверно, рос с волками

Ел руками

Пил с сырой земли

Всего раз любил

Маленький Маугли UBEL — Хоррор

Ой душа не забывай правду

Сквозь века сестры идут рядом

В круг вставай и не бойся падать

Ты не одна и ты одна такая Ты на мушке - говорят “слушай”

Говорят быть удобной

Но не удержать

Ветер в руках

Ведь душа – свободна

Все время должна

Все время вина

Ошибаться – право

Но нет ошибки, если что-то пожелала, значит, надо Юлия Савичева — Царевна

Стою в ванной. Плечи зябко подрагивают, от запаха аммиака першит в горле. Краска стекает по шее тонкой ядовитой струйкой, неспособной навредить тому, кто и так поврежден изнутри. Из крана льется горячая вода — для звука, для пара, для того, чтобы никто не спросил, чем я тут занята. Зеркало запотело, но мне все равно. Я и так знаю, как это будет выглядеть. Я не хочу быть красивой. Я хочу быть похожей. Когда-то наш Клан был самым крупным и влиятельным на Третьих Северных Полях. Это была большая семья, шумная, живая, с фабриками, сундуками, запертыми складами и женщинами, которые умели держать власть в ладонях так, как будто родились с ней. Теперь от всего этого остались только мы с Викой. Дом. Несколько фамильных ключей. И память, о которую нельзя согреться. Папа не любил говорить о наших предках. Все, что у нас есть — имена и даты смерти. Ни фотографий, ни портретов, ни личных вещей. Маргарита. Фаина. Бенедикт. Призраки, растворившиеся в ледяной тишине особняка. О маме он тоже почти не говорил. В доме не было ее фотографий. Только одна — свадебная, выцветшая — стояла когда-то в рамке на его столе. Потом исчезла и она. Я пыталась помнить, но память не держит лица, если никто его не напоминает. От нее у меня осталась лишь тишина и аромат черных лилий. Матриархат царил в этом доме, пока была жива Маргарита, и угас с ее смертью. Мы потеряли власть в Полях. Мама, как пришелец, не принадлежащий Роду, не могла править, и Дом остался пустым, как заброшенный улей. Праздники исчезли. Обряды растворились. Со смертью отца оторванность от собственного Рода, памяти и традиций стала ощущаться еще сильнее. Вика отказалась даже от празднований Нового года и традиционного сжигания желаний в шампанском. Ее словно не волновало ничего, кроме быта, работы и, порой, моего обучения. Мне не хватало семьи. Это не одиночество в прямом его смысле, это желание принадлежать чему-то большему. Узнать, откуда ты. От кого. Из чего ты состоишь. И мое детское непокорное сердце и природное любопытство, конечно, снова привело меня в библиотеку. Я рылась в папках, трогала плотно сбитые корешки, водила пальцами по штампам. Юлик однажды сказал, что книги знают больше, чем мы, просто мы неправильно их спрашиваем. Я искала… не знаю что. Любой след. Имя. Намек на начало. Хоть что-то живое среди этой тишины. В самом дальнем углу, за шкафом с заводскими каталогами и сломанной напольной лампой, стоял старый сейф. Его не открывали, сколько я себя помню. Кодовый замок с полностью стертыми цифрами убил последнюю надежду на удачу. Я провела по нему рукой. Металл был теплый и казалось, что сейф дышит. На следующий день я снова вернулась. Потом — еще через неделю. Ничего не менялось. Но в какой-то момент я стала замечать одно и то же число — на полях старых бланков, в углу штампа на книге, на обложке инвентарного журнала. Не явно. Просто метка. 1226. Разрозненно. Незаметно. Один раз — просто номер полки, другой — дата списания. Но она липла к глазам, как если бы кто-то оставлял мне следы. Когда я в очередной раз стояла перед сейфом, руки сами набрали цифры. Один. Два. Два. Шесть. Это было единственное, что повторялось. Единственное, что откликалось. Он открылся молча, без щелчка. Знал, что я все равно приду. Я потянула дверцу, почти не дыша. Я не знала, что найду внутри, но чувствовала, что все, что было спрятано — про меня. Кто-то однажды попытался сложить всю правду в одну точку и запер на замок, рассчитывая, что я не догадаюсь. Или, наоборот, надеясь, что догадаюсь. Блокноты. Письма. Альбомы. Взяла первый попавшийся, открыла посередине. С фотографии на меня смотрела женщина какой-то абсолютно неземной и очень северной красоты. Платиновые волосы в аккуратной прическе, глаза как два сапфира. Лицо словно изо льда высечено — острое, с высокими скулами и четким подбородком. Подпись внизу, вытянутым, как игла, почерком: Маргарита. Дыхание перехватило. Я осторожно провела пальцем по чужому лицу, которое почему-то казалось важным. Прабабушка. Та, чье имя не произносилось при отце. Покрутила свой темный локон на пальце. Совсем непохожа. Как будто даже не из той породы. Листаю дальше. Еще одна женщина. Моложе. Волосы русые, серые глаза. Высокие скулы с четкой впадинкой, почти как у меня. От этой маленькой детали под кожей что-то дергается, как нерв. Подпись — Фаина. Бабушка. К горлу поднимается густой, тяжелый комок. Папа однажды сказал, что она умерла слишком рано, и замолчал навсегда. В ее взгляде усталость, обостренная до боли. Губы поджаты, нос чуть вздернут, как у девочки, которой запретили плакать. Кажется, она держит на плечах что-то хрупкое, как поднос с водой. И знает, что если хоть на миг дрогнет, все расплескается. И тогда — конец. На следующей странице фото мужчины с темноволосым мальчиком на руках. Папа! Подпись внизу — Бенедикт и Хьюго. Первая слеза полетела вниз, разбиваясь о гладкую поверхность фотокарточки. Дедушка… Я надеялась — нет, я была уверена — что в этих альбомах найду маму. Хоть одно фото. Хоть тень. Хоть что-то. Но Летиции не было. Ее вырезали — не только из пространства, но и из семейной памяти. Будто никогда не существовала. И от этого хотелось искать еще сильнее. Я сидела, всю ночь листая альбомы, разглядывая фотографии, читая письма и заметки в блокнотах. Записи Маргариты — обо всем и ни о чем, вырванные из головы и контекста фразы. Что-то об ожидании, о любви, о вере, о времени. И везде — как метка, как знак, как клеймо — 1226. И еще одна странная фраза, повторяющаяся без объяснения: “исполнительный оборот”. Я напрягала голову, перебирая в памяти все Викины уроки, все прочитанные магические трактаты. Ничего подобного мне не встречалось. Маргарита была не из одаренных, так что, скорее всего, это не имело отношения к магии… Я сделала себе мысленную пометку вернуться к этому позже. К утру глаза уже не плакали, только жгло под веками. При этом внутри ощущение… наполненности, что ли? Словно все они окружили меня, прошли сквозь и остались. Осели, проросли сквозь кости и мышечный корсет, растворились в моей крови и дышат моими порами. Я не одна. Они были, они реальны, они — семья. Впервые за пятнадцать лет я ощутила себя ее частью. Я собрала все в стопку, сложила обратно в сейф, защелкнула дверцу. Я знала, что еще не раз вернусь сюда. А в голове уже медленно зрело решение, о котором я потом пожалею. Горячая вода льется в ванну, заполняя помещение паром. Воздух тяжелый, будто кто-то уже дышал им до меня. Краска схватилась, стала липкой, с резким запахом и бледным, почти лунным блеском. Я чувствую, как под ней медленно проступает новая я — не чужая, нет. Та, в чьих чертах я увидела вчера что-то родное. Та, чье имя нельзя было называть. Я не хочу быть другой. Я просто хочу быть ближе.

***

— Ты можешь мне ответить на один вопрос — зачем? Вика жрет мне мозги уже час. — Захотелось. Тыщу раз уже ответила. Вик, отвали, а? — я откидываюсь на подушки и прячусь за книжкой. — Ты хоть знаешь, как это выглядит со стороны? — делает вид, что не слышит. — А ты знаешь, что ты зануда и душнила? — не выдерживаю я. — Это просто волосы. Закрой дверь с той стороны, будь другом. Я знаю ее достаточно хорошо, чтобы не выбирать формулировки. Это не тот человек, который повысит голос. Скорее сделает себе мысленную зарубку и уйдет, раздувая ноздри в тихом бешенстве. Стоит и смотрит. Долго. Я не остаюсь в долгу и сверлю взглядом в ответ. Не мигаем. Не дышим. Все, как обычно: кто первый моргнет — тот и проиграл. — Не в ту сторону воюешь, снежинка, — говорит она спокойно, почти ласково. И уходит. Не хлопает. Не оборачивается. А я почему-то не могу вернуться к книге.

***

Я провела в библиотеке еще две ночи, пересматривая фотографии вновь и вновь. Каждый снимок — как шепот. Словно ждали, когда я наконец заговорю сама. Я стала видеть лица даже во сне. Поворот головы, выражение глаз — безмолвные подсказки. Не ищи. Зови. Мне было недостаточно. Мне мало знать имена и видеть лица. Мало чувствовать, что я их. Я хочу, чтобы они откликнулись. Вика не подпускала меня к серьезным ритуалам. Максимум — руны, зеркальные коридоры — смотришь в зеркало в одной комнате, а отражаешься в другой, заговоры да примитивные обряды. На сон без кошмаров, на отведение дурного глаза, на защиту в пути. Скукотища. Никакого вызова, никакой отдачи. Просто сделать, сверить, забыть. Повязка на запястье, три слова, один узел. В один момент я решила начать экспериментировать самостоятельно. Первый раз все пошло не так, когда я застряла между зеркалами. Одно не выпустило, другое не отразило. Я не испугалась — тогда еще не умела. Просто стояла. Смотрела. Ждала. Потом появилась Вика — злая, как всегда, когда боится. Вытащила и ушла, не сказав ни слова. Только наутро сунула мне книгу Speculorum et Animarum — Зеркала и Души. Я прочла ее от корки до корки за ночь, сверяясь с папиным латинским словарем. Коридоры, порталы, допуски, ограничения. Живые зеркала и мертвые. Те, что открываются по крови, и те, что открываются по имени. Те, что держат отражение. Те, что не отпускают. Один из ритуалов я помнила назубок. Vocatio Lineae. Призыв линии, если дословно. Из необходимого — зеркало, что помнит вызываемого, кровь потомка, огонь и имена. Единственное место в доме, что помнит каждого — Зеркальный зал. Я начала свою тихую подготовку. Пролезть в мастерскую не составило никакого труда. Вика туда редко заглядывает, а мы с Юликом часто отливаем свечи, сушим травы или мастерим амулеты. Вика атрибутику не любит, хоть и катает свечки лучше нас — идеальные, без единой трещинки. Нитки на ее амулетах самые прочные, а сами амулеты намного сильнее моих, но она упорно скидывает на меня всю работу. Говорит, мол, практикуйся. Я шарю по ящикам, собирая все необходимое. Катаные свечи с асфоделем, беленой и полынью. Спички. Ритуальный нож. Кусок мела и черная соль с вербеной и крестовником. Никто даже не заметит. — Асфодель, — Вика стояла у окна, и свет ложился ей на плечо, подчеркивая резкость скул. Пальцы бережно перебирали сушеные травы. — Символ забвения и смерти. В древнегреческой мифологии он произрастал в царстве Аида и служил пищей мертвым. Используется в усыпляющих и умертвляющих снадобьях, а также при вызове мертвых... Я торопливо записывала каждое слово, стараясь ничего не упустить. — Записала? Дальше. Крестовник — растет на кладбищах. В обрядах и ритуалах применяется для фиксации пришедшего образа. Если закатать в свечу — образ будет держаться, пока она горит. При добавлении в соль помогает видеть образы четче и дает защиту проводящему ритуал. В связке с вербеной продлит контакт с душой призванного, даст чуть больше времени до исчезновения. Какой бы заразой она ни была — заклинания после ее уроков в голову лезут сами. Даже те, что не спрашивала. Зеркальный зал жуткое место даже днем: десятки зеркал на четырех стенах, и в каждом — ты. Но не совсем. Чуть сдвинутая, чуть запоздалая. Если долго всматриваться, начнешь путаться, где настоящее, где отражение. Особенно ночью. Тишина тут звенит. Шаги не слышны, только дыхание выдает присутствие. Стопы мерзнут, хотя в комнате тепло, а на мне длинное платье из тонкого кашемира. Я рисую круг на деревянном полу, стараясь не замечать лиц в зеркалах — они движутся, следят за мной с куском мела в руке. Засыпаю контур солью. Пальцы в крошке. Рука дрожит. Расставляю пять свечей по кругу, чиркаю спичкой. Огонь подхватывает фитиль с легким треском. Тяжелый, приторно-тошнотворный аромат асфоделя смешивается с горечью белены и полыни и внезапно отдает черными лилиями — сладкими, чуть гниловатыми, как в оранжерее на исходе весны. Я узнала этот аромат сразу. Казалось, именно так пахла мама. Или я просто давно решила, что именно так. Приму за добрый знак. Лезвие ножа уверенно касается ладони. Кожа поддается сразу, с тихим звуком, как будто рвется тонкая ткань. Капля крови набухает, скатывается к запястью — алая, горячая. Я сжимаю кулак, кровь сочится между пальцами, течет по предплечью упрямой струйкой. Подношу руку к центру круга. Одна. Две. Три. Четыре. Капли ложатся восклицаниями — по одной на душу. Ветер за окном завывает тонким женским голосом. Северный подул. Вдох. Выдох. Теперь заклинание. Audi vocem meam, sanguis meus. Per speculum vetus, per ignem vivum, per salem et circulum, Ego te voco, qui ante me fuisti. Nomen tuum dico. Nomen tuum memini. Nomen tuum servo. Si audis — veni. Si manes — appare. Si potes — loquere. Et si ultra es, et si nullus es — da mihi signum. — Маргарита. Бенедикт. Фаина. Летиция, — я выговариваю имена максимально четко, стараясь не сбиться и не заикнуться. Я не стала звать отца. Он принадлежал Роду, да. Но он был живым, настоящим, земным. Не из зеркал. Я помню его руки, его голос, его смех — этого было достаточно. Я не хочу делать из него призрак. Пламя свечей подрагивает, словно на него кто-то тихо выдохнул. И все. Никакого треска, ветра или напряженного воздуха. Тишина. Я стою в центре круга, гляжу в ближайшее зеркало и вижу только свое лицо. Уставшее. Растерянное. Слишком живое. Вот тебе и ведьма. Раздраженно выдыхаю, приседаю, тянусь к свече, чтобы затушить ее… Стоп. Что. За. Херня. По телу бежит табун мурашек. Дыхание замирает. Я медленно поворачиваю голову. Десятки моих отражений по ту сторону зеркал все еще стоят. Не повторяют. Не откликаются. Все с моим лицом. Все — мертво-неподвижные. И все смотрят прямо на меня. Твою ж мать. Делать-то что? В голове всплывает: не выходить из круга. Ни при каких условиях. Пока ритуал не завершен. Пока огонь не погас. Пока портал не закрыт. Стоять внутри. Только внутри. Я не шевелюсь. Наблюдаю. Одно из отражений медленно склоняет голову набок. Глаза не моргают. Улыбка расползается по лицу — в точности как моя. Только… не совсем. Волна проходит по зеркалам. Одно за другим отражения наклоняют головы, синхронно, будто в танце. Угол — идеальный. Движение — плавное, как по воде. И повсюду расползается та же улыбка. Мои черты. Но ни одной меня. — Маргарита. Бенедикт. Фаина. Летиция, — я повторяю имена дрожащим голосом в надежде… на что? Какая ж я дура. На что вообще надеялась? Отражения не отвечают. Улыбаются. И начинают таять. Мои лица исчезают в зазеркалье одно за другим, оставляя меня в темной давящей тишине. Я сглатываю комок в горле и встаю в полный рост. Проверку прошла. Наверное. Стою в кругу, но что делать — не понимаю. Смотрю в пустое зеркало, в котором даже свечи теперь не отражаются. Врожденная упертость не позволяет просто закончить этот идиотский ритуал. Вика всегда говорит, что я как баран, которому объяснили три раза, показали на пальцах, а он все равно лезет — “ну а вдруг прокатит?” В зеркале вдруг начинает медленно проявляться светлое пятно. Тусклое, почти незаметное. Я прищуриваюсь, напрягая зрение изо всех сил. Оно словно движется издалека, откуда-то из глубины отражения, с каждой секундой становясь все ближе, принимая четкие очертания. Тонкая, болезненно худая женская фигура с острыми плечами и изящными ключицами. Она сутулится, но делает это так элегантно, что даже торчащие лопатки кажутся крыльями. На ней пышное платье винного цвета, без бретелек, я таких роскошных никогда не видела. Светлые волосы забраны в высокую прическу, красные губы — как кровавый росчерк на мертвенно-бледном лице, а глаза пронзительные и строгие, как два кусочка льда. Маргарита. В горле пересыхает и я пытаюсь сглотнуть, но чувствую только шершавость, как песка наелась. Фигура приближается, подходит к краю зеркала и оглядывается, пытаясь понять, где находится. Взгляд ее скользит по Зеркальному залу, не останавливаясь на мне, а руки пытаются ощупать раму и стекло, внутрь которых она заточена. Я смотрю на нее со страхом и восторгом, а рука моя тянется к волосам, стягивая тугую резинку. Я встряхиваю белокурыми локонами, пытаясь привлечь ее внимание — ну же, посмотри на меня, я тут, я такая же, как ты. Она, наконец, заканчивает осматриваться, и смотрит на меня, склонив голову вбок. Изучает, сморщив нос, и вдруг выдает: — Я ждала его сорок девять лет. Никто в этом доме не смел подойти к телефону или открыть дверь, в которую звонили все… кроме него. Под дверью всегда стоял чемоданчик — загадка на случай ареста или побега. Я держала в нем фату и свадебное платье. Вечная невеста. Он обещал забрать меня — живым он будет или мертвым. Я ждала его так долго, так долго… но он пришел только тогда, когда от меня остался лишь прах. Исполнительный оборот сыграл против нас. Все мое тело каменеет и кажется, что даже сердце превратилось в кусок мрамора, который изо всех сил пытается биться ровно, но что-то не пускает. Руки дрожат, я делаю несколько рваных вдохов ртом, но внутри все словно забилось тем самым прахом, что остался от Маргариты много лет назад. — А вы… вы понимали, что он не придет? — мой голос хрипит, и я откашливаюсь, пытаясь вернуть себе воздух. Она улыбается, но глаза ее остаются холодными и немного безумными. — Скоро Новый Год… И в саду все веточки обледенели, — внезапно произносит она, а я окончательно перестаю понимать, что происходит. На улице поздняя весна, какой, к черту, Новый Год? — Маргарита, — я пытаюсь вернуть ее внимание. — Я ваша правнучка. Ангелина. Дочь Хьюго. — Мой Хьюго, — ее взгляд теплеет на пару градусов, и она впивается в меня взглядом, от которого по спине бегут мурашки. — Я любила его. Я не убивала ее, она сама, все сама! — вдруг кричит она, и крик этот звенит, отскакивая от окружающих меня зеркал. Я зажмуриваюсь и закрываю уши руками, присаживаюсь на корточки, пытаясь скрыться от этого звука, что заполняет пространство и пронзает меня насквозь. — Кто-то из нас должен был умереть, — шепчет она, но шепот этот слишком громкий, его эхо отдается внутри моей головы, причиняя почти физическую боль. Мне страшно и я не понимаю, что делать. Мысленно проклинаю и себя, и книжку, и ритуал, но все же поднимаю голову, смотря на обезумевшее лицо Маргариты в зеркале напротив. — Сука! Сука! Ты сама воняешь! Ненавижу! — визжит она, с остервенением стуча кулаками по стеклу. Я понимаю, что ее нельзя успокоить — слишком старая боль, слишком сильный крик. Она видит не меня, а прошлое, в котором застряла. Ее лицо начинает дрожать, как рябь по воде, а потом медленно расплываться. Все тает — платье, плечи и руки, пока не остается один взгляд. Он держится дольше всех и исчезает последним. Я остаюсь одна. Встаю, выдыхаю, собираю волосы. Пламя свечей колеблется, рвется выше, реагируя на приближение следующего. И снова силуэт проявляется вдалеке, как в конце длинной дороги, что ведет прямо ко мне. Я различаю очертания мужской фигуры: сутулая спина, мешковатый пиджак. Мелкие морщинки вокруг глаз, седина в волосах. Он шатается, едва держась на ногах, и рядом с ним — жуткая самодельная капельница: гнутый штатив, к которому примотаны винные бутылки и старые банки от капельниц, перевернутые горлышками вниз. Из них тянутся трубки, уходящие прямо в его вены через грязные иглы от шприцов. Пахнет перегаром и чем-то железным — кровь? старый металл? Он не смотрит на меня. Вообще не смотрит. Просто стоит. Молчит. И кажется, что зеркало вот-вот снова потемнеет, если я не скажу хоть что-то. Назвать его дедушкой язык не поворачивается. Я смотрю на него с жалостью и — немного — отвращением. — Бенедикт? — зову я еле слышно, а сама тихонько надеюсь, что он просто уйдет. Не услышит и уйдет. Надежды не оправдываются. Он поднимает на меня пустые глаза. Глаза пьяницы. Так смотрит человек, который все потерял и не нашел причин жить дальше. — Какое имя может быть у любимой, когда ты любишь только одну? — заплетающимся языком произносит он, поправляя рукой одну из трубок. — Фаина? — тихонько говорю я, наблюдая за ним. Безразличие на его лице сменяется бешенством, и я отшатываюсь, жалея, что очертила такой маленький круг. От такого человека хочется не то что отойти — бежать без оглядки. — Она жила с моим трупом. И родила от него ребенка. Ты гордишься этой кровью? — яростно выпаливает он. Пытается сделать шаг вперед, но стекло удерживает его, и он лишь дергает рукой, звеня бутылками. — Я подарил ей самолет. Чтобы она летала. Чтобы она научилась летать туда-сюда. Чтобы летала, как Фанни! Летала в честь Фанни! Я почти плачу, меня трясет, но я продолжаю стоять на своем месте и смотреть на сумасшедшего Бенедикта. Какой еще самолет? Кто такая Фанни? — Я улетел. Улетел вместе с ней. Улетел навсегда из этого проклятого дома, от этой чертовой вони и гнили! Не зови меня больше! — рычит он. Резко рвет трубки — иглы выдираются с мясом, на стекло вязкими каплями брызжет кровь. Он еще секунду стоит, пошатываясь, а потом просто исчезает. В воздухе остается мерзкий запах спирта, металла и чего-то тухлого. Мне хочется затушить свечи, закончить этот кошмар, уйти и никогда не возвращаться, но я помню, что должна прийти мама. Эта мысль заставляет меня остаться на месте и продолжать смотреть в это проклятое зеркало. Капли крови словно втягиваются внутрь, движутся и сливаются в одно пятно, из которого начинает расти следующий образ. Женский, упрямо-собранный. Закрытое платье, строгая прическа, серые глаза и то самое выражение лица, что на фотографиях. На шее у нее висит не затянутая петля висельника. Фаина. — Фанни умерла, а я осталась. Этого он мне не простил. Я же не виновата, что она умерла, а я осталась! — жалобно говорит она, заламывая руки. — Я ему — люблю, люблю, люблю… Одно лишь слово на всего его слова. А он мне — когда же ты сдохнешь! Я закусываю губу, чтобы не разреветься. Внутри прорастает тихое понимание, почему отец не любил говорить о семье и о прошлом. Такой болью не хочется делиться, ее хочется закопать в глубокую могилу, и никогда не вспоминать. Это не та история, которая может стать достоянием. Скорее — проклятьем. — Кто тебя убил? — неожиданно для себя спрашиваю я, и лицо Фаины — и без того несчастное — съеживается, как будто я попала точно в больное. На мгновение она опускает взгляд, морщит лоб, и тихо отвечает: — Маргарита. Вдохнуть не получается. Я зажимаю рот рукой и смотрю на Фаину, а из глаз начинают течь слезы. — Она постоянно просила — дай ему развод, ну дай ему развод! А я хотела только забрать их — Хьюго и Бенедикта — и уехать далеко, так далеко, чтобы никто не нашел, и чтобы они были только моими, а она бы умерла в этом доме в одиночестве! — А Фанни — это?... — осторожно спрашиваю я. — Сестра, — глухо отзывается она. — Разбилась на самолете. Я киваю. Картинка в голове складывается постепенно, как пазл, и хотя в нем не хватает так много деталей, я не смею задавать больше вопросов. — Я… не знала, как иначе. Все разваливалось. Все было не по-настоящему. Простите меня. Хоть кто-нибудь… — шепчет она, и ее отражение рассыпается пылью, тонкой пленкой оседая на амальгаме. Зря я это все затеяла. Есть вопросы, которые должны оставаться без ответа, но я, как обычно, влезла, куда не просили, и теперь пожинаю плоды. Отступать мне некуда и я расправляю плечи, собирая всю свою храбрость в кулак. Мама. Сейчас должна прийти мама. Свечи потрескивают в тишине, а аромат черных лилий становится слишком уж отчетливым. В зеркале пусто, и как я ни пытаюсь разглядеть хоть что-то — вижу лишь беспросветную тьму. Оглядываюсь вокруг и вдруг краем глаза замечаю движение в зеркале за спиной. Резко оборачиваюсь и вижу свое лицо. Свое ли? Зеленые глаза — точно как мои, с золотыми искорками по краю радужки. Точеные скулы и ямочки на щеках при улыбке, которых я так стесняюсь. Черные волосы спадают на плечи мягкой небрежной волной. Так лежали бы мои, если бы я не обесцветила их до белизны. — Мама! — ощущение такое, как будто кто-то ударил под дых. Я словно смотрю на себя, только старше и правильнее, и в ту же секунду мне становится мучительно стыдно за свои белые волосы. Не в ту сторону воюешь, снежинка. Я сжимаю кулаки, с силой вонзаясь ногтями в ладонь. Вика знала. Все знала и молчала. — Моя девочка, — Летиция улыбается светло, никакой тени безумия, только любовь и принятие. — Какая ты взрослая. Я так ждала ее, но совсем растерялась. Стою, смотрю, и не знаю, что сказать — горло сдавило, и все слова испарились. Она ничего больше не говорит, просто смотрит, изучает, пытается запомнить. — Я так тебя люблю, — выдавливаю я сквозь слезы и зажимаю рот обеими руками, чтобы не разрыдаться в голос. Она словно вышла прямиком из рассказов Вики — мягкая, мудрая, но с той самой силой и стержнем, присущими только Одаренным. — Не плачь, — тихо просит она. — Когда вы плачете по нам, у нас идет дождь. — Где? — не понимаю. — Где ты теперь? Она качает головой и улыбается, а я не могу оторвать взгляд от этих ямочек на щеках. Никогда больше не буду их стесняться. Никогда. — Когда-нибудь ты все поймешь, снежинка. Только не ходи за мной, хорошо? Ты должна быть сильнее меня. — Мам, ты о чем? — я делаю маленький шажок вперед. Больше всего на свете мне хочется, чтобы между нами не существовало никакого стекла и круга. Чтобы она вышла из этой рамы и обняла меня так крепко, как только может. — У любви нет срока давности, — продолжает она. — Даже здесь, где нет времени. Помни об этом. Любовь не знает границ, не боится преград, и всегда настигает тебя. Но иногда нужно быть мудрее. Нужно выбирать. Я не знаю, что ты выберешь, могу лишь надеяться, что… — она вдруг замолкает, словно чувствует, что сказала лишнего. — Надеяться? На что надеяться? Что это значит? — я подаюсь вперед, и зеркала вокруг начинают тонко позванивать. — Я люблю тебя, снежинка. Ты — мое главное творение, — говорит она, и между этих слов я слышу то, что страшнее правды. Прощание. — Я всегда рядом, за плечом. Ты только оборачивайся почаще. — Нет… нет, пожалуйста, не уходи! — выкрикиваю я, наблюдая, как ее лицо начинает медленно таять, исчезая с зеркальной поверхности. До гроба и после гроба, — я слышу ее шепот внутри своей головы. Меня захлестывает слепое, безысходное отчаяние, и я тянусь к этому расплывчатому пятну, надеясь успеть хотя бы разок прикоснуться к нему, почувствовать ее тепло. Я делаю шаг, другой, под стопой хрустит соль, а пламя свечей взвивается вверх тонкими, острыми полосками, обдавая мое лицо жаром. — Не уходи! — кричу я в последний раз, и делаю то, чего делать ни в коем случае нельзя — бросаюсь к зеркалу. Воздух вокруг сжимается, будто втягивается внутрь. Я касаюсь пятна ладонью, не замечая, как дрожит пол, как звенит стекло… И все взрывается. Десятки зеркал разлетаются на тысячи мелких осколков, осыпая меня со всех сторон. Рамы выламывает из стен, стекло с грохотом летит в пол, в воздух, в меня. Острые, живые осколки впиваются в кожу. В ушах гудит. Свет рвется вспышками. Все — белое и красное. По щеке течет кровь, но я не чувствую боли. Только странную пустоту. Не ритуальную. Внутреннюю. Что-то внутри меня обрывается, лопается, как леска, и я падаю на пол, ударяясь коленями о деревянный пол. Сознание меркнет, и где-то на его границе всплывает последняя мысль — зеркала разбиты. Я ее больше никогда не увижу. Я уплываю в темноту, а голос мамы все еще звучит внутри: До гроба и после гроба.

***

— Ангелина! Ангелина, очнись! — кто-то трясет меня, хлещет по щекам. Я морщусь, лицо, изрезанное осколками, горит, как опаленное пламенем. Открываю глаза, но изображение никак не складывается, все плывет непонятными кляксами, размывается и никак не хочет фокусироваться. Сколько я здесь пролежала? Я поворачиваю голову туда, где вроде бы было окно. Самого окна не вижу, но и света не вижу тоже. Еще ночь. На голову обрушивается поток воды, я не вовремя вдыхаю и закашливаюсь, отплевываясь. Ледяные струйки текут по лицу, заливаются за шиворот, и я окончательно прихожу в себя. Лицо Вики постепенно проявляется из расплывчатой мути. В руке у нее глиняный кувшин, а на лице калейдоскоп эмоций — от тревожности до ярости. Она вцепляется мне в плечи и сверлит меня взбешенным взглядом, но мне все равно. Мне и самой есть, что сказать, и есть, на что злиться. — Ты умом тронулась? — кричит она, и я понимаю, что никогда раньше не слышала, чтобы она кричала. — Не ори, — шепчу я, протирая глаза. Голова раскалывается, а в теле такая слабость, словно меня прокрутили через мясорубку и наспех слепили обратно. Не тело, а огромная рыхлая котлета. — Встала! Быстро! — она тянет меня за плечо и поднимает на ноги. Опрометчиво, ведь стоять я не могу, и заваливаюсь на нее, цепляясь руками за шею. Мое платье усыпано стеклянной пылью, а лицо и руки в крови. — Да подожди ты, — бормочу я, пытаясь удержать равновесие, и тяну ее за тонкую ткань халата. Она покачивается, но удерживает нас обеих, выравнивает меня и крепко держит за талию. — Что ты тут устроила? — такое привычное шипение, практически родное. Намного лучше, чем крик. — Семейные посиделки, — хихикаю я, как пьяная, переступая с ноги на ногу, и даже не чувствую, как в стопы впивается стекло. Она еще раз встряхивает меня и смотрит в глаза, проверяет зрачки, пальцами пытается стереть капли крови на щеках. Дверь тихо скрипит и в Зеркальный зал проскальзывает Юлик со стулом и стаканом воды в руках. — Ты чего тут забыл? — ощетинивается на него Вика, но видит стул и замолкает, сердито выдыхая через ноздри. Его знание всего наперед нас давно не удивляет. — Ставь сюда. Она осторожно усаживает меня на стул, а Юлик молча вытаскивает из кармана стеклянный флакончик с перекисью и ватные тампоны и протягивает ей. Она осторожно обрабатывает ранки, вытаскивая мелкие кусочки стекла — все пощипывает и я тихо ойкаю, морща нос. — Не ной, — рубит она. — Сама виновата. Все разнесла вдребезги, где я столько зеркал найду? Это же память! — Да иди ты на фиг, — заплетающимся языком выговариваю я, отталкивая ее руку с окровавленным тампоном. — Предательница. — Чего? — она застывает и изумленно смотрит на меня, а я тщетно пытаюсь держаться вертикально. Юлик подносит мне стакан воды и я жадно пью, ощущая, как голова наконец проясняется. — Того! — отвечаю я, вытирая рот рукавом. Картинка вокруг наконец собирается воедино и я вижу все сразу — разъяренную Вику, серьезного Юлика, пустые рамы на стенах, пол в осколках, круг и потухшие свечи. — Ангелина, — говорит она тоном, от которого фонари на улицах гаснут. — Немедленно объяснись. — Я? Объясниться? — закипаю я. — А ты мне ничего не хочешь объяснить? Про Маргариту, например? Или убитую Фаину? Или маму, чьих фотографий нет в доме, а я, оказывается, ее абсолютная копия, только теперь белобрысая? Не туда воюю, а? Ты же все знала! — срываюсь я на крик. Зеркала от него зазвенели бы, будь они целыми. Она поджимает губы и делает шаг назад, принимая поражение. Взгляд ее стекленеет, и я вижу, как крепко она стискивает челюсти, пытаясь удержать себя в руках. Викочка — вечная терпила. — Ты могла умереть, — нарочито спокойно говорит она, но ее кулаки сжимаются, и я понимаю, что она просто пытается перевести тему и уйти от ответа. — У тебя могли быть порезаны артерии. — Да насрать мне! — я вскакиваю со стула и он с шумом падает на деревянный пол. — Лучше сдохнуть, чем жить в этом бесконечном вранье! — Успокойся, — бросает она мне, но это все равно, что кинуть в камин бутылку спирта. — Пошла ты, — меня вдруг начинает разбирать истерический смех. — Сестра, тоже мне. Вечно молчишь и делаешь вид, что меня это все не касается! Молчишь, прячешь, тебе самой не надоело? — Снежинка, — она произносит это почти с мольбой, но я взрываюсь, как сухой порох в замкнутом пространстве. — Не смей, — цежу я сквозь зубы, приближаясь к ней и тыкая ей пальцем в грудь. — Не смей меня так называть. Задолбала меня эта игра в дочки-матери. Иди на хер, Викочка. Иди ты на хер! Я выкрикиваю это с таким отчаянием, что кажется, у меня на секунду останавливается сердце. Я смотрю на нее и Юлика, что сжался в углу, и выхожу из зала. В прихожей хватаю первый попавшийся плащ и ботинки и выбегаю на улицу, исчезая в ночи. Прочь отсюда, из этого чертового дома, из этой опостылевшей мне лжи. Я хотела стать частью семьи, а попала в какой-то кроваво-алкогольный кошмар, единственным утешением в котором была мама. Мама, на которую я так похожа, если бы не эти идиотские белые волосы. Пока они пытались стереть ее из памяти, я стала ее отражением. Треснувшим, но еще живым.

***

Я бегу, не разбирая дороги. Сухая трава хрустит под ногами, царапает щиколотки, цепляется за шнурки. Воздуха не хватает, легкие будто сжались до размеров ореха. Все внутри дрожит, но я бегу. Пока не кончатся силы. Пока не сорвусь в крик. Луна скрыта за плотными облаками, и в Полях темно, хоть глаз выколи. Я задыхаюсь, но продолжаю бежать, загребая руками стылый воздух. На полном ходу оборачиваюсь назад, смотря на удаляющиеся огни дома, и вдруг врезаюсь во что-то плотное. Что-то живое. Меня отбрасывает назад и я падаю, больно стукаясь копчиком о твердую землю. — Ай! — боль пронзает поясницу и я перекатываюсь на живот, тихо поскуливая. Мир вокруг трясется и кружится, все распадается на пятна и темноту. Я поднимаю голову, пытаясь рассмотреть, во что врезалась. Напротив меня на земле кто-то шевелится, шумно дышит, потирает лоб. Я подскакиваю, стараясь не замечать боли в спине и пронизывающего нутро страха. Встретить кого-то ночью в Полях — совсем не случайность. Скорее несчастье. — Ты кто? — громко говорю я, пытаясь придать голосу храбрости. — Назовись! Темная фигура в траве замирает и хрипло отвечает, выдыхая сквозь боль: — Ну охуенно. Ночь, поле, удар в лоб. Спасибо, блять. — Назовись! — повторяю я, не отрывая взгляда от незнакомца. — А еще че сделать? — он переворачивается на бок, устраивается поудобнее, подкладывая руку под голову, и я вижу — парень. Подросток, лет пятнадцати, как я. Одет в какое-то рванье — застиранная рубаха из мешковины, подвязанная бечевкой, льняные брюки в заплатах, потрепанные ботинки. Явно не из зажиточных. Может, фермер из Вторых? Что он тут вообще забыл? — Ты откуда? И что тут делаешь? — я пытаюсь сделать строгий голос, как у Вики, но получается откровенно фигово. Парень заходится смехом, таким заразительным, что я сама невольно улыбаюсь. — Так я тебе и сказал, — говорит он, отсмеявшись. — Кто ж в Полях на такие вопросы отвечает. Ты что, с Луны свалилась? — Да я-то не с Луны, — фыркаю я, скрестив руки на груди. — Я тут живу, вообще-то. А ты вот какой-то… неместный, — я смягчаю фразу, боясь обидеть мальчишку. На Третьих Полях, может, богачей особо и нет, но в такие тряпки точно никто не одевается. Наши фабрики даже для нищих шьют поприличнее, а этот как будто из книжки про Средневековье вылез. — Ой, давай без намеков, чистюля, — морщится он, оценивающе осматривая меня с ног до головы. — Плащ, как у городских, обувка, словно с витрины… Дай угадаю, дочка какого-нибудь чинуши? — А вот и нет! Я, вообще-то, ведьма, — говорю я с гордостью, надеясь, что сейчас он поперхнется воздухом. Но парень вдруг падает на спину и начинает хохотать, да так громко, что я чувствую себя дурой — кто ж всерьез говорит такое первому встречному? — Ведьма, — сквозь смех выдыхает он. — Надеюсь, волшебная палочка у тебя с собой? Я смущаюсь и поджимаю губы, перебирая руками подол плаща. Я, конечно, не робкого десятка, но кому ж понравится, когда над тобой так откровенно смеются? Будь ты хоть сто раз ведьмак. — Хватит ржать! — обрываю я его. — Вставай давай! — А что мне за это будет? — хитро блещут его глаза. — Почет и уважение. Минут на десять, — обещаю я и подхожу ближе, протягивая ему руку. Он пару секунд смотрит, прицениваясь, но все же хватается за мое запястье и встает на ноги. Я с интересом разглядываю его, как редкий экспонат: грязный, наглый, хохочет — прямо сокровище, а не встреча. Невысокий, почти вровень со мной. Волосы небрежными прядками спадают на лоб, и он манерно лохматит их рукой, откидывая назад, но они все равно лезут в глаза. Нос чуть кривоватый, сломанный раза два, не меньше. Глаза только странные — такие черные, как два тоннеля, даже зрачков не видно. — Как тебя зовут? — осторожно спрашиваю я. — Макс, — отвечает он, поднимая с земли холщовую сумку, в которой что-то шуршит и позванивает. — И что, просто Макс? — А тебе мало? — в вопросе звучит явное недоумение. Я пожимаю плечами, отводя взгляд. — А ты кем будешь? — Ангелина, — я засовываю руки в карманы плаща, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Слишком длинно, — заявляет он. — Я буду звать тебя… — Нет, — отрезаю я прежде, чем он успевает придумать что-нибудь идиотское. Может, даже, обидное. — Я ж даже не предложил еще. — Все равно — нет. — Как скажешь, ведьма, — он поднимает руки, принимая поражение. — Что у тебя с лицом? Я касаюсь щеки — липко. На пальцах кровь, руки изрезаны. Ощущения начинают возвращаться в тело медленно, как через ватное одеяло. Я шевелю пальцами в ботинках и чувствую боль от мелкой стеклянной крошки, впившейся в стопы. — Да так… тарелку разбила. Ай, — стоять становится невыносимо и я сажусь обратно на траву, вытягивая ноги. Сидеть тоже больно — спина все еще болит после падения. — И прогулялась по осколкам, — выносит он вердикт, наблюдая за моим скорчившимся лицом. — Тебе-то какое дело? Иди, куда шел, — огрызаюсь я, смотря на него снизу вверх, а у самой уже глаза на мокром месте. — Дура ты, — выдает он, но так спокойно и по-доброму, что я не нахожу ответа. Он присаживается рядом и роется в своей сумке, извлекая оттуда какие-то пузырьки. — Это что еще такое? — с подозрением смотрю я на него. — Помолчи чуток, — не затыкает, а просит. Откупоривает один флакончик, шепчет что-то над горлышком, и оттуда начинает валить пар. Из бездонной сумки появляется кусок чистой белой ткани, которую он прямо руками рвет на несколько лоскутов, и промакивает один из них жидкостью из пузырька. Пахнет травами, похоже на те зелья, что я варю для нашей аптечки. — Ты зельевар? Колдун? — спрашиваю я с интересом. Он не отвечает, тянется к моему лицу и прикладывает к открывшимся ранкам компресс, прижимая его пальцами. Руки у него горячие и немножко шершавые. Ранки совсем не щиплет, наоборот, жжение проходит, и даже кровь останавливается. — Спасибо, — шепчу я, касаясь его пальцев на моей щеке. Он вздрагивает и отдергивает руку так быстро, что я еле успеваю подхватить пропитанный лекарством лоскуток. — Ты чего? — Руки у тебя как лед, — удивленно говорит он. Я пожимаю плечами. Руки как руки, ничего особенного. Вторым лоскутком он осторожно промакивает мне пальцы и костяшки, что-то тихо нашептывая себе под нос на латыни. — В шкаф с посудой ты упала, что ли, — бурчит он. Я даже не замечала, сколько на мне порезов. Он продолжает возиться с тряпочками и флакончиками, а потом вдруг тянется к моим ботинкам и начинает их расшнуровывать. Мое лицо заливается краской и я совсем теряюсь. — Не надо, я сама, — пытаюсь остановить его, но он только отмахивается, бережно снимает с меня обувь, и чуть задирает мне ногу, разглядывая стопы. Я ойкаю и пытаюсь придержать подол платья свободной рукой — слава богу, оно длинное, а то сидела бы тут… Даже сказать стыдно. — Не видно нихрена, — ворчит он и снова роется в сумке, выуживая оттуда маленький фонарик. Садится поудобнее, кладет мои ноги себе на колени и, подсвечивая себе фонариком, аккуратно извлекает стекло из ссадин, складывая его в маленькую кучку на одну из тряпочек. — С собой заберу, выкину в городе. Тут лисы всякие бегают, куницы, — поясняет он, замечая мое удивление. Я киваю и смущенно молчу, пока его горячие пальцы аккуратно касаются моих ног, словно я не человек, а хрустальный сосуд. Мне щекотно, неловко, странно, но почему-то спокойно. Он вытаскивает последний кусок стекла — самый крупный — и я резко втягиваю воздух сквозь зубы, сжимая кулаки. Больно. — Тссс, — Макс наклоняется и дует на рану. — Потерпи немножко, — он не отпускает стопу, свободной рукой берет второй флакон, зубами вытаскивает пробку и осторожно выливает на ссадины прозрачную жидкость. Та обжигает, как спирт, я дергаюсь, но он крепко держит. — Все, все, почти, — бормочет он, не поднимая глаз. — Это чтоб не загноилось. У нас в деревне один поцарапался — потом всю ногу отняло, пока бабка колдовать не начала. Он снова дует, прикрывая рану ладонью от ветра. Я смотрю на него сверху вниз и чувствую, как щемит где-то внутри. От его сосредоточенности, от этой странной заботы, которой мне будто всегда не хватало. — Бабка? Твоя? — невпопад спрашиваю я, хотя полагалось бы сейчас волноваться о себе. — Угу, — кивает он, промакивая остатки снадобья и крови чистым куском ткани. — Все, готово. И компресс с лица можно снять. Я осторожно отнимаю руку от лица и касаюсь того места, куда прилетело разбитое стекло. Кожа гладкая и ровная, словно и не резалась. На ногах и руках тоже не остается ни следа ночного ритуального фиаско. — Вау, — восторженно выдыхаю я. — Что это за составы? Нет, подожди, не говори, я попробую угадать! — Попробуй, — соглашается он, но я вижу, что глаза его поблескивают хитро и недоверчиво. — Так… зверобой и ромашка? — я нюхаю лоскуток и щурюсь. — И… не знаю, мелисса? Или эвкалипт? — Почти все правильно, кроме эвкалипта. Это голубая мята, — с нарочитой важностью отвечает Макс. — Только масло, не настой. Успокаивает, заживляет, смягчает кожу. Для лица — самое то. — Класс! А второй… — я отбираю у него флакончик и снова принюхиваюсь. — Не пойму, как будто чеснок, но какой-то странный, кислый. Прям нос щекочет. И тмин, нет? — Уксус, настоянный на чесноке. И масло черного тмина, — недоверие в глазах сменяется уважением. — А ты неплоха. И правда ведьма. Хоть и угадала всего четыре ингредиента… из двенадцати. — Да ну тебя, — отмахиваюсь я. — Я такое не варю. Только по рецептам, по книжкам, чтобы детям можно было давать. А это зелья как из другой жизни. Ты их сам придумал, да? — У нас не по книжкам варят. У нас — по нужде. А нужда, поверь, зелья точнее настраивает, чем все твои рецепты, — хорохорится он, задирая нос. Выпендрежник. — У вас — это у кого? — спрашиваю я и наблюдаю за его реакцией. Даже бровью не повел. — Ты вообще кто? И откуда? И что тут делаешь? — Э, полегче, любопытная Варвара, — останавливает он меня. — Я тебе всего лишь раны залечил, а не на верность присягнул. И вообще, мне идти надо, так что бывай, принцесса, — он встает и перекидывает сумку через плечо. — И без того потратил на тебя свои бесценные запасы. — А я? — я неуклюже поднимаюсь и подаюсь за ним, сама не зная, зачем. — А мне почем знать? Ты ж бежала куда-то, ну так беги дальше. Только я б все-таки посоветовал вернуться обратно. Тут ночами волки бродят. Вполне могут принять тебя за аппетитный мясной рулет на ножках. — Я не могу вернуться, — качаю я головой. С севера дует ветер и я плотнее запахиваю плащ, обхватывая себя обеими руками, чтоб согреться. — По крайней мере, не сегодня. Он тяжело вздыхает и смотрит на меня с нескрываемым раздражением. — Шел себе спокойно по своим делам, а на голову мне сваливается непомерно наглая ведьма с хорошенькими ножками и запросом на спасение. Такой себе джекпот. Я густо краснею и тихонько радуюсь, что вокруг темно. Может, не заметит. — Пожалуйста, — прошу я. — Я только переночевать. Утром уйду, обещаю! — Черт с тобой, ведьма, — недовольно бурчит он. — Пошли. Я впопыхах натягиваю ботинки, вытряхивая из них оставшиеся мелкие осколки, и завязываю шнурки, пока он не передумал. — А куда? — задаю самый идиотский вопрос из всех возможных и мысленно стучу себя по лбу. — На Кудыкину гору, — он закатывает глаза и корчит такое недовольное лицо, что мне становится стыдно. — На дворец не надейся, принцесса. Я торопливо киваю — да хоть шалаш из еловых веток, только бы не домой — и зачем-то протягиваю ему руку. Он смотрит, хмыкает, но руку берет, и я замечаю, как его снова передергивает от холода моих пальцев. — Прости, — тихонько говорю я. — Они всегда такие. Наверное. — Да я уж понял, — он стискивает мою маленькую ладошку своей горячей пятерней. Ощущения странные — будто током прошибает от локтя до затылка. Я вздрагиваю, но не отнимаю руку. Мне почему-то не хочется. Он тянет меня в другую сторону, не туда, куда шел до того. Я знаю эту дорогу, там лес, куда мы с Юликом ходим за травами, стараясь не заходить далеко. Ориентируемся по солнцу — если перестали видеть свет, пора возвращаться. — Ты живешь в лесу? — Да, — просто отвечает он. — Там тихо и спокойно, если не считать волков. Но я с ними почти подружился. Дальше мы идем молча, постепенно приближаясь к границе леса с Полями. Макс идет уверенно, широким шагом, я же боязливо плетусь следом, крепко держась за него — ночью здесь все-таки довольно жутко. На границе я на секунду останавливаюсь, окидывая взглядом густую линию деревьев. По спине бежит холодок, но Макс идет дальше, и мне ничего не остается, кроме как шагнуть следом. — Не боись, принцесса, — посмеивается он. — Со мной тебя тут никто не тронет. — Да что ты говоришь? — язвительно отвечаю я, а сама стараюсь ступать по его следам. — Всемогущий лесной колдун ведет жертву в свои владения… — Я бы поспорил, кто из нас жертва, — фыркает он, не оборачиваясь. — Налетела, сбила с ног, выпотрошила мои зелья и напросилась в гости. — Скажи спасибо, что не прокляла, — огрызаюсь я, хоть и проклятий-то пока не знаю. Вика не научила. — Спасибо, — его ответ сквозит сарказмом и я тихонько вздыхаю. Препираться с тем, кто явно сильнее тебя — это не с Викочкой спорить, чья очередь мыть посуду, когда у слуг выходной. Моет в итоге Юлик. Мы заходим все дальше в лес, ветви смыкаются за нашей спиной с тихим шелестом, и даже свет редких звезд исчезает в этой давящей темноте. Тропинка узкая, и мне приходится идти чуть боком, чтобы не выпускать его руку. Слева и справа колючий хаос: сучья хлещут по плечам, цепляются за край плаща, один раз что-то царапает щеку. — Далеко еще? — спрашиваю я устало. Ушибленный копчик начинает ныть, а глаза сонно пощипывает. — Еще пара минут. Не ной, ведьма. — У меня вообще-то имя есть, — ворчу я, уворачиваясь от колючего кустарника. Макс вдруг резко останавливается и я чуть не впечатываюсь носом в его спину. Он отгибает крупную еловую лапу и протаскивает меня на небольшую полянку, в середине которой стоит покосившаяся избушка. Я моргаю — то ли правда, то ли сон. — Это что, твой дом? — Ага. Проходи, — он отпирает дверь большим ключом, подталкивая ее коленом, и исчезает в темноте, чтобы через пару секунд вновь проявиться в тусклом свете подвешенной под потолком лампы. Я боязливо перешагиваю порог, оказываясь в тесной комнатке, большую часть которой занимает сложенная из грубого камня печь с потеками глины на стенках. На криво сколоченных полках ровными рядами стоят разнообразные баночки и бутылочки со снадобьями, стопки чистых тряпочек, тщательно перевязанные пучки трав и свечи разных форм и размеров. У окна — массивный стол с колченогой лавкой, одну из ножек которой подпирает сложенный во много раз кусок пергамента. — Ты один здесь? — я оглядываюсь вокруг, замечая разные странные детали — над дверью висит узел из красной и белой нити, а на подоконнике стоит горшок с геранью, заботливо подвязанной бечевкой к тонкой чурочке, воткнутой в землю. — Почти. По углам бесня порой бегает, ты не обращай внимания. — Какая еще бесня? — пугаюсь я, делая шаг к двери. — Да обычная. Лесная. Шумит, шепчет, ржет над каждым твоим шагом. Главное — не разговаривай с ней и не подкармливай. А то потом не отвяжется, — лениво говорит он, а у меня по коже ползет морозец. Хочется вернуться, но стыдно — я же ведьма. Вроде как. Он разжигает печь, подкидывая дрова, и пламя начинает жадно облизывать сухие поленья. Я сажусь на покрывало у стены, натягиваю плащ на колени. Макс ставит на огонь старый, облезлый чайник, засыпая внутрь какие-то травы. Он тихо гудит, нагреваясь, дрова уютно трещат в печи, и я испытываю странное умиротворение. Я в глухом лесу, у черта на куличках, в темной избушке с незнакомым человеком, но мне так хорошо, как никогда. Я прикрываю глаза и наконец расслабляюсь. Впервые за этот бесконечный день. — Держи, — Макс трогает меня за плечо и протягивает алюминиевую кружку с травяным отваром. Я благодарно киваю, обхватываю пальцами теплый металл и делаю небольшой глоток. Лимонник, вербена и снова мята. Вкусно. И боль в спине проходит. — Есть хочешь? — спрашивает он, и я хочу отказаться, но живот предательски урчит, вгоняя меня в краску. — Понял. Рябчиков в шампанском не обещаю, но что-нибудь придумаем. Он кидает на очаг небольшой котелок, льет воду из бурдюка и прикрывает крышкой. Ловко залезает на печь, под самый потолок, и снимает оттуда нитку с нанизанными на нее сушеными грибами. — Белые, между прочим. Не хухры-мухры, — хвалится он. — Сам собирал. Грибы отправляются в деревянную миску, в которую он плещет немного горячей воды из котелка. В котелок же сыплет пару пригоршней крупы и крупную соль. — Будет тебе ризотто по-колдунски. Из пшенки и боровиков. — Я такая голодная, что и сушеных бы погрызла, — бормочу я, глотая обжигающий травяной чай. — Ну нет, пока я тут шеф-повар, ты ешь по-человечески. Запаренные грибы он быстро режет кривым ножом на кусочки и отправляет к тихо ворчащей в котелке каше, приправляя какими-то травами из разных баночек. По избушке разносится приятный аромат и мой желудок сжимается, издавая такой звук, что Макс поворачивает голову и многозначительно хмыкает. Я втягиваю голову в плечи, как кошка, пойманная на воровстве, но продолжаю вдыхать запах, будто он может насытить сам по себе. Минут через десять он осторожно снимает котелок с огня, раскладывает по тарелкам рассыпчатую кашу и зовет за стол. Глиняные миски со сколами по краям, вытесанные вручную деревянные ложки — Викочка бы упала на месте со своей зацикленностью на чистоте и порядке. Мне на фарфор и вензели на столовом серебре плевать чуть более, чем полностью, поэтому я торопливо поглощаю кашу, почти не жуя. Горячо, солоно и пряно — больше мне и не надо. И, если честно, очень вкусно. Миска понемногу пустеет и меня начинает клонить в сон. Последнюю ложку я доедаю уже с полу-закрытыми глазами. — Не спи за столом, принцесса, — Макс убирает посуду в маленькую раковину в углу и помогает мне подняться с лавки. — Пойдем, уложу тебя. Я бреду за ним, клюя носом. Макс открывает небольшую дверцу и проводит меня в жилую комнату. Низкий потолок, под которым протянуты нитки с сушеными травами и грибами, в углу примостился перекошенный платяной шкаф. Большая кровать у стены, аккуратно застеленная толстым лоскутным одеялом. Рядом треснутый табурет с керосинкой — фитилек подкручен на минимум, света ровно столько, чтобы не споткнуться. Макс помогает мне снять плащ, усаживает на кровать и снова снимает с меня обувь, не говоря ни слова. У меня нет сил возражать и я падаю лицом в подушку, чувствуя, как меня накрывают тяжелым, прохладным одеялом. — Спи, Ангел, — этих слов я уже не слышу, но ощущаю, как горячие пальцы нежно касаются моего лица, прежде чем я отключаюсь.

***

Я не очень люблю солнце. И утро. Это мое нелюбимое время дня — слишком светло, слишком жарко, слишком… Для меня все, что не темнота — все “слишком”. Тонкий теплый луч щекочет мне нос и слепит глаза даже сквозь веки, и я ворочаюсь, зарываясь носом в мягкую перину в попытке урвать еще пару мгновений сна. Скоро зайдет Вика и начнет будить меня мерзейшим образом — распахнет шторы и украдет одеяло. — Доброе утро, принцесса, — раздается откуда-то сбоку. Я пугаюсь, дергаюсь и вдруг падаю на пол, запутавшись в плотном одеяльном коконе. Я жмурюсь, потираю глаза и широко зеваю, наблюдая за плывущей перед глазами картинкой, что так не похожа на мою привычную комнату с тяжелыми портьерами, пушистым ковром и камином с резными полочками. Деревянный сруб с торчащей из швов сухой паклей, мутные окна с мятыми, но чистыми занавесками, а на полу — медвежья шкура. Я испуганно таращусь на нее, моментально проснувшись. Макс сидит на низенькой лавке с точильным камнем в руках и водит по нему длинным лезвием ножа так усердно, что искры летят. — Не бойся, она не кусается. Больше не кусается, — уточняет он, трогая лезвие пальцем. — Ага, — бормочу я, выпутываясь из одеяла и вставая. — Где тут умыться можно? — Кровать застели, — велит он. — Тут тебе не дворец с прислугой. Я поджимаю губы и старательно заправляю постель, подтыкая уголочки. Даже взбиваю подушки, как всегда делает Еремей. В сознании неспешно появляется мысль — тут всего одна кровать, где он спал-то? — А ты, — я заикаюсь, а щеки и уши начинают пылать. — Ты где спал? — На печке, — он смотрит на меня, как на дуру. — А где еще-то? Я быстро отвожу взгляд и поправляю подушки, делая вид, что это ужасно важно. За спиной раздается тихий смех и я чертыхаюсь про себя, не находя сил повернуться. — Хорошего же ты обо мне мнения, принцесса, — тянет он, поднимаясь с лавки. Я не отвечаю и еще раз провожу рукой по одеялу, расправляя мелкие складки. — Пойдем. Завтракать будешь? — Буду, — я встряхиваю головой, словно это может помочь избавиться от неловкости, и иду за Максом. — Вода в рукомойнике. Теплая, — он указывает рукой на раковину, над которой висит какая-то странная штука. — Это что? — я подхожу к странному металлическому цилиндру со свисающим из него штырьком. — Как этим пользоваться? — Да, во дворцах таких технологий и не видали, наверное, — он закатывает глаза и демонстративно касается штырька, утапливая его вглубь цилиндра, и из отверстия льется вода. — Стихийная магия. — Да прекрати ты, — огрызаюсь я, набирая полные ладошки воды и умывая лицо. — Я не во дворце живу. И хватит меня принцессой звать. — Сколько у вас комнат в доме? — вдруг спрашивает он и я на несколько секунд задумываюсь, пытаясь подсчитать в уме — пять спален в западном, шесть в восточном — те, что остались после перестройки, три зала, библиотека… Из раздумий меня вырывает его смех и я понимаю, что вляпалась. Он даже не ждал ответа. Просто ждал, когда я начну считать. Я рывком распрямляюсь, лицо горит. — Ну и что? — бурчу я. — Это дом, а не дворец. — Конечно, конечно, — кивает он с самым честным выражением лица, какое только может изобразить человек, которому наплевать. — У меня тут тоже своего рода дворец. Только курьих ножек не хватает. Я сердито смотрю на него, покатывающегося со смеху над “принцессой” и понимаю, что почему-то совсем не могу на него злиться. Белозубая улыбка, всклокоченные вихры и маленькая родинка над бровью. Я отвожу глаза, потому что чувствую — если смотреть еще чуть-чуть, начну улыбаться. А этого он не заслужил. — Вытрись хоть, — подает мне старенькое, но чистое полотенце. — Слышал, во дворцах водой не умываются, она — какой ужас — сушит кожу… Я молча вытираю лицо и руки, вешая полотенце на крючок возле рукомойника. Макс уже копошится у печки, ставит на огонь тяжелую чугунную сковороду, снимает с веревки под потолком какой-то бумажный сверток. Я тихонько сажусь за стол, подпирая подбородок рукой, и наблюдаю за тем, как он готовит. В сковороду отправляются четыре яйца — странные, с голубоватой скорлупой, явно не куриные. Из бумажного свертка он извлекает кусок вяленого мяса и ловко строгает его на тонкие лепестки тем самым ножом, что точил недавно. К яичнице добавляет все те же травы, что вчера в кашу, и накрывает ее крышкой. Роется в ящиках за печкой и достает — внезапно — помидор. Настоящий, красный, с гладкой кожицей. — Ты что, и помидоры тут выращиваешь? — прищуриваюсь я. — Ну вот еще. Рыночный торговец отвернулся. Я — нет. Баланс, — коротко хохочет он, кромсая овощ на неровные куски и закидывая его в сковородку. Яичница аппетитно шкворчит на сковороде, а я сижу за столом и не могу понять, меня это восхищает или пугает. Пятнадцатилетний мальчишка — один, в лесу, без взрослых, без правил, но с магией и каким-то своим отлаженным порядком даже на кривых и косых полках. Он ставит передо мной тарелку с яичницей и аккуратно разложенными по краю тарелки ломтиками мяса. Кладет вилку и кусок ржаного хлеба. — Нож только охотничий есть, — поясняет он, но я мотаю головой и вцепляюсь в трехзубую вилку. Вкус у мяса странный, пряный и насыщенный, но какой-то дикий. — А это… кто? — выдаю я, с усилием проглатывая кусочек. — Чего? А… медвежатина, — буднично отвечает Макс, садясь и придвигая к себе тарелку. — Старый, зараза, долго вялить пришлось, чтоб запах отбить. Шкура на полу тоже его. Наверное, на моем лице отражается что-то такое, что он торопливо поясняет: — Я его не забивал. Знакомый подогнал, как плату за помощь, — как будто меня это может успокоить. Я киваю и к мясу больше не притрагиваюсь. — Яйца утиные, если что. Тут пруд рядом. Вкус у них, почти как у куриных, только жирнее. Я макаю кусочек хлеба в желток, подцепляю вилкой помидор и отправляю в рот. Необычно, но мне нравится. Макс ест быстро, почти не жуя, взгляд у него отсутствующий, как будто голова занята чем-то другим. Я стараюсь есть аккуратно, не чавкать, не шуметь, не показывать, что все вокруг все еще кажется мне непонятным и непривычным. Пока он доедает, я изучаю комнату при дневном свете: у двери гвоздями прибиты к стене звериные шкурки, в углу сундук, подозрительно похожий на те, в которых мы храним закопанные деньги, рядом — удочка, сети и веревки. Все говорит о том, что это его дом. Он здесь живет. Один. И ему не пятнадцать в моей голове, а ровно столько, сколько нужно, чтобы выжить. Я отгоняю навязчивую мысль про сундук — Вика бы заметила, если б что-то украли. Да и на такую находку он жил бы безбедно до конца своих дней. — Не крал я его, — вдруг ровно говорит он, кладя вилку, словно мысли мои прочитал. — Нашел у разрытой ямы, с прогнившей крышкой. Забрал, починил. Сто рублей на дне, как бонус. Я косо гляжу на него и понимаю, что он знает правду про сундуки, но чувствую — не врет. Помидор, может, и стащил, а сундук не тронул бы. И я верю. — Как ты тут вообще оказался? — мое любопытство сложно сдержать. И так терпела с ночи. — Кочевал. Пришел в начале осени, нашел дом, обустроил и остался. — Но почему здесь? — червячок сомнения заворочался в глубине сознания. — Здесь воздух магией дышит, — такой размытый ответ меня не устраивает, но я вижу, что правды он мне не скажет. По крайней мере, пока что. Решаю не наглеть — меня приютили, обогрели и накормили, лезть в душу как-то неприлично. Сижу, ломая хлеб пальцами, и прокручиваю в голове события прошедшей ночи. Ритуал, зеркала, свечи, осколки под кожей, хруст в ушах, запах паленого воска. Орущая Вика… Вика! Я подскакиваю со скамьи и оглядываюсь в поисках плаща. — С тобой все в порядке? — интересуется Макс, дожевывая мясо. — Меня же ищут, — я говорю это больше себе, чем ему. — Она же с ума там сходит, наверное. Он не удивляется и не задает вопросов, просто встает и идет в комнату, возвращаясь оттуда с моими вещами. Я быстро обуваюсь и накидываю плащ, пытаясь застегнуть его трясущимися руками. — Ну, не нервничай, принцесса, — Макс накрывает мои руки своими, терпеливо продевая пуговицы в петли. Пальцы у него теплые, уверенные. Я смотрю, как он ловко справляется с застежками, и пытаюсь успокоиться. — Спасибо, — говорю я на выдохе, а внутри все переворачивается и подпрыгивает. Он накидывает на плечо сумку, кивает на дверь и коротко бросает: — Пойдем. Провожу тебя.

***

За всю дорогу до дома мы не обменялись ни одним словом. Он ведет меня по той же тропинке, и я ощущаю каждый поворот в теле, каждый сбой в дыхании, каждый участок, где шаг становится труднее, потому что земля рыхлая или корни слишком близко. Кажется, будто я возвращаюсь не к Дому, а к тому месту в себе, которое раскололось, когда я ушла. Мы пересекаем Поле и я вижу то место, где мы оба упали — примятая трава, валяющаяся пробка от зелья, зацепившаяся за сухой кустик белая тряпочка. Макс останавливается, подбирает мусор, прячет в сумку и мы идем дальше. Молча. Высокие, кованые ворота Дома с гербом посередине и бетонными колоннами вырастают внезапно, молчаливо напоминая, кто я и откуда. Макс тихонько присвистывает, оглядывая открывшуюся перед ним картину. — Да, принцесса, это и правда не дворец. Скорее, замок, — в его голосе нет прежней язвительности, я различаю скорее… сочувствие? — А какая разница? — не понимаю я. — Дворец — это про роскошь. А замок — про заточение, — он говорит это, как нечто само собой разумеющееся, но эти слова пронзают меня стрелой. Слишком точно. И очень больно. То, чего я хочу — семья, тепло, звонкий смех и праздники — это дворец. То, что у меня есть — угрюмая сестра, мертвые родители и разбитые зеркала — это замок. Так просто и в то же время так сложно, если я не поняла этого до того, как Макс заговорил. — Наверное, ты прав, — бормочу я, смотря на герб практически с ненавистью. — Я здесь скорее пленница, чем хозяйка. Но я это изменю. Мы стоим и молча смотрим на громаду Дома, возвышающуюся над нами. Он поворачивается ко мне и тихо спрашивает: — Мне уйти? — Нет, — почему-то горло перехватывает от одной только мысли, что он исчезнет. — Побудь еще немножко. Ворота распахиваются и я делаю первый, тяжелый шаг. Ощущения, что я вернулась домой, не возникает, но это меня скорее подстегивает, чем отталкивает. Я — будущая Глава, я знаю это сызмальства. Не Вика, а я. А значит, я буду решать, каким будет этот Дом. И если он — замок, я превращу его в дворец. Я расправляю плечи, сводя лопатки до боли, и иду по двору. Макс неуверенно следует за мной. Дверь открывается и по крыльцу вниз сбегает Вика. Бледная, с кругами под глазами, все в том же халате, что ночью. Видит нас двоих и останавливается, переводя взгляд с меня на Макса и обратно. — Поведение, достойное будущей Главы, — произносит она неожиданно холодно, и я впадаю в ступор. Я ожидала криков, упреков, и — может, это наивно — объятий. Никак не оценки. Не этого “достойно”, как будто я не человек, а роль. — Манипуляция, — вполголоса говорит Макс, словно по одной фразе понял, о чем речь, и мое сознание в секунду проясняется. Будущая Глава. Да. И что? Только мне решать, какой я буду. Уж точно не Викочке. — Не знала, что для Глав пишут инструкции, — четко выговариваю я, смотря ей прямо в глаза. — Или ты еще что-то от меня скрываешь? Укол попадает точно в цель и она морщится, отводя взгляд. Так-то. — Всему свое время, — говорит она фразу из моего детства, и я вспоминаю пропавший дневник. Мысленно закатываю глаза — мир рухнет, если она скажет что-то честно и без тумана. — Я сама решу, какое сейчас время, — парирую я и делаю еще несколько шагов вперед. Макс продолжает идти за мной, хотя я чувствую, что ему это все не по нраву. Мы сверлим друг друга взглядами, не моргая, и Вика впервые не выдерживает игру — отводит взгляд и смотрит на Макса. Я знаю, что сейчас будет. Переведет стрелки, как обычно, когда не знает, что сказать. — Это кто? — она вскидывает бровь и упирает руки в бока. — Макс, — просто отвечаю я, не давая никаких пояснений, и обезоруживающе улыбаюсь. — Какая прелесть, — Вика прищуривается, разглядывая Макса. — Младшенькая убежала в Поля и вернулась с болотным хмырем в лохмотьях. Этого-то нам в Доме и не хватало. — Не смей, — шиплю я, вставая между ними. Мне плевать, во что он одет и как выглядит. — Он не бросил меня в Полях, хотя не знал, кто я такая. А ты знала. И все равно не пришла. — Принцесса, я и сам могу за себя постоять, — подает голос Макс. — Молчать! — мы с Викой взрываемся синхронно, и он втягивает голову в плечи с таким выражением лица, словно сам не понял, зачем вообще открыл рот. Внутренняя сила, которая раньше была только моей, начинает прорастать сквозь меня. Желания и мысли, нашептанные в тишине комнаты под тяжелым балдахином, принадлежавшие только мне, начинают наконец оформляться в слова и действия. — Помнишь, что Юлик сказал, когда пришел? Ты душишь. Клан должен жить и дышать, а ты душишь! — я бесстрашно наступаю на нее и впервые вижу, как она пятится. — Я хочу семью. Я хочу вырваться из этой пыли и паутины, я хочу, чтобы Дом дышал! Хватит с меня твоих тайн и пряток! Папа решил, что Главой буду я — значит, так и будет. И ты примешь мои решения, хочешь ты этого или нет. Она впечатывается лопатками в дверь, смотря на меня со смесью тревоги и… восторга? Не понимаю. Рука ее скользит в карман и она вынимает оттуда что-то маленькое и блестящее и протягивает мне. — Держи, снежинка. Это твое, — на ладони лежит небольшой серебряный кулон. Я оглядываюсь на Макса в поисках поддержки и он кивает. Подхожу ближе и беру вещицу. Жму на крохотную защелку и кулон раскрывается, являя на свет вклеенную внутрь фотографию. Мама. Со мной на руках — совсем малышкой, со смешной шапкой темных кудрей и широкой улыбкой. Я поджимаю губы и делаю глубокий вдох носом. — Ты готова, — шепчет Вика, касаясь моего локтя. — Почему? — мои глаза блестят от слез, а пальцы судорожно сжимают холодный металл. — Почему ты молчала? — Пообещала папе, — признается она. — Мы хотели, чтобы у тебя было нормальное детство… насколько это возможно. Без кровавых призраков и семейных трагедий. Прости меня. Она раскрывает руки и я падаю в ее объятия. Мне больно, обидно, страшно, но хорошо одновременно. В груди разливается тепло от ощущения, что меня, наконец, приняли. Что я не одна. Все будет по-другому теперь, я это знаю. — Макс! — я оборачиваюсь, и мой голос обрывается, потому что двор пуст. Я в панике бегу к воротам, но за ними тоже никого нет. — Он ушел, — Вика идет за мной. — Не переживай. Если ты захочешь, он вернется. — Откуда ты знаешь? — Я видела, как он на тебя смотрит, — улыбается она. — А еще я знаю, на что способна Глава Клана. Я сжимаю кулон в руке и поворачиваюсь к дому. Макса нет, но я знаю: он придет. Когда будет нужно. Теперь — моя очередь держать Дом.

***

Хроники Клана Третьих Северных Полей 12 мая 7681 г. от начала Летосчета Архивариус: Юлий Непомнящий Событие: В ночь на указанную дату в Зеркальном зале зафиксировано проведение несогласованного ритуала Vocatio Lineae. Действие совершено без согласования с Хранительницей Равновесия. Призваны по линии Рода — Маргарита, Бенедикт, Фаина, Летиция. Фиксация последствий: Ритуал завершен с нарушением структуры и пробоем зеркального круга, что свидетельствует о ритуальной несостыковке. Считается проведенным с отклонением от допустимого протокола. Ангелина: без сознания, множественные порезы, резкое падение энергетической проводимости. Особые примечания: Зафиксирован контакт будущей Главы с внешним носителем. Контакт произошел за пределами Дома, в непосредственной близости к Полям, после завершения ритуала с ошибкой. Сторона не идентифицирована, след магический. Реакция Порога подтверждена. Поведение носителя — неагрессивное, сопровождающее. Возможное имя — Максим. Оценка: Ритуал признан аварийным, но результативным. Фиксация по линии крови подтверждена. В истории Клана Третьих Северных Полей прецедент аналогов не имел. Вмешательство извне не планировалось. Последствия не поддаются оценке. Рекомендации: — закрыть Зеркальный зал до стабилизации — зафиксировать внешний контакт в хранилище Внутренней Памяти — инициировать проверку порогов по периметру Полей Конец записи.