Тринадцатый час

И никогда Никогда не закончится лето Не спи до заката Танцуй до рассвета

Времена Пробегут мимо нас незаметно Оставим на завтра Все мысли об этом

Marytale — Лето

Со злополучного ритуала прошел месяц. С тех пор Вика стала смотреть на меня иначе. Все еще строго, но с доверием и молчаливым признанием. И — совсем немного — с тревогой. Перестала спорить со мной, когда я упрямо гнула свое, и даже помогла мне перекрасить волосы в темный. Мы ничего не обсуждали, хотя обе понимали, что произошло. Каждая по своему. Зеркала заменили, Юлик внес новую запись в Хроники, и жизнь потекла своим чередом. — Ну что, раз уж ты у нас теперь взрослая, вот тебе новые обязанности, — одним утром Вика входит в мою комнату со стопкой бумаг. — Чего? — я сонно потираю глаза, зевая во весь рот. — Какие обязанности? На мне и без того сбор трав, зелья, изготовление свеч и амулетов и помощь тем, кто за ней приходит. Что она еще там придумала? — А ты думала, быть Главой — это праздник? — фыркает сестра, обрушивая бумаги на стол с глухим стуком. — Тут договоры на поставки сырья. Надо их разобрать, отсортировать по поставщикам и подшить каждый в свою папку. Я уезжаю на фабрику. Все подпишу, когда вернусь. — Вииииик, — стону я, закапываясь в подушки. — А чего-то поинтереснее не нашлось? — Например? — и опять эта ее недовольная гримаса, в которую так хочется кинуть ботинком или книгой. Жаль, что под рукой их нет. — Как вдохновенные речи толкать, так ты первая. А как работать, так под подушку прячемся? — Ладно, — бурчу я, высовывая нос из-под одеяла. — Можно я хотя бы позавтракаю? — Пока ты дрыхла, Юлик слопал всю овсянку, — сообщает она. — Остались только вареные яйца. — Фу, — морщусь я. Ненавижу вареные яйца. — Юлик же не любит овсянку. — Еремей придумал добавлять ему туда калину. Ест, аж за ушами трещит. — Офигенно, — вздыхаю я. — Ну бублики-то хоть остались? Я же заказывала позавчера. — Я съела последний, — виновато признается Вика. — Прости. — Просто блеск! — возмущаюсь я. — Главу в этом доме ни во что не ставят. — Не выпендривайся, Глава, — обрубает меня сестра. — Попроси Еремея сделать омлет, уж тебе-то он не откажет. И составь меню на три дня. — Ладно, — я вылезаю из-под одеяла, свешивая ноги с кровати. — Еще указания будут? — Будут. Не путайся под ногами, — бросает она, выходя из комнаты. — И я тебя люблю, — я закатываю глаза и встаю, направляясь в сторону ванной. В том году нам всем отстроили по личной уборной, чтобы не занимать очередь и не ругаться. Юлик любит плескаться в душе по два часа, раздражая Вику, которая сама может валяться в пене весь вечер. Мне, если честно, пофигу, я больше двадцати минут там не провожу. Но все-таки удобно. Поспешно чищу зубы и умываюсь, расчесываю волосы, надеваю новое платье из белого шитья. Обычно июнь в Полях холодный, но сегодня термометр зашкаливает — 25 градусов. Хороший повод надеть что-то летнее. Смотрю на себя в зеркало пару секунд и решаю добавить пару штрихов — тушь на ресницы и блеск для губ. Я же теперь взрослая. Вроде как. Еремей без всяких возражений кивает на мою просьбу приготовить омлет. Я сижу в столовой, перелистывая принесенные Викой бумаги. Ткани, металлы, продукты питания, кожа… Я и не подозревала, что мы столько всего производим. Передо мной опускается чашка какао и тарелка с омлетом, томатами и — только не это! — вяленым мясом. Меня аж передергивает. — Это что? Кто? — выдыхаю я, замирая. — Вчера на рынке попалась медвежатина, — с поклоном отвечает Еремей. — Молодой хозяйке нужно есть мясо. Я смотрю на тарелку, как будто она с глазами. Спина и руки покрываются крупными мурашками. Я почти перестала вспоминать то утро в избушке, нехитрый завтрак и руки, что застегивали пуговицы моего плаща. Почти. — Не надо мне такого… За омлет спасибо, — смягчаюсь я, беря в руки вилку. — Ветчина бы сгодилась. — Ветчину съел молодой господин, — извиняющимся тоном произносит он. — Мы на это не рассчитывали. — Да ладно уж, — вздыхаю я, отпивая какао. — Юлик у нас непредсказуемый. То капуста, то ветчина. Еще и овсянку мою сожрал. Еремей снова кланяется и уходит обратно на кухню, а я с тихим вздохом вонзаю вилку в омлет. Макс за месяц не объявился. Я помню дорогу до его дома, но потревожить не решаюсь, хотя чувствую странную тягу. Один раз я уже почти дошла до опушки. Подошла к границе, за которой начинается лес, но повернула обратно. Как-то это глупо. Вдруг он не обрадуется? Вика сказала, что он вернется, и я ей почему-то верю. Завтракаю в тишине, отодвинув бумаги. К мясу не притрагиваюсь — ну не мое, хоть убей. Говядина или курица еще туда-сюда… И правда, принцесса. Позавтракав, я собираю бумаги в охапку и выхожу в сад. Надо же как-то совместить приятное с полезным. Совсем не хотелось бы проводить такой теплый и солнечный день в четырех стенах. Иду между яблонь с мелкими завязями и цветущим жасмином, от которого тянет легким, сладковатым ароматом. Где-то там, в глубине, между двух вишневых деревьев, висит гамак, который много лет назад подвесил для нас папа. Вика, как всегда, воротит нос и заявляет, что она слишком взрослая, чтобы качаться в гамаке, когда я зову ее отдохнуть в саду. Юлику такие развлечения в принципе чужды. А я вот люблю развалиться под солнышком и, прикрыв глаза, слушать стрекот насекомых и шум ветра в ветвях. Все как-то сразу проясняется. Я обхожу куст сирени, сворачиваю к старой тропинке между вишнями и замираю. Гамак покачивается. И совсем не от ветра. — Привет, принцесса, — раздается знакомый голос, и я вижу босые ступни, свисающие с края гамака. — Макс? — я медленно приближаюсь к нему и от неожиданности даже встаю на цыпочки. — Нет. Просто ты перегрелась, а я — галлюцинация. Еще пару шагов и я вижу его — расслабленного, с усмешкой и растрепанными вихрами. С усилием сдерживаю порыв рассмеяться и щурюсь, с жадностью вглядываясь в загорелое лицо. — Ты как сюда попал? — Впустили, — коротко отвечает он, не смотря на меня, и перегоняет травинку из одного угла губ в другой. — Кто? — удивляюсь я. Викочка устроила бы целый концерт из такого визита. — Какой-то чудик с татуировкой на лбу. Назвал меня “внешним носителем” и ушел. Я вообще… что это значит? — А, Юлик, — улыбаюсь я. — Не обращай внимания. Я его тоже не всегда понимаю. Это наш Архивариус. — Кто-кто? — Архивариус, — я хихикаю, прикрывая рот рукой. — Ведет Хроники. Ну, там, что произошло за день… Кто что делал, какие последствия, и так далее. — Какие ж вы странные, — закатывает глаза Макс. — Что тут делать-то, во дворце? Есть устриц и пить вино? — Никогда не пробовала устриц, — признаюсь я. — А вино мы пьем только на Новый Год. Вика всегда ворчит, что я еще маленькая. Разрешает только один бокал. — Ну и скукотища, — тянет он, откидываясь назад. — Я-то думал тут балы да вечеринки… Макс бросает на меня быстрый взгляд и вдруг меняется в лице. — А что с волосами? — А что с ними? — хмурюсь я, цепляя локон у лица. — Они ж белые были. — Ну… были да сплыли, — уворачиваюсь я от ответа. Я и думать об этом забыла. — Так даже лучше, — усмехается он, не сводя с меня глаз. — Тебя спросить забыла, — огрызаюсь я, садясь на траву и опуская рядом документы. Приятно, конечно, но ему об этом знать необязательно. — Мне вообще-то работать надо. — Ах да, прошу прощения, — хохочет он. — Глава Клана и все такое. Я устало вздыхаю, раскладывая бумаги перед собой. — Ты зачем пришел-то? Надо мной посмеяться? — Нет, — внезапно серьезно отвечает он. — У меня для тебя подарок. — Какой? — я чувствую, как лицо и шея начинают предательски гореть, выдавая мое смущение. Надо как-то научиться держать себя в руках… Он молча лезет в карман, что-то достает и быстро перекладывает из одной руки в другую, слегка отвернувшись, чтобы я не подглядела. Вытягивает ко мне оба кулака и спрашивает: — В какой руке? Я хмыкаю. Дешевый фокус, с ведьмой такое не прокатит. Провожу рукой над его пальцами и сосредотачиваюсь. Считать энергию вещи, зная теорию, сможет даже ребенок. — В правой, — с хитрой улыбкой отвечаю я, легко касаясь кулака пальцем. Он раскрывает ладонь. На ней лежит маленькая речная жемчужина. Неровная, с ребристой поверхностью, с легким розоватым отливом. — Уважаю, — он склоняет голову в легком поклоне и я вижу, что в глазах пляшут чертенята. — Так это подарок или проверка? — спрашиваю я, но все же беру. Она чуть теплая, шероховатая с одного бока. Не идеальная, зато настоящая. — Одно другому не мешает, — Макс подмигивает и снова откидывается назад, слегка раскачиваясь. Я продолжаю перекатывать жемчужину между пальцев, наблюдая за отражающимся в ее круглых боках солнцем. Необычный подарок. Я-то привыкла, что мне дарят книжки или сшитую по фигуре “вещь, в которой ты наконец выглядишь прилично”. Угадай, от кого. Юлик на последний Новый Год подарил шкатулку и попросил не открывать ее год. Сказал, что если открою раньше — все исчезнет. Не подарок, а издевательство над моим любопытством. Пришлось закинуть ее на чердак, чтобы не мозолила глаза. — Спасибо, — я вспоминаю о хороших манерах. — Она очень красивая. Макс фыркает и продолжает раскачиваться в гамаке, закинув руки за голову. — Можешь ее в зельях использовать. В приворотных, например. Или в защитных — можно растолочь в пудру, смешать с солью и нанести по границе, если кто-то ломится в дом не через дверь. В зеркала часто лезут всякие. У меня их потому и нет. — Не нужны мне приворотные зелья, — я машинально распускаю собранные в хвост волосы и прячусь за ними, как за занавесом, чувствуя, как пылают щеки. Жемчужина понемногу теряет тепло его руки и становится холодной, словно ее только из реки вытащили. — Где ты ее взял? — решаю немного перевести тему. — Рыбачил. Поставил сети и решил полазить по берегу, собрать ракушек, — он продолжает пожевывать травинку. — Мясо у них не особо съедобное, зато перламутр с раковин полезен. Я его в исцеляющие зелья добавляю. Распотрошил несколько штук и нашел ее. Подумал, что тебе понравится. Я растерянно смотрю то на него, то на жемчуг в ладони. Сбежал, месяц не появлялся, а тут вдруг заявился. Да еще и с подарком. И как это понимать? — Ты странный, — заявляю я, пряча жемчуг в карман платья. — И почему же? — его лицо вытягивается в изумлении и я не сдерживаю смешок. — Потому что я так сказала, — обрубаю я и переключаюсь на бумаги. — Хватит болтать. Мне Вика голову открутит, если я эту белиберду не закончу. — Хочешь, помогу? — он свешивает ноги с гамака и спускается ко мне на траву. — Так, что тут у нас? Ага… поставка льна и хлопка со Вторых, кожа из-за Перепутья, ценные металлы с Равнин, — бумаги ложатся в три аккуратные стопочки. — Так, Ангелина, Глава Клана… где тут печать ставить? Сейчас сам все подпишу. — Не вздумай! — смеюсь я, отбирая у него бумаги. — У меня еще нет права подписи, я же несовершеннолетняя. Вика потом все подпишет. — Я думал, ты за месяц тут уже свои порядки навела, хозяйка, — язвит он, продолжая копаться в документах. — Да если бы, — я вздыхаю, распихивая бумажки по папкам, и карандашиком подписываю сверху поставщиков. — В этом доме все решено за меня, кажется, еще до того, как я родилась. — А родители что? — Макс протягивает мне очередной договор. — Нет их, — голос сам срывается на шепот. Я отворачиваюсь, крепко зажмуриваясь, чтобы слезы не потекли. — Мама умерла, когда мне было три. Папа умер шесть лет назад. — Прости, — горячие пальцы ободряюще касаются моей ладони. Я вздрагиваю и отчаянно цепляюсь за них, крепко сжимая. — Я тоже сирота. Это признание приводит меня в чувство и я делаю глубокий вдох, возвращаясь к Максу. — Расскажешь? — тихонько прошу я, смотря на него исподлобья. Я не собиралась лезть в душу, но эта схожесть протягивается меж нами тонкой нитью, и мне хочется завязать ее крохотным узелком, чтобы не порвалась. — Мать умерла при родах, — будничным тоном отвечает он, откладывая в сторону папку. — У бабки был выбор, кого спасти, и она выбрала меня, потому что я был с Даром. Отца не знал никогда. Говорили, он моряк дальнего плавания, но так про любого сдохшего в канаве пьяницу говорят, чтоб ребенка не расстраивать. — А потом? — шепчу я, не выпуская его руки. — Бабка померла два года назад, — продолжает Макс и поглаживает мое запястье большим пальцем. — Я собрал вещи и свалил из деревни. Там мне жизни не было бы. — Почему? — я прикусываю губу до крови и осознаю это только когда на языке отпечатывается неприятный металлический привкус. — А ты бы смогла жить в месте, где каждый второй считает тебя отродьем дьявола, а каждый третий бросается с кулаками, едва завидев на горизонте? В деревнях нравы суровые, там колдовства не терпят, только если оно не приносит тебе горы золота или не спасает от внезапной смерти. А что такое магия ты и сама знаешь. Это вещь тонкая, не про выгоду или спасение. Скорее про цену, которую ты платишь каждый раз, зажигая свечу. Люди неспособны такое понять. Им кажется, если ты колдун, ты можешь все. Я молча киваю, отпуская его ладонь. На нас с Викой тоже косятся, стоит нам выйти вдвоем на рынок или просто прогуляться. Не подходят, но опасаются издалека. Наследницы Клана, что потерял все со смертью старших. Да еще и ведьмы. Не знаю, удастся ли нам когда-то вернуть власть в свои руки и удерживать ее, как Маргарита. Та не была обременена Даром, и вокруг нее не клубились слухи и догадки. — Понимаю. На нас, может, и не кидаются, но не доверяют. За помощью приходят только совсем отчаявшись, когда целители бессильны. — И вы помогаете? — Конечно, — я туго завязываю веревочки на папке. — А как иначе? Сила ведь дана не для собственной выгоды. Мне-то от нее ни горячо, ни холодно, а если ею не пользоваться, тебя разорвет. Так что помогаем, чем можем — зельями, заговорами, обрядами. — Я бы не помогал, — заявляет Макс. — Люди — существа неблагодарные. Принимают все, как должное, списывают чудеса на божественное, а беды — на нас. А потом еще и камень в спину бросят, если что-то пойдет не так. — Но ведь не все такие, — возражаю я. — Достаточно одного, — он смотрит куда-то мимо. — Чтобы потом больше не хотелось ни помогать, ни говорить, ни быть. — А ты пробовал? — спрашиваю я. Он качает головой с горькой, безрадостной улыбкой, и я понимаю, что пробовал. — Бабка всегда говорила, что магию может постичь только одаренный или отчаявшийся. Да и те, вылечившись, кричат о Боге, перекрывая себе пути к спасению. Нет никакого Бога, есть только энергии, которыми ты управляешь, пытаясь помочь придуркам, которые тебе даже медной монеты взамен не дадут. Мы с Викой почти никогда не берем плату за помощь. Да и приходят-то к нам только бедняки с окраин, у которых нет денег на целителей. Иногда платят продуктами — кто крынку молока притащит, кто банку меда. Нам это без надобности, но мы берем, чтобы не обидеть. Помню, как-то раз один мужик притащил пять ведер земляники. У меня на нее аллергия, а Вика вообще свежие ягоды не ест. Зато Юлик был в восторге. Попросил Еремея половину заморозить, а половину съел прямо так, даже не очищая от хвостиков. — Но мне-то ты помог, — вспоминаю я. — Почему? Он внимательно и долго смотрит на меня, а я почти слышу, как крутятся шестеренки мыслей в его голове. В какой-то другой момент я, может быть, даже засмущалась, но сейчас с интересом жду его ответ, слегка приподняв брови. — Ты — это другое, — наконец отвечает он, нашаривая самый идиотский ответ из всех возможных, и моя реакция моментально отражается на лице, заставляя его торопливо пояснить: — Не думай лишнего, принцесса. Просто ты не просила, не ныла, не обещала золотых гор. Сидела и дрожала от холода, но держалась. И не врала — ни себе, ни мне. Я такое уважаю. — Ну… я соврала про разбитую тарелку, — напоминаю я, и у него в глазах вспыхивает тень той ночи. — Технически, это не вранье. Я бы тоже незнакомцу в Полях душу открывать не стал. Мало ли чем обернется. — Слушай, я ведь тебя даже не поблагодарила, — извиняющимся тоном говорю я. — Без тебя меня и правда бы волки сожрали. Спасибо. — Спасибо на хлеб не намажешь, — коротко смеется он. — Да забей. От тебя мне ничего не надо, я сам решил тебе помочь. А вот в деревне за такую помощь вместо благодарности чаще всего прилетает по кумполу. Никаких моральных принципов, только две извилины в мозгу и два кулака. Я чуть хмурюсь, прокручивая в голове все, что слышала про таких, как он. Про деревни, где ведьм сжигали на соломе, а одаренных прятали в подвалах. — Наверное, суть не в благодарности, — осторожно говорю я, постукивая ногтем по кипе бумаг. — А в самой помощи. Надо делать это не для себя, а для других. Постичь-то они, может, и не смогут, зато тебе в карму капнет плюсик. — Карма, — хохочет Макс. — Еще про высшие вибрации расскажи. — Да перестань ты, — сержусь я. — И откуда в тебе столько злобы? — Мы во дворцах не жили и книжек про добродетель не читали. У нас добро — это если тебе в лицо не плюнули. — Ну, это твой опыт, — пожимаю я плечами, возвращаясь к бумагам. — У нас в Третьих Полях все с уважением, даже если сквозь страх. Ты вообще зачем тут? В тот раз он не ответил, но меня этот вопрос все еще гложет. Непонятно откуда взявшийся колдун, без связи с Первыми Полями, живет в избушке посреди леса и что-то там себе волшебничает. Странно это все. — Грань, — коротко отвечает Макс, откидывая со лба мешающие прядки. — С самого детства слушал от бабки, что в Полях есть Граница, отделяющая наш мир от потустороннего. И что туда можно попасть, не умирая, по собственной воле. — И зачем тебе туда? — Да низачем. Только вот в предграничной зоне много всяких странностей происходит. Хотелось поисследовать. — Нечего тут исследовать, — закатываю я глаза, скрипя карандашом по плотному картону. — Для этого надо быть в Клане. Чужаков Граница не подпустит. — Меня пускает, — задирает нос. — Она меня зовет. Но по ту сторону мне не надо. Пока что. По загривку скопом начинают бежать крупные мурашки. Таких случайностей не бывает. У нас таких любопытных, которые лезут к Грани — три центнера с гектара. Каждый год находится два-три умника, мнящих себя великими магами и пытающихся открыть переход. Мы стережем Грань, как зеницу ока, поэтому отлавливаем таких быстро, стоит им войти в предграничную зону. — И много раз ты там… исследовал? — Да почти каждую неделю хожу. Провожу простейшие ритуалы, наблюдаю за состоянием Грани, фиксирую результаты. Там все какое-то непонятное. Время по-другому идет, обереги не работают. Я песочные часы притащил, а песок начал сыпаться вверх. Каждую неделю, значит. А мы его даже не заметили. Не почувствовали. Грань не считает его чужаком, как остальных. Не знаю, хорошо это или плохо, но точно не по правилам. А все, что не по правилам, в Полях заканчивается кровью. Со стороны Дома раздаются шаги и к нам приближается Еремей. В руках — плед и корзинка для пикника. — Это что? Я ничего не просила, — удивленно говорю я, пока он расстилает плед рядом с нами. — Молодой господин распорядился, — отчеканивает он, опуская корзинку на траву. — Юлик? С чего бы это? — вот же зараза. Он никогда и ничего не делает просто так. Знает что-то. Знает и молчит. — Вот это сервис, — присвистывает ничего не подозревающий Макс, разваливаясь на пледе, и бесцеремонно влезает в корзину. — Прямо-таки королевский. А оркестра не будет? Еремей задерживает на нем взгляд чуть дольше положенного, старательно скрывая улыбку, а потом вежливо кланяется мне и исчезает. Слуги в этом Доме видят все, но всегда молчат. Хотя у них досье на нас, наверное, больше, чем Хроник у Юлика. Я заканчиваю с бумагами, пока Макс копается в корзинке. Клубника, черешня, ломти свежего белого хлеба — еще теплый, только из печи. Сыр, кусочки яблок, присыпанные корицей и две бутылки безалкогольного сидра. Я собираю все папки в ровную стопку, кладу их под дерево неподалеку, придавив небольшим камнем, чтобы не разлетелись, и возвращаюсь к нему. — Обожаю яблоки с корицей, — Макс закидывает дольку в рот и задорно хрустит, запивая сидром. — Откуда он узнал? — Да есть тут один прорицатель, — я кладу ягоду клубники на хлеб и откусываю. — Лучше не спрашивай. — Клубника с хлебом? Серьезно? Я хихикаю, облизывая пальцы, и смотрю на него почти с вызовом. — А ты попробуй. — Ну уж нет, — Макс кладет кусочек сыра поверх яблока и с аппетитом съедает под мой удивленный вздох. — В еде должно быть сочетание вкусов. Кислое, сладкое и соленое. Идеально. А ты себе живот хлебом набьешь и все. — Дважды пофиг, трижды наплевать, — самым вежливым тоном отвечаю я, отпивая сидр. — Меня так папа приучил. Мне вкусно. — Да пожалуйста, — он набирает с тарелки пригоршню черешни и ест по одной, сплевывая косточки в салфетку. — Мне же больше достанется. Мы едим ягоды, пьем сидр и болтаем о всяком. Я рассказываю Максу, как взорвала котел, в первый раз пытаясь сварить зелье от простуды, и как потом целый месяц отращивала ресницы и брови. Он травит байки про волков в лесу и про то, как однажды ночью принял местного охотника за лешего и так наложил на него заклятие “усталости”, что тот спал три дня без просыпу. Причем на дереве. Общаться с ним обо всем и ни о чем так приятно и легко, как будто мы сто лет знакомы. Не могу сказать, что у меня за всю жизнь было много друзей. Я вообще-то интроверт. Домашнее обучение, репетиторы, а вместо перемен — сбор трав и катание свечек с Юликом. Меня пытались отдать в школу, но одноклассники шарахались от юной ведьмы, как от огня, и папа забрал меня уже через месяц. Никаких дерганий за косички и прогулок после уроков в моей жизни не было. Немногочисленные подружки разбегались, стоило мне заговорить о чем-то волшебном. А с Максом все иначе. Просто и спокойно. И хочется, чтобы день не заканчивался. — И все-таки, — прищуривается он. — Что случилось той ночью, что ты сбежала из дома вся изрезанная? Я качаю головой, вспоминая перекошенное лицо Бенедикта, грустную Фаину с петлей на шее, маму и разлетевшиеся вдребезги зеркала. — Да ничего особенного. Вела ритуал Призыва Линии в Зеркальном зале и вышла из круга раньше времени. Еще и к зеркалу прикоснулась… Все и взорвалось к чертям. — Ничего особенного, говоришь, — Макс отрывает хвостик от клубники и, внимательно оглядев ягоду со всех сторон, отправляет ее в рот. — Такие ритуалы даются только магам третьего уровня. А тебе всего-то… сколько? Пятнадцать? — Да. Какие такие уровни? — не понимаю я. — Вика про такое не рассказывала. — Маги первого уровня в основном занимаются атрибутикой, односоставными зельями и простейшими заговорами, — поясняет он. — Второй уровень — несложные ритуалы на защиту, привороты, привлечение удачи, многокомпонентные зелья типа восстанавливающих или исцеляющих. Третий — призыв мертвых, продвинутое зельеварение, когда ты чувствуешь снадобье и можешь самостоятельно создавать новые формулы. Что еще? А, ну и работа с Гранью. Это высший пилотаж. — То есть ты думаешь, третьего уровня у меня нет? — Еще нет. Потенциал есть, тут не спорю, но с зельями у тебя беда. Пока ты не перестанешь подглядывать в рецепты, он и не поднимется. Хотя то, что ритуал получился и души пришли — уже знак. У меня вот такие штуки пока не получаются, — Макс допивает сидр и подбирает с тарелки последний кусочек яблока. — Мать пытался вызвать. Не вышло нихрена, бесни на себя нацеплял, еле выгнал. Зато с зельями порядок. Что угодно могу сварить и создать. — Научишь? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать. — У нас есть мастерская. И любые ингредиенты, какие захочешь. — Ну, можно попробовать, — с сомнением отзывается он, но я-то вижу — заинтересовался. Какой зельевар не захочет поработать в хорошо оборудованной мастерской? У нас там даже перегонный куб есть. И сушильная печь, и котлы разных форм и размеров. — Только, чур, без взрывов. — Да ладно, зато будем вместе без ресниц гонять! Мы продолжаем смеяться и болтать, как ни в чем ни бывало, не обращая внимания на время. Солнце понемногу клонится к закату, заливая сад невероятным золотым свечением, и Макс просит меня застыть на минутку. — Зачем? — Да подожди ты, — он вдруг встает и уходит вглубь сада. Возвращается через минуту с крупным розовым пионом и вплетает его в мои волосы. Отступает на шаг и одобрительно кивает с ужасно довольным видом. — А теперь не шевелись. Я запомню. — Что запомнишь? — цветок тяжелый, лепестки щекочут щеку и я изо всех сил пытаюсь не чихнуть. — Вот это все. Как ты выглядишь. Как падает свет. Красиво. Мои щеки становятся цвета этого дурацкого пиона и на лице расплывается абсолютно идиотская улыбка. Такой странный день. Такие странные мы. Я снова ловлю себя на мысли, что рядом с ним спокойно. — Макс, — зову я его, поправляя цветок, чтобы не упал. — А? — Не исчезай, — прошу я неожиданно для себя. Сама не знаю почему, но мысль о том, что я могу не увидеть его еще месяц, меня очень сильно расстраивает. Макс молча кивает и улыбается, взъерошивая волосы. Теплый закатный свет отражается в его глазах, превращая их из черных в медовые, с мягкими янтарными отблесками. Воздух пронизан ароматом жасмина и давленых вишен, а в высокой траве уже начинают петь сверчки. Вот бы лето не заканчивалось. — А хочешь, покажу тебе, как Грань шевелится? — предлагает он, складывая пустую посуду в корзинку. — Что? Когда? — Завтра в полночь. Только никому, — шепчет он, прижимая палец к губам. — Буду ждать тебя у ворот. Предграничная зона. Нарушение всех протоколов. Вике бы доложить, обсудить на Совете. Но я ничего не говорю. Мне хочется увидеть, как он это делает. Хочется понять, почему его не отбрасывает, как остальных. А с Викой как-нибудь потом обсудим. Наверное. — Хорошо, — во мне вспыхивает до того неведомый азарт. Вырваться из оков Дома, ворчания Вики и надоевших правил — должно быть интересно. — И как это понимать? — голос сестры прерывает наше веселье и я по привычке испуганно съеживаюсь, на что Макс реагирует с непониманием. Я только мотаю головой, подавая ему безмолвный сигнал — молчи. — Ангелина, что происходит? — Ничего, — отвечаю я, набравшись смелости. — Бумаги разобраны. У нас пикник. Что-то не так? Вика поджимает губы, оглядывая нас обоих. Ей явно хочется к чему-то придраться, но причин она не находит. Работа выполнена, с Максом она уже знакома и сама говорила мне, что он вернется, так что возмущаться сейчас будет прямо-таки идиотизмом. — Все так, — цедит она сквозь зубы, сдаваясь. — Уже поздно. Проводи гостя. — Как скажешь, — ехидничаю я и Вика наконец уходит, оставляя нас наедине. — Прости, — обращаюсь я к Максу. — Вообще-то она хорошая. Ее просто иногда заносит. — Да ничего страшного, — машет он рукой и успокаивающе касается моего плеча. — Знаешь, если б это была не твоя сестра, а моя бабка, ты бы вылетела со двора прежде, чем поняла бы, что происходит. Мы встаем и Макс помогает сложить плед и донести бумаги и корзинку до дверей. — Бывай, принцесса. Встретимся завтра, — подмигивает он и исчезает за воротами. Я смотрю ему вслед и не могу перестать улыбаться. Рука сама нащупывает прохладную поверхность жемчужины в кармане платья. Внутри словно зажгли какую-то давно погасшую лампочку, что теперь освещает все вокруг и меня саму. И мне это очень нравится.