Тринадцатый час

Мин ачуландым бүген

Бичура булып күрдең

Гафу ит мине, бәгърем

Гафу ит мине, бәгърем Рәнҗетмәсәң – рәнҗетмәмен

Бу – бик гади кагыйдә

Ерактан гына соклан син

Хөрмәт сүзен белмәсәң Кыз, кыз, кыз бала Идәннәрне кыздыра Кискен телләре ерта Күңелеңне кызганмыйча

Defne, Beku, lunami — Qyzlar

я же кто-то другой

другого цвета даже

я же кто-то другой

другого цвета даже

я же тысячу лет заглядывала внутрь

тысячу лет не помню светлых утр

кто из нас прав, рассудит позже время

я же пока пытаюсь вспомнить

свое имя, каким меня кричала мама

ночью, когда ее любви не стало

я до сих пор помню этот ужас

только потом стало только хуже

Земфира — мама

До полуночи осталось полчаса. Все давно спят. Я меряю шагами комнату, хожу из угла в угол и никак не могу успокоиться. Даже представлять не хочется, какой нагоняй устроит мне Вика, если узнает, что мы натворили. Иногда мне очень хочется, чтобы она наконец вспомнила о том, что мне надо взрослеть, а не сидеть вечно под ее крылышком, как цыпленок. Меня сложно назвать примерным ребенком, но и она не сахар. Как я вообще должна стать Главой, если злющая сестрица постоянно дышит мне в затылок, контролируя каждый шаг? Можно закопать все ямы на пути человека, а можно научить его вылезать из них. Вику с лопатой надо остановить. Пусть даже таким идиотским способом, как побег из дома посреди ночи. Уже второй, кстати — я усмехаюсь, вспоминая ту ночь в Полях. Не могу сказать, что тот побег что-то сильно изменил, но он точно посеял в Вике рациональное зерно. Совсем крохотное, конечно, размером с маковое. Но все же посеял. Я пойду этой ночью к Грани и будь, что будет. Лучше уж набить шишки на своих решениях, чем жить по чужому сценарию. Не хочу, чтобы Викочка вылепила из меня послушную куклу с хлопающими глазками. Странно, что я это понимаю, а она нет. Хотя, может, и понимает, но не может ничего с этим поделать — огромная ответственность упала на ее плечи слишком рано, и она пытается сделать все, чтобы удержать ее и нас всех. Я подхожу к камину и открываю стоящую на полочке резную шкатулку. Там, среди остальных украшений, лежит кулон с маминой фотографией. Достаю его, пару секунд кручу в пальцах, разглядывая фото, и все-таки надеваю на шею. Хочу, чтобы она была со мной этой ночью. Минутная стрелка постепенно приближается к двенадцати. Я открываю шкаф и с сомнением перебираю свои совсем неподходящие для побега наряды. Одних только платьев штук тридцать — и нафига мне столько? Длинные, короткие, из хлопка, льна, шерсти и кашемира, разных цветов и фасонов. Выбор наконец падает на плотный льняной сарафан черного цвета длиной до щиколоток. Спина и плечи открытые, но их можно прикрыть рубашкой, а юбка свободная, если вдруг придется бежать — не запутается вокруг ног. Быстро переодеваюсь, завязываю рубашку узлом на талии, кручусь у зеркала. Вроде неплохо. На ноги надеваю туфли на плоском ходу из мягкой кожи. Придирчиво разглядываю лицо — вчерашний прыщик на щеке почти прошел, если распустить волосы, то его совсем не будет видно. Ловлю себя на мысли, что слишком уж расфуфыриваюсь. Не на свидание же я иду, в конце концов. Или все-таки?... Часы бьют двенадцать и я подпрыгиваю от неожиданности. Нужно идти. Хватаю сумку и на цыпочках выхожу в коридор. Прохожу мимо комнат Вики и Юлика, почти не дыша, осторожно спускаюсь по лестнице и как можно тише выбираюсь из дома, плотно прикрывая за собой дверь, чтобы не стукнула. Пересекаю двор и подбегаю к воротам — Макс уже стоит снаружи и машет мне рукой. Как хорошо, что Еремей смазал петли калитки! Совсем не скрипит. — Привет! — губы сами собой расплываются в улыбке и я делаю аккуратный вдох носом, чтобы немножко успокоиться. — Привет, принцесса, — лениво кидает он, как обычно расслабленный и слегка надменный. Хотя, когда это успело превратиться в “как обычно”? Я одергиваю себя и сдержанно киваю, напуская равнодушный вид. — Готова к чудесам? — Всегда готова, — я поправляю лямку сумки на плече. К Границе с пустыми руками мы не ездим. Вика приучила всегда брать с собой хотя бы свечи, соль и спички. — Нам идти пару километров до середины Полей, а там нас перехватят, — сообщает Макс, окинув меня быстрым взглядом. — Зря ты платье нацепила. — Кто перехватит? И что не так с платьем? — Ты до Границы пешком собираешься топать? Знакомый лошадь одолжил. — Платье — не проблема, — я подмигиваю ему, усмехаясь одним уголком губ. Пусть думает, что хочет. — А у принцесс вообще бывают проблемы? Пойдем, — Макс протягивает мне руку и я, секунду подумав, все же беру ее. — Может, ты хоть иногда будешь звать меня по имени? Ну, для разнообразия. — Может, — отвечает Макс, не глядя на меня. У меня уже нет никаких сил вздыхать и закатывать глаза, поэтому я просто молча иду за ним, оглядываясь на Дом. Окна не горят. Никто ничего не заметил.

***

Макс ведет меня так уверенно, словно это он родился в Полях, а не я. Знает каждую ямку и кочку, обходит колючие кусты, которые могут зацепиться за мое платье, и не выпускает мою ладонь. Я стараюсь не отставать, хотя мысли тянут меня назад, как волна, что набежала, и теперь стремится обратно в море. Странно все это — ночь, Поля, мы, даже лошадь. Особенно лошадь. Позаботился ведь, не поленился, хотя я бы и пешком дошла. Дорогу знаю, не впервой. Мне нравится, что он не болтает лишнего. Молчание становится чем-то вроде оберега и совсем не тяготит. Кажется, что если мы начнем болтать, все рассыплется. Ночь станет просто ночью, дорога — просто дорогой, а мы — двумя подростками, сбежавшими из дома из-за какой-то глупости. Тишина делает все происходящее настоящим. — Сумка не тяжелая? Давай понесу! — он нарушает молчание внезапным предложением. — Я… да нет… ну ладно, — вот что мне сделать, чтобы перестать краснеть? Надеюсь только на окружающую нас темноту и протягиваю ему сумку, которую он вешает поверх своей. Она совсем легкая, но мне очень приятно. Так приятно, что по кончикам пальцев бежит щекотка и я крепко сжимаю кулаки, пытаясь ее прогнать. Ничего особенного. Мы просто идем по Полю. Он всего лишь предложил понести сумку. Не думай лишнего, — уговариваю я себя, а он снова тянет мне руку и я беру ее с самым безразличным выражением лица. Просто чтобы не упасть, если вдруг споткнусь. Просто так удобнее. Справа маячит роща, где я однажды заблудилась на целый день, и меня искали с собаками. Папа принес меня домой на руках, не сказав ни слова, а потом я подслушала, как он ругал Вику, на чем свет стоит. В принципе, нет ничего удивительного в том, что она так сильно обо мне печется. Но как же хочется, чтобы она наконец отпустила… И для себя, и для меня. — Ты точно знаешь куда идти? — не выдерживаю я, перешагивая через очередной муравейник. — Ты мне не доверяешь? — вот же жук. — Нет… точнее, да… ой, иди на фиг! — восклицаю я, отцепляя от подола прилипший репейник. — Долго еще? — Почти дошли, — Макс оглядывается на меня и подцепляет с платья еще один колючий комок, отбрасывая его в сторону. Я притормаживаю, различая в ночной тишине шумное лошадиное фырканье. Из темноты выныривает силуэт и направляется к нам. Пришли. — Здорово, — какой-то парень протягивает руку Максу. — Нормально добрались? — Да, порядок, — отвечает он, забирая у него поводья. — Кормить надо? — Не, она перед выходом поела. Если водички дадите в пути — будет отлично. Я неслышно отхожу от них, приближаясь к лошади. Статная красавица с шелковистой гривой, серая в яблоках. Моя любимая расцветка. Я осторожно касаюсь ее морды и легко дую в ноздри. Она фырчит и качает головой, кося на меня умным глазом. Жаль, нет морковки или хлеба на угощение. Я веду рукой от носа вверх по морде и дальше к шее, поглаживая и приговариваю: — Хорошая девочка… красивая девочка… Как тебя зовут? — Мара, — парнишка наблюдает за мной со стороны. — А ты умеешь с лошадьми обращаться. Держи, — он вынимает из котомки на поясе кусок хлеба и я протягиваю лошади раскрытую ладонь с угощением. Она шумно обнюхивает хлеб и берет его мягкими, теплыми губами, чуть шурша. Я почти забыла это ощущение. Я очень любила наших лошадей — Дымку, Вереска и Веточку. Долго плакала, когда Вика решила их продать после папиной смерти, но деваться было некуда — нам нужны были деньги, чтобы выжить. Не на колбасу же было их пускать. Сейчас, когда фабрики работают без перебоев, принося прибыль, она задумалась о том, чтобы купить новых — все-таки нам приходится выбираться в Поля, посещать предграничную зону, а пешком это делать очень неудобно. Вот вернусь и упрошу ее купить коняшку. Очень уж хочется покататься. У меня даже экипировка есть, хотя я и в платье галопом проедусь без всяких проблем. — Все, ребят, бывайте, — парень машет нам рукой. — Макс, жду завтра вечером у старой мельницы. — Подожди! Как тебя зовут? — останавливаю его я. Сама не знаю, зачем мне это знание, но не спросить кажется невежливым. — Тимошка я, — он так заразительно улыбается, что я тоже не выдерживаю. Макс за спиной недовольно кряхтит. Дурак. — А я Ангелина, — тяну ему руку и он тепло пожимает ее. — Приятно познакомиться. Тимошка коротко кланяется и уходит в сторону леса, а мы остаемся вдвоем. — Обряд вежливости завершен? Можем ехать? — недовольно спрашивает Макс, а у меня глаза лезут на лоб. Это еще что такое? — А ну прекрати, — требую я, хмуря брови. — Поводок тут на лошади, а не на мне. Он молча сверлит меня сердитым взглядом, но того, кто живет с Викочкой уже пятнадцать лет, таким не проймешь. — Ты что, ревнуешь?! — наконец доходит до меня и меня начинает распирать дикий хохот. — Вот еще! — вспыхивает Макс, дергая меня за руку. — Садись давай, принцесса. Ночь не ждет. Я не могу перестать смеяться. Даже в седло залезть не могу. Макс глухо рычит и подталкивает меня, помогая взобраться наверх, а сам садится за мной, натягивая поводья и пуская лошадь тихим шагом. Седло, кстати, удобное. Почти такое же, как было у Веточки. Краем глаза замечаю, что Макс даже ноги в стремена не вставил. Новичок. — Да хватит ржать, — возмущается он мне прямо на ухо. — Если свалишься, я тебя по частям собирать не буду. — Я свалюсь? — становится еще смешнее. Он и правда не понимает. Я расправляю юбку, устраиваясь поудобнее. — Уверен? — Ты же у нас принцесса. Тебе бы по аллее на пони, а не по Полям в седле. Особенно в платье. — Вот так, значит? Ну, я тебе покажу принцессу! Я резко выхватываю поводья из его рук, ступнями ловлю стремена и пришпориваю лошадь. Та рвется в галоп — мое тело резко клонится вперед, бедра ловят ритм и мышцы под коленями мгновенно вспоминают забытое движение. Макс обеими руками вцепляется в мою талию с громким криком, а я продолжаю смеяться, ощущая, как ветер хлещет по щекам, путается в волосах, тащит за подол — и мне от этого только веселее. Знай, что такое настоящая ведьма! — Держись! — кричу я, натягивая ремни, и направляю лошадь в сторону Границы. — Доедем с ветерком! Да, такого он явно не ожидал. Уж точно не от принцессы, что сидит на траве в слезах с порезанным лицом и стеклом в ботинках. Что поделать, я полна сюрпризов. Сквозь смех до меня все же потихоньку доходит мысль — я ему нравлюсь. Сердце глупо подпрыгивает, как в детстве, когда я впервые села в седло. И хотя вокруг только ветер и орущий Макс, я чувствую, как во мне что-то сдвигается. — По…по…помедленнее, — заикаясь, проговаривает Макс, стуча зубами. — Ты сумасшедшая! — Ну извините, — отвечаю я, крепко сжимая круп коленями. — Нечего было обзываться! Он стукается носом о мое плечо и тихо стонет, закрывая глаза. Что он вообще себе думал? Что мы поедем тихой рысью и доберемся до Грани к утру? Водопад с дамбой понемногу приближается и я уже слышу шум воды. — Мы рядом! — я оборачиваюсь и смотрю на него, позеленевшего, крепко вцепившегося в мою талию. — Все нормально? — Д…д…да, — отвечает Макс, а на его лице такой испуг, что я сама начинаю переживать. Может, не стоило прям так… Хотя, когда еще выдастся возможность так классно покататься? Еще несколько минут и пытка для Макса заканчивается. Я легко спрыгиваю на землю и протягиваю ему руку. Он отказывается и слезает сам, слегка пошатываясь. Пока он пытается восстановить равновесие, я привязываю Мару к одиноко торчащему в Поле сухому дереву и поглаживаю ее по шее. Хорошая девочка. Терпеливая. — Эй, ну ты чего? — я трогаю его за плечо и он резко отстраняется. — Хотела тебя удивить. Получилось? — Ну не так же! — выдыхает он, скидывая обе сумки на землю. На лице отражается страх вперемешку с восхищением. — Ты что, в скачках участвовала? — Нет, меня по возрасту не допустили… — сетую я, а он машет руками и садится на траву, пытаясь отдышаться. — Может, водички? Макс молча вынимает из своей сумки стеклянную бутылку с водой и выпивает ее большими глотками. — Ну что, идем? — я нетерпеливо трясу его за плечо. — Ага… Идем, — он выдыхает, но остается на месте, и только теперь я замечаю, как дрожат его руки. Становится немножко стыдно — и зачем было пугать человека? Такие поездки может выдержать только профессионал. — Прости, пожалуйста, — искренне извиняюсь я, смотря ему прямо в глаза. — Я очень скучала по скачкам. Даже не подумала, что тебе будет некомфортно. — Комфорт? Да я чуть с лошади не улетел! — взрывается он, поднимаясь и отряхивая брюки. — Ты вообще в себе? Я думал, у меня печень в ухо вылетит! Я усмехаюсь, но ничего не отвечаю. Пусть сначала придет в себя. Он что-то бурчит про сумасшедших ведьм, поднимает с земли сумки, перекидывая ремешки через плечо. Только после этого подходит ко мне и коротко кивает, мол, пошли. До Грани уже рукой подать. Я чувствую ее кожей и всем своим колдовским нутром, что реагирует на приближение холодком по спине. Не люблю это место, хоть и бываю тут часто. По долгу службы, как сказал бы Юлик. — Вот тут, — Макс останавливается и опускает наши сумки на траву. — Дальше я бы не лез, и тебе не советую. И снова этот покровительственный тон. Я понимаю, что Макс и не подозревает о том, что с Гранью я знакома с самого детства и прекрасно знаю, где она начинается, как ведет себя в разные моменты, с какой стороны к ней лучше приближаться и в какой точке Поля лучше всего остановиться. Решаю не смущать его и улыбаюсь уголками губ, пока он вынимает спички и бродит вокруг в поисках сухих веточек для костра. Он то исчезает в темноте, то вновь появляется, и наконец возвращается ко мне с охапкой хвороста. Я спокойно сижу на траве, скручивая между собой принесенные свечки. — Это что? Зачем? — хмурится он, выкладывая ветки аккуратным вигвамом. — Скрутка, — спокойно отвечаю я, не отвлекаясь от процесса, и тихонько нашептываю на свечи защитные формулы. — Защитная. — Городские причуды, — Макс чиркает спичкой, поджигая кусок бересты, и просовывает его между веток. — Рядом с Гранью такие фокусы не проходят. — Как скажешь, — я поднимаю руки, сдаваясь, но ничем не выдаю свою осведомленность. — Тебе-то лучше знать. Но я все же покручу, если ты не против. — Да крути, конечно, — огонь понемногу занимается, начиная поедать веточки с вкусным хрустом. — Может еще круг солью начертишь? — Начерчу, — киваю я, нашаривая в сумке мешочек. — А ты технику безопасности презираешь из принципа или…? — Да какая безопасность рядом с Границей? Тут только сесть и молиться, чтоб не шарахнуло. Вот же идиот. Ходит сюда каждую неделю и даже не пытается себя защитить. Удивительно, как его не “шарахнуло” до сих пор. Хотя Грань штука опасная и непредсказуемая, но подчиняется тем же правилам, что все остальное. Защищать себя в таком месте не то что можно, а нужно. Эти основы Вика мне вдолбила на первом же уроке. — Делай по-своему, — вздыхает он, следя за тем, как я осторожно рассыпаю соль вокруг костра. — А я на стреме постою. Сдерживать смех становится все сложнее и я прикусываю щеку изнутри, прячась за распущенными волосами. Мальчишки ужасно смешны в своих стремлениях выпендриться. Даже после того, как девчонка с хохотом пронеслась галопом через Поля. Круг замкнут, и я расставляю пять зажженных свечей, не беспокоясь о пламени. Просто так в этом месте они не погаснут, даже от ветра. Вот если погаснут — тогда пиши пропало. Мы садимся возле костра и молча смотрим на огонь. В мои мысли понемножку прокрадывается мысль о том, что позвал он меня явно не на пейзаж полюбоваться. Грань, вообще-то, всегда шевелится. Но, наверное, он не в курсе, что я это и без него знаю. — Зачем мы тут? — решаю бить прямо в лоб, без сантиментов. — На самом деле. Он молчит и крутит в руке тонкую палочку, не смотря на меня. Ломает пополам, сует в огонь, наблюдая, как она загорается. Я не отрываю от него взгляда. — Я ритуал хочу провести, — словно нехотя признается он. — Но моих сил не хватит. Ты почти до третьего уровня дотянулась. Вместе у нас бы получилось. Ну, естественно. Разве у таких персонажей бывает что-то просто так. Я даже немножко злюсь, но потом вспоминаю о том, что он пообещал научить меня варить зелья. Зуб за зуб, почему бы и нет? — Какой ритуал? — я вытаскиваю резинку и собираю волосы в хвост. С распущенными, да еще и у костра — Вика бы точно начала ругаться. — Возвращение воспоминаний, — он словно оживает и смотрит на меня с азартом. В его темных глазах отражаются язычки пламени. — Я ни разу не видел свою мать. По сути, мы существовали одновременно в этом мире в один момент времени — только когда она меня рожала. И я хочу этот момент увидеть. А ты почти не помнишь свою — значит, у тебя тоже есть возможность увидеть одно воспоминание из детства, про которое ты забыла. — Ого, — а вот это уже интересно. — Я про такое даже не слышала. — Это забытая практика, — поясняет Макс. — В современных книгах про такое давно не пишут. Штука опасная, потому что это не просто вызов души в зеркало или ментальная связь, а полное погружение. Ты проживешь воспоминание так, как будто оно происходит с тобой наяву — с физическими ощущениями, запахами и звуками. Единственное, что будет притуплено — это эмоции. — Эмоции? Почему? — Потому что психика не выдержит, — тихо говорит он. — Наш мозг так устроен, что не может в таком состоянии отличить эмоции тебя настоящего от тебя прошлого. Смешение, вспышка, взрыв — и ты овощ. Конечно, ты не полностью отрешен, ты можешь отличить страх от спокойствия или любовь от ненависти, но ты не проживаешь эти эмоции так, как проживал бы их в реальности. Просто… замечаешь их. Соглашаешься с ними. Вот тут страшно, тут хорошо, тут грустно. Понимаешь? — А опасность-то в чем? — легкомысленно спрашиваю я, протягивая руки к костру. — Ну погрузился, посмотрел, вылез. — А если не вылез? — усмехается Макс, взъерошивая волосы. — Если тебе в воспоминании сломали руку — ты это почувствуешь. С хрустом, болью и разорванными тканями. Мозг не отличит, что это “воспоминание”. Для него это происходит с тобой прямо сейчас. Он поднимает на меня серьезные глаза. — Сердце может не выдержать. Можешь захлебнуться, если в том моменте тонул. Перегрузка — и все, выключишься. Кома, инсульт, психоз. Был случай, девочка застряла в моменте смерти матери. Полгода не разговаривала, просто качалась на кровати. Поняла, да? Я не сразу осознаю, что, кажется, перестала дышать, вцепившись обеими руками в подол платья. Да так, что костяшки побелели. Но, черт возьми… Увидеть маму еще хоть один раз — за такое я бы свою душу продала, не задумываясь. Вспоминаю разбитые зеркала и мысленно проклинаю себя за несдержанность. Могла ведь остаться в кругу и потом призывать ее еще… Идиотка. — Звучит, как психушка, — сдавленным голосом отвечаю я, подперев подбородок рукой, чтобы не дрожал. — А какое воспоминание я увижу? — Мы не можем выбрать воспоминание, которое будем проживать, а значит, там может быть все, что угодно. Можно лишь задать направление. Например, с кем должно быть связано то воспоминание, которое ты возвращаешь. В нашем случае нужно что-то от покойника. Я морщусь от этого слова, которое совсем не хочется применять к моей маме, но все же снимаю с шеи кулон с фотографией. — Подойдет? — я нажимаю на защелку и раскрываю створки. Макс смотрит на фото и улыбается. — Ты смешная. И милая. И очень похожа на маму. К глазам подступают слезы. Мне этого никогда никто не говорил. Ни Вика, ни папа. И я до сих пор не понимаю, зачем это от меня скрывали. — Да, наверное… Так что делать-то надо? — я быстро-быстро моргаю, чтобы слезы не потекли. — Для начала взять в руку вещь-проводник. Или якорь, зови как хочешь. — А у тебя какая вещь? — интересуюсь я, чуть наклоняясь в его сторону. — Осколок кости. Бедренной, — он извлекает из своей холщовой сумки небольшую коробочку. Описать мою реакцию словами сложно, но лицо мое явно исказилось от шока. — Что? — С костями работают только… — я осекаюсь, пытаясь подобрать слова. — Говори уже, — нетерпеливо говорит Макс, извлекая кость из коробки. — Ну… некромаги, — мне становится неуютно и я вся съеживаюсь от отвращения, смотря на пожелтевший от времени костяной осколок. — Ты ее что, прям из могилы… — Нет, — перебивает он меня. — Из урны. Я чернокнижник, а не некромаг. В могилах не сплю, мышиные кишки не ем, мертвых котят не оживляю. Просто есть у этих ребят неплохие фишечки, так почему бы не воспользоваться? Кость — это всего лишь хранитель информации, как кровь или волосы. — Кровь — это жизнь. У живого человека кость ты не заберешь. Неправильно это как-то, — я поджимаю губы, с неуверенностью косясь на Макса. — Слушай, я рос с бабкой-чернокнижницей, которая без зазрения совести выбрала дар вместо дочери. Чего ты ждала? Розовых лепестков? Бабочек и хороводов? — Ну уж точно не костей! — восклицаю я, крепко держа мамин кулон. — Может, этот твой ритуал нас вообще расплющит тут? — Не расплющит, если будешь держаться за якорь и не вздумаешь вырываться, — начинает злиться Макс. — Ты хочешь ее увидеть или нет? Я стискиваю зубы, кулаки, все что можно, но все равно киваю. Потому что я правда хочу ее увидеть. Даже если мне противно, как он это подает. — Дальше что? — Нужно сесть спина к спине и держаться за руки. Важно правильно дышать — одновременно, в унисон. Не просто сидеть рука в руке, а почувствовать друг друга. Почувствовать силу и объединить ее, — терпеливо продолжает объяснять Макс, покручивая косточку в пальцах. — Только твоей или только моей силы не хватит. Надо вместе. И не отпускать. До самого конца. — Запомнила. Это все? — Какая же ты торопыга, — морщится он. — Неудивительно, что зеркала у тебя взорвались. Ритуалы не любят спешки. Дальше надо прочесть формулу вызова, только одновременно и единожды, без повторений, — он выковыривает из кармана смятый клочок бумаги и протягивает мне. Я наклоняюсь к костру, пытаясь прочесть его каракули. — Ну, хоть резаться не придется, — я пытаюсь утешить саму себя, хотя это не особо срабатывает. Мне страшно. Но отступать некуда. Макс встает и подает мне руку, помогая подняться. Мы отходим от костра и устраиваемся на траве ближе к краю круга, между свечами. Спина к спине. Он находит мою руку и крепко сжимает ее, не говоря ни слова. Я сжимаю в ответ. Сухая трава впивается в коленки, позвоночник ноет от напряжения, а между лопаток стекает капелька холодного пота. Я стараюсь подстроиться под шумное и размеренное дыхание Макса, поймать общую волну. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Его спина горячая и немного сутулая. Появляется странное ощущение, будто мы медленно срастаемся в одно неуклюжее, но живое и дышащее существо. Один ритм, одна цель. Я переплетаю его пальцы со своими, а другой рукой крепко держу кулон. По телу пробегает легкая щекотка, которая нарастает с каждой секундой, превращаясь в глухой, колючий ток, бегущий по венам снизу вверх. Он возвращается обратно и снова поднимается. Спина Макса ненадолго напрягается и снова расслабляется. Получилось. Я чувствую себя и его, Поле вокруг, костер, свечи, дрожащую неподалеку Грань и нашу общую силу, и это не похоже ни на что. Мы — один тугой, пульсирующий узел, связанный намерением. Сила собирается в нас медленно и неотвратимо, делая нас единым сосудом. Если он чувствует то же, что и я — значит, мы готовы. — Vocare memorem per noctem et ignem, Per sanguinem, per umbram, per cordis signum. Aperi viam, ostende unam, Illam quae perdita, illam quae mea. Наши, казалось бы, тихие голоса вдруг взлетают до небес, разносясь по Полю и возвращаясь к нам эхом. Кулон пульсирует в ладони, как маленькое сердце. Я закрываю глаза.

***

— Спи, моя птица, в окошке темно, Северный ветер поднимет крыло. Твой сон охраняют огонь и вода — Пускай не коснутся тебя холода. Голос. Голос, который я не знаю, но у меня от него бегут мурашки по всему телу. Колыбельная — наша, северная — звучит так нежно и красиво, что хочется плакать. — Спи, моя дочка, закрой свои сны, Тени уйдут до прихода весны. Пусть вьюга укроет плечи твои, Пусть сила моя будет в твоей крови. Я вижу комнату. Кажется, это моя, но такой я ее совсем не помню. Легкие светло-голубые занавески, маленькая кроватка, застеленная розовым одеяльцем, комод и небольшой стол с детским стульчиком. Повсюду раскиданы игрушки — куклы, кубики, в углу валяется мяч, а возле подушки лежит плюшевый мишка. В последний раз я видела его на чердаке. У окна стоит темноволосая женщина с ребенком на руках и медленно покачивается из стороны в сторону, продолжая петь. На ее шее поблескивает тонкая цепочка с серебряным кулоном. — Спи, моя звездочка, свечи горят, Тот, кто ушел, не вернется назад. Имя твое — моя светлая нить, Песню услышь и сумей не забыть. Мама. И я. Такие теплые руки. Она прижимает меня к себе, утыкаясь носом в мою макушку, и целует. Я чувствую этот поцелуй сквозь сон и пытаюсь покрепче обнять ее за шею, но тело слабеет, сдаваясь сну. Я чувствую аромат черных лилий. Я чувствую ее. — Спи, Ангелочек, ночь на дворе Месяц растает в пришедшей заре Сон твой не тронет ни зверь, ни беда — Мамина сила с тобой навсегда. В груди разливается тепло, которое не объяснить. Наверное, это и есть память. И голос. Голос, который я не знала. Теперь знаю. И буду хранить.

***

Темно. Ощущения такие, словно я в воде, только вокруг что-то давит, пульсирует и сжимается. Жарко и тесно. Я не дышу в прямом смысле, но при этом воздуха все равно не хватает. Все вокруг вибрирует. Я как будто в какой-то капсуле, и эта капсула кричит, а я не могу заткнуть уши. Сквозь эту воду пробивается до ужаса, до мурашек знакомый голос. — Ну давай, давай! Терпи, чего разоралась! Все как-то странно качается и что-то рядом прерывисто, глухо стучит. Очень хочется вдохнуть, но не получается. Окружающая меня темнота снова сжимается и давит, давит, давит. Куда-то наружу. — Нагуляла байстрюка, зараза такая, на материну голову? Хорош орать! Че ж так не орала, когда ноги раздвигала перед этим засранцем, а? Я задыхаюсь. Мне надо отсюда выбраться. Любой ценой. Давление усиливается, но ничего больше не происходит. Капсула вокруг снова начинает вибрировать. — Вот же сученок, задницей лезет. Не визжи ты, дура, щас все соседи сбегутся! За что ж мне такое наказание… Снова качает. Что-то вцепляется в меня. Кажется, в ногу. Не понимаю, есть ли у меня вообще ноги. Не понимаю, что я или кто. Понимаю только, что меня тянут. — Кровищи-то, кровищи! Шалава, ты у меня эти простыни отстирывать будешь до посинения! Стук рядом ускоряется, разгоняясь, и я понимаю, что это сердце. Мамино сердце. Меня тащат наружу. Становится страшно. Я хочу остаться с ней, но ничего не могу сделать. — Ну, вылезай давай, сукин ты сын! Меня снова тянут. Что-то в теле ломается с тихим щелчком. Боль. Резкая, пронзительная, затмевающая все остальное. Нутро жжет так, словно меня раскаленной спицей проткнули. Я не понимаю, что болит и где. Просто горю. Тело сжимает и будто протягивает сквозь игольное ушко, как нитку. Скользко. Все еще больно. Секунда, другая, третья… Тишина. Холод медленно заворачивается внутрь, заползает под кожу, гасит остатки тепла. Сердце исчезает последним. Я больше не слышу маму. — Ключицу сломал, что ли? Дышишь хоть или слабак, как и матушка твоя непутевая? Все какое-то тихое и громкое одновременно. Я чувствую боль и холод. Чувствую, как куда-то взлетаю. Как тело обжигает от резкого удара. Закричать не получается. Вообще ничего не получается — ни вдохнуть, ни крикнуть, ни пошевелиться. — Ах ты, щенок! Не смей подыхать! Да твою ж мать… Цепкие, сухие руки держат меня. Ощущение омерзительное. Хочется обратно в тепло — туда, где стучит сердце. Ее сердце. — Да откуда ж в тебе столько крови-то? Смотри на меня! Смотри, дура, не засыпай! Кладет меня на какие-то сырые тряпки, рычит. Сухая, грубая рука касается моего лба. — Да чтоб тебя… Разродилась колдунякой ты, Даринка. До тошноты знакомый голос мечется. Я слышу звук шагов, кто-то бегает туда-сюда, возвращается ко мне, снова кладет руку на лоб и замирает — пытается решить. Кислое, противное дыхание так близко. Рваное, резкое. Выдох. — Прости, дочь. Я не могу. Не тебя… Черт бы тебя побрал! Жесткие, заскорузлые пальцы оказываются у меня во рту. Мерзко шевелятся, цепляются за язык, проникают в горло, как будто пытаются что-то выковырять. Меня выворачивает. Горло сжимается, все внутри слипается, в нос ударяет кислый запах. Я не могу сглотнуть, не могу вдохнуть. Хочется заорать, но рот забит, и воздух царапает изнутри. — Будешь жить, сукин ты сын. Будешь. Хрен ты мне сдохнешь, понял? Я снова взлетаю и чувствую новый удар. Вдыхаю. И начинаю кричать.